Тайная жизнь гаремов

ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ ГАРЕМА — «ЖЕНСКИЙ КОРАН» (ПЕРСИЯ)

Персидская монархия просуществовала более 2500 лет, и ее властители имели гаремы, поражающие количеством своих обитательниц. Именно в эпоху персидских царей династии Сасанидов получили наибольшее распространение «классические» гаремы», и самый крупный из них был у царя Хосрова I (531–579), где, по некоторым сведениям, находилось около 1200 женщин. Но в 651 году империя Сасанидов была завоевана мусульманами, и персы приняли ислам, ограничивший количество жен (но не наложниц) до четырех.

Особенностью брака, заключаемого в Персии мусульманами-шиитами[15], являлось его деление на постоянный и временный (мут'а), когда заключался контракт с женщиной «отдававшей страсть свою на служение такому-то за сумму такую-то, на срок такой-то».

Срок контракта мог длиться от нескольких часов до девяноста девяти лет, и объясняли происхождение этого обычая воинственным нравом жителей страны, часто отправлявшихся в длительные походы. «Постоянных» жен из гаремов было не принято брать с собой, и темпераментные персы заводили себе на чужбине временных. Иногда этим обычаем пользовались путешественники-европейцы, и в каждом крупном городе имелся неиссякаемый «запас» жен на временное выданье.

Временные жены (сига) пользовались меньшими правами, чем постоянные (агда), и их количество, в отличие от последних, не ограничивалось четырьмя. Мут'а был удобен как для бедняков, позволяя им не тратиться на свадьбу и вознаграждение (махр), так и для богатых, давая возможность пополнять свои гаремы не только невольницами, но и свободными девушками из бедных семей. Возможностью устроить свою жизнь с помощью временного брака пользовались и женщины, которым трудно было вступить в постоянный союз: разведенные, вдовы и перезрелые по персидским понятиям девы.

Затворничество женщин было распространено в основном в знатных, аристократических семьях, так же, впрочем, как и многоженство, которое являлось привилегией богатых, способных достойно обеспечить своих женщин и рожденных от них детей. Рабство, существовавшее в Персии очень долго, пополняло гаремы неограниченным числом невольниц, чье сожительство с господином считалось законным. Были законными и рожденные от него дети, и старший из сыновей наследовал половину имущества, независимо от того, рабыня его мать или законная жена.

Невольницы, не обладая правами жен, получали их (но ограниченными), если от связи с хозяином рождался ребенок. Пока были живы дети рабыни от господина, она именовалась «умм валад», мать ребенка, и не могла быть продана другому владельцу, а после смерти хозяина получала свободу. Сыновья и дочери от этих союзов были свободны, и происхождение от рабыни-христианки в дальнейшем никак не влияло на их положение в обществе и авторитет. Хозяин, предварительно даровав своей невольнице свободу, мог осчастливить ее законным браком.

Для многочисленных обитательниц гаремов знати строились дворцовые комплексы с тенистыми садами, просторными банями, бассейнами и хозяйственными помещениями. В распоряжении женщин находился большой штат прислуги, а распоряжались всем этим огромным хозяйством евнухи, функции которых были чрезвычайно разнообразны и включали в себя управление всеми делами дома (дворца). В руках евнухов находились ключи от кладовых, через них проводилась закупка всех необходимых товаров, они вели бухгалтерию своего господина, ведали его казной, управляли прислугой и выполняли поручения (в том числе и самые интимные), а также охраняли его жен и наблюдали за их добродетелью.

Евнухи играли важную роль и при дворе шаха, и насколько страшны могли быть эти скопцы, свидетельствует судьба грозного Ага-Мохаммед-шаха, проведшего всю свою жизнь в войне и основавшего династию Каджаров[16].

О жестокости этого евнуха помнил сожженный им в 1795 году Тифлис (современный Тбилиси), где всем изнасилованным женщинам подрезали поджилки под правым коленом, чтобы память о бесчестии осталась на всю жизнь, а при взятии еще одного города грозный евнух приказал поставить у ворот весы. На них взвешивались выколотые у всех мужчин глаза. Ага-Мохаммед был мал ростом, сморщен и широкозад, как женщина, злопамятен, безжалостен и талантлив. От полного разгрома Грузию спасла его неожиданная и бесславная смерть. Знаменитого полководца зарезали во сне собственные слуги.

Чем знатнее был господин, тем жестче соблюдалось затворничество его женщин. Жены и наложницы аристократов могли покинуть свой дом только для посещения родственниц или следуя за своим мужем (господином) при переезде в летнюю резиденцию. Передвигаться пешком считалось для них недостойным, и свой путь они совершали на верблюдах в прикрепленных к спинам животных специальных плетеных кабинках (кеджавах).

Самым закрытым был шахский дворец, проникнуть в который могли только наиболее приближенные к властителю особы, но для родственниц и подруг его женщин двери были открыты. Наибольшим великолепием отличался дворец шаха Аббаса I (1587–1629) в Исфахане, тогдашней столице Персии и богатейшем городе Востока, население которого достигало огромной по тем временам цифры — 600 000 человек. При этом в Исфахане не наблюдалось присущей азиатским городам скученности. Он был просторен и изобиловал тенистыми парками и садами. Имелся обширный парк и в самом грандиозном дворцовом комплексе шаха, окруженном высокой стеной. Торжественным входом во дворец со стороны Шахской площади являлся портал — павильон Али-Капу. В XVII столетии этот вход считался священным, двор и аллея за ним являлись убежищем для любого преследуемого, который становился здесь неприкосновенен для всех, кроме шаха.

Персидские правители, как и все прочие мужчины, предпочитали, чтобы их жены пребывали в хорошем расположении духа. И здесь, в жилище шахов династии Сефевидов (1502–1736), под гарем была отведена большая площадь, где находилось здание, выстроенное специально для женской родни, гостившей здесь за счет государственной казны месяцами.

Развлечения были традиционными для всех гаремов, огромное внимание уделялось нарядам, украшениям и сохранению любви повелителя, чем и пытались воспользоваться торговки и знахарки, толпившиеся у отдельного входа в шахскую «святая святых». Одежда знатных персиянок была роскошна. Как и обитательницы турецкого гарема, они любили украшения и более всего ручные и ножные браслеты из жемчуга, количество которого свидетельствовало о любви мужа.

На головки с пышными кудрями, окрашенными хной, надевали маленькие шапочки. Хна была популярна, и в оранжево-желтый цвет окрашивали также ладони, ногти и подошвы. Обычай закрывать лица не был повсеместным. Наиболее тщательно закрывали свои лица горожанки среднего сословия. Крестьянки, жительницы горных селений, как правило, не делали этого.

Не пренебрегали женщины шаха и услугами знахарок, они носили весьма специфический характер и были традиционно направлены на «воспламенение чувств» в шахе. Средства для этого использовались самые разнообразные, а иногда весьма неаппетитные: мазь из мозгов летучей мыши, рысьи волосы, печенка обезьяны, совиные хребтовые кости, волчья желчь и медвежье сало.

Но ради любви повелителя женщины были готовы пойти и на большие жертвы, чем употребление омерзительных снадобий, тем паче, что от этого зависело благополучие, а нередко и жизнь их детей.

Иногда гарем использовал и самое верное средство борьбы с соперницами — яд, и именно в персидском гареме Артаксеркса II Мнемона (правил с 404 по 358 г. до н. э.) произошел случай, вошедший в историческую литературу как первое относительно достоверно описанное политическое убийство с помощью яда. Мать Артаксеркса персидская царица Парисатида устранила таким образом любимую жену сына — прекрасную Статиру, которая осмеливалась иногда противоречить свекрови. Мстительная и властная Парисатида, опасавшаяся потерять влияние на сына, убила невестку. Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» повествует: «Родится в Персии маленькая птичка, у которой во внутренностях нет никаких нечистот, а один только жир… Эту птичку… Парисатида разрезала ножом, который с одной стороны был смазан ядом, и обтерши о траву одну из половинок, вторую — чистую, нетронутую — положила себе в рот и стала жевать, а отравленную протянула Статире», отчего та «умерла в муках и страшных судорогах».

Дочерям и сестрам шаха обычно подыскивали мужей среди духовенства, судьба же его сыновей часто складывалась трагично. Проблема престолонаследия в гаремах правящих династий Персии стояла так же остро и жестко, как и в империи османов, вызывая междоусобицы и братоубийства. Имя наследника было не всегда известно, и, в частности, в XVII столетии даже министры не знали точно, ни сколько у шаха сыновей, ни кому он в конечном счете отдаст власть, так как принцы крови воспитывались в гаремах почти без связи с миром. Борьба между родственниками достигала такого накала, что иногда даже матери вступали в нее на стороне одного своего сына против другого, и в гаремах разыгрывались кровавые драмы.

После второго шаха династии Сефевидов Тахмаспа I (1524–1576) осталось двенадцать сыновей, к каждому из которых был приставлен представитель одного из крупных кланов страны. Разумеется, все они хотели, чтобы к власти пришел именно их подопечный. В результате кровавой борьбы шахом стал Исмаил, которого Тахмасп держал в заключении около двадцати лет. Новый шах употребил все свои усилия на месть родственникам, убив шесть братьев, дядей и теток, и, в конце концов, погиб сам, процарствовав всего один год. По одной из версий, он был убит в своем гареме заговорщиками, переодетыми в женские платья. После смерти Исмаила трон занял слабый и безвольный шах Мухаммед, передавший все бразды правления своей властной и жестокой жене Мехди Улийе. У нее было два сына — Хамза и Аббас. Желая посадить на трон своего любимца Хамзу, Мехди Улийе затеяла очередную интригу, умертвив тех, кто мог помешать ей в этом, а затем попыталась заполучить во дворец Аббаса, находившегося по обычаю у главы одного из племен. Тот, заподозрив недоброе, отказался и тем самым спас жизнь Аббасу, которого не пощадила бы «любящая» мать. В конце концов, погибла она сама, убитая тайно проникшими в гарем заговорщиками, а шах Аббас, поистине великий правитель, блестящий полководец и талантливый политик, принял у родителей эстафету. Он испугался популярности своего старшего сына от грузинской царевны и приказал убить его, а позднее ослепил еще двух своих сыновей.

В XIX столетии в дела гарема вмешалась внешняя политика, когда, согласно Туркманчайскому[17] договору 1828 года между Россией и Персией, каждый из шахов должен был при жизни объявить наследника, которого Россия, со своей стороны, обязывалась поддержать в случае политических неурядиц.

Самым внушительным гаремом среди мусульманских владык Персии обладал Фатх-Али (1797–1824), второй представитель династии Каджаров. Согласно донесению князя Меньшикова от 1826 года, «жен шаха… трудно исчислить правильно, по причине частой смены, которая в гареме происходит. Число сие определяется по сию пору в восемьсот особ, две трети которых могут быть рассматриваемы как супруги шаховы на деле».

Путешественники тридцатых годов XIX столетия определяли это число до «тысячи душ женского пола». И к восьмидесятому году жизни Фатх-Али число его потомков (сыновей, внуков дочерей, правнуков) составляло девятьсот тридцать пять человек, а через тридцать лет после смерти шаха оно достигло пяти тысяч, что позволило персам назвать этого любвеобильного и плодовитого шаха вторым Адамом, хотя могли бы скорее назвать Лотом. Ибо любимой женой хана была дочь его старшей жены, и дети шаха от этого противоестественного союза одновременно являлись и сыновьями, и внуками.

Блеск прежнего величия Персии к этому времени померк, и попасть в гарем шаха дочери знатных и богатых родителей не стремились. Жены там часто менялись, сумма, выдаваемая при разводе, была отнюдь не царской, все украшения и наряды являлись собственностью казны, и в гареме было всегда больше наложниц и «временных жен», чем постоянных.

К XIX столетию поток пленниц в гаремы почти прекратился, но, тем не менее, находились в них и христианки: армянки, грузинки, русские и немки (последние жили в поселениях немецких колонистов), которых похищали или брали в плен на Кавказе, входящем в состав Российской империи. Эти женщины, проданные в гарем, становились собственностью владельца, посягнуть на которую считалось тяжким оскорблением, особенно если оно касалось особы шаха. Возвращение пленниц на родину являлось задачей чрезвычайно сложной и опасной. Страшная трагедия, произошедшая в 1829 году в Тебризе (современный Тегеран), была вызвана попыткой вернуть русских подданных: немку и армянку из гарема премьер-министра шаха Алаяр-хана, и евнуха самого шаха Якуб-мирзу (Якуба Маркаряна, похищенного в юности и желавшего вернуться в Армению), укрывшихся в русском посольстве.

Русский посол, знаменитый драматург А. С. Грибоедов, осознавая опасность и всю тяжесть последствий, не смог выдать людей (тем более русских поданных), попросивших убежище. На его стороне был закон, по Туркманчайскому договору все уроженцы земель русских имели право вернуться домой, но толпу фанатиков меньше всего волновала юридическая сторона дела, они ворвались в здание посольства и растерзали находящихся в нем людей (в том числе и Грибоедова). В качестве компенсации за разгром посольства и убийство русских поданных Фатх-Али передал императору России Николаю I один из крупнейших в мире алмазов «Шах».

Жизнь в гареме персидского шаха протекала сонно и внешне спокойно, с теми же тайными войнами и борьбой за главенство, как и во всех гаремах мира. Жены соперничали между собой, интриги были сложны, а развязки драматичны. Старшей женой Фатх-Али была простая танцовщица, дочь торгующего на базаре кебабчи. Она носила пышное имя Таджи-Далуэт (венец государства), а с ней соперничала Ага-Бегюм-Ага, дочь карабахского хана. Вопрос о том, кто будет главной женой, был серьезен, и долгое ночное заседание решило исход в этой гаремной войне в пользу дочери хана, но со временем, когда подросла прекрасная дочь Таджи-Далуэт, внучка простого кебабчи, любимой женой стала она, ибо одновременно являлась и дочерью шаха. И ей был создан многочисленный двор с целым отрядом камер-юнкеров (гулям — пишхедметов).

Другие жены жили весьма скромно, содержание, которое им выдавалось, особенно при Насир-ад-дине (правил в 1848–1896 гг.) было ничтожным, и иностранцы удивлялись, как только каждой удавалось вести свое хозяйство. Помещения, в которых жили жены и наложницы, пышностью не отличались, напоминая скорее темницы, чем дворцовые покои, и вместо мебели в них стояла на полу многочисленная посуда и умывальники.

Иностранцы отмечали остроумие, изящные манеры и образованность персиянок из хороших семей, для которых считалось обязательным знать поэзию. Творения Хафиза, Саади и Фирдоуси заучивались наизусть наряду с сурами Корана, и письма жен иранского шаха были расцвечены поэтическими цитатами. Развлечений в замкнутом мире гарема было немного, и жены шаха с радостью принимали вестников из «открытого мира». Вот как описывает некая мадам Дюгамель посещение одной из четырех жен Мохаммед-шаха (1834–1848), жившей тогда в ссылке в Тебризе. Она велела доложить о себе и сразу же получила любезное приглашение. Переводчиком у нее была дама, отлично владевшая персидским языком. У входа в гарем их встретил евнух, который провел дам по узким коридорам в просторную комнату, пол которой был устлан коврами. Жена шаха сидела в глубине комнаты на богато вытканной подушке. Вокруг нее стояли женщины из свиты. Все были в пышных нарядах. Мадам Дюгамель и ее спутнице предложили стул и табурет.

Жена хана, по персидскому обычаю, рассыпалась в приветствиях и комплиментах. Затем рабыни принесли сначала кофе, потом чай и, наконец, сладости. Во время трапезы мадам Дюгамель засыпали сотней вопросов. Особый интерес присутствующих вызвала ее одежда. Ее внимательно осматривали и даже ощупывали. Всеобщее изумление вызвал у них корсет, ибо этот предмет женского туалета был совершенно незнаком персиянкам. Мадам Дюгамель, утомленная постоянными расспросами, хотела удалиться. Когда ее стали удерживать, она, извинившись, сказала, что ее ждет к обеду супруг.

«О! Вы имеете счастье обедать вместе с вашим супругом? — спросила высокопоставленная дама. — Мне выпадало это счастье лишь дважды. Скажите, а сколько жен у вашего супруга?»

Мадам Дюгамель ответила с улыбкой: «Я его единственная жена».

«И вы этому верите?» — иронически возразила жена шаха. (Бларамберг И. Ф. Воспоминания.)

Ирония и недоверчивость жены шаха объяснимы, но в действительности в высокопоставленных семьях полигамия уже не была популярна, и при составлении брачного контракта мужа могли обязать не брать себе других жен.

Женщины из семей среднего достатка были более свободны, чем из богатых. Они могли (в сопровождении старших родственниц) ходить в баню и мечеть, а также присутствовали на празднествах, где для них отводились специальные места. Для жен бедняков свобода была еще менее ограничена, что объяснялось их образом жизни, связанным с работой в полях, садах и по дому.

Дома богатых персов являлись скромным подобием дворца шаха. Свято соблюдалась и неприкосновенность жилища. По Корану входить в дома без разрешения их хозяев запрещено, и даже посланцы повелителя, явившиеся за опальным царедворцем, не смели проникнуть в женскую половину, терпеливо ожидая, пока виновный выйдет к ним оттуда сам.

Дома были устроены с учетом всех особенностей жаркого и сухого климата страны. К улице они, как во многих восточных странах, были обращены глухой стеной. Крытые помещения использовались в основном в холодное время года, а в теплое — большую часть времени проводили на крытой террасе, во дворе или в саду. Ночью искали прохладу на крыше, где устраивались постели, а днем — во внутреннем дворике у бассейна.

Персы были умеренны в еде. Даже в богатых домах горячую пищу летом и зимой подавали один раз в день. Ежедневный рацион был прост и богат овощами и фруктами, в него входили сыр, творог, простокваша, овощи, засахаренные и свежие фрукты и виноград. Приготовление же и хранение мясной пищи требовало столь значительной затраты времени и сил, что даже местные жители нередко покупали ее на рынке.

Приглашение посторонних людей к столу и раздача еды нищим считалось в Персии делом богоугодным, свято соблюдался и закон гостеприимства. Почетных гостей принимали в приемном зале в мужской половине дома или в отдельном строении посреди сада. Званый вечер в персидском доме имел свои особенности, заканчиваясь, а не начинаясь трапезой. Вначале гости услаждались длительной беседой с курением кальяна, кофе, вином (последнее за исключением набожных семейств), и лишь затем следовал обильный обед, длившийся не более получаса под музыку специально приглашенного в дом оркестра. Музыку персы любили страстно, что отмечали все путешественники, страдающие от ежевечерних звуков экзотических музыкальных инструментов. Званый обед даже в самых богатых семействах состоял из десятка горячих мясных и рыбных блюд, овощей, зелени, острых подливок и маринадов. Обильно употреблялись сласти и холодные напитки — щербеты из сока лимона, граната и других фруктов.

Персидская свадьба имела много сходства с турецкой. Приданое везли на животных в блестящем свадебном караване. В полночь подруги приводили невесту к мужу. Обычай требовал, чтобы она не давала снять с себя покрывало без сопротивления, что объяснялось отнюдь не девической стыдливостью — скорее тонким расчетом, который, как и многое другое, входил в сложную систему управления мужьями.

Ссоры и разногласия в семейной жизни, согласно Корану, старались улаживать при посредничестве родственников, как со стороны мужа, так и жены. И даже в случае серьезных проступков их не рекомендовалось изгонять из дома. Англичанин Уильс, приезжавший в Тегеран в XIX столетии, посетив тюрьму, не нашел там женщин. Подлежащие «перевоспитанию» содержались в домах местного духовенства, искупая трудом такие проступки, как ненужные траты, леность в уходе за домом и детьми, празднословие, нерадивость в отправлении супружеского долга (не путать с неверностью) и так далее.

Персы довольно хорошо обращались с женами, и умная женщина часто приобретала влияние на своего господина. Разумеется, многое зависело от ее индивидуальности, но и не только. Однажды один врач-иностранец обратил внимание на бумажку с какими-то письменами, привязанную к руке своей пациентки. На вопрос: «Что это?» — евнух безнадежно махнул рукой, ответив: «Женский коран». Речь шла о тайном женском кодексе, или своде законов, который создали персиянки, чтобы улучшить и облегчить свою жизнь. Этот кодекс являлся замысловатой смесью старинных гаремных обычаев, древних языческих верований, народных предрассудков и установлений Ислама. Сохраняемый в рукописи кодекс тщательно прятался обитательницами гаремов от мужей, которые стремились уничтожить его. Кодекс складывался веками и был очень тщательно проработан, предусматривая все, что могло составить «женское счастье». И выполнение его законов не только вошло в привычку, но стало традицией, соблюдаемой столь же тщательно (если не более), чем установления веры.

Гибко используя установления кодекса, персиянки сумели сохранить определенную свободу действий, а сам он, передававшийся ранее из уст в уста, был затем зафиксирован письменно. Начал записывать его некий Мир-Дамед, которому помешала довести это дело до конца безвременная кончина. Затем Фатх-Али-шах, изумленный силой влияния женского учения в своем многочисленном гареме, приказал принцу Мохаммед-Мирзе собрать и опубликовать «женский коран».

Принц выполнил свою задачу, пересказав его стихами. Он назвал их «Адаб уннисса» («Обычаи женщин»). И в предисловии поведал следующее: «Мир-Дамед, да благословенна память его, хотел приподнять покрывало, скрывавшее порочные учения и тайные привычки наших женщин. Он начал с того, что стал внимательно следить за их поведением. Затем он привел в порядок записи историй, которые сообщили ему несколько кумушек в Исфахане, считавшихся исключительно компетентными».

Уникальный труд состоит из шестнадцати глав.

Первая глава повествует о женщинах, которые прославились в тонкой науке подчинения сильного пола своим желаниям и воле. Подобных дам было немало в различные эпохи, но до XIX столетия дошли имена: Кулсун-Нене, Хале-Джан-ага, Биби-шах-Зейнеб, Баджи-Яс-мин и Деде-Бесмара, и персиянки, преданно почитающие их память, свято придерживались всего, чему учили и что завещали эти выдающиеся женщины.

Вторая глава повествовала о различных видах омовения, о времени и способах очищения, предписываемых Исламом, которым придают огромное значение мусульмане. Но пять «законодательниц», вольнодумно не обращая на эти предписания никакого внимания, освобождают женщину от омовения, если она только что нарумянила лицо, подвела ресницы и напудрила щеки золотой пылью. Обойти омовения дозволялось и когда муж, отправляясь путешествовать, не оставлял своей жене денег для оплаты бани; если он обещал подарить ей украшение или банный фартук (лунг), но пока не сдержал обещание и так далее. Все эти мелочи трактовались в «женском коране» с серьезностью невероятной.

В третьей главе рассматриваются случаи, когда женщина может отказаться от молитвы (намаза). Здесь ей тоже дается определенная свобода. Это делается, когда она услышит звуки музыки, особенно грохот тамбурина («Если же вы, напротив, будете ее продолжать, то вы безбожницы и нечистоплотны»).

О молитве не может быть речи в день помолвки — самого важного события в жизни женщины. Молитвы, по кодексу, следует оставить мулле, а представительницы слабого пола должны вместо этого принимать самое активное участие в торжестве, получая всевозможные удовольствия от празднества. Молитву же можно оставить и до следующего дня.

Грешно молиться в день возвращения супруга из путешествия, ибо только ему одному нужно посвятить каждое мгновение, а это является богоугодным делом.

Отказаться от молитвы (которая, по Корану, должна исполняться пять раз в день в определенное время) можно также, когда у жены собирается общество.

Некоторые разночтения наблюдались в вопросе, нужно ли молиться, если женщина надела платье с золотыми или металлическими блестками, но, к счастью, каждая может решить этот серьезный вопрос по своему усмотрению.

В четвертой главе перечисляются случаи, когда женщина должна поститься, и особое внимание уделяется самому тяжкому для слабого пола посту — молчания. По кодексу, когда истекает его время, женщина должна идти просить подаяние. В этом ей не может препятствовать даже супруг. С деревянной ложкой в руках она должна проходить по улице, ударяя палкою семь раз в ворота попадающихся на пути домов и прося милостыню. На полученные таким образом деньги затем покупается рис, кислое молоко и финики — продукты, необходимые для пирога, отведав которого, этот жестокий пост можно закончить.

В пятой главе описываются церемония и правила, которые соблюдаются при обручении, и даются советы, как найти себе мужа.

Для этого нужно просто взять зеленую шелковую нитку, продеть в иголку и смешаться с толпой любопытных, окружающих невесту. Если удастся дотронуться до нее, незаметно проткните фату иголкой, затем следует вытянуть иглу обратно и надежно спрятать нитку у себя на груди.

Даются указания и на то, как «присушить» легкомысленного мужчину, разжечь страсть супруга с холодным темпераментом, рассказывается о правилах поведения мужа с молодой женой десяти, двенадцати или пятнадцати лет от роду (что в Персии часто бывало). При этом все вещи называются своими именами без малейшего флера стыдливости.

Шестая глава посвящена брачной ночи, когда молодая женщина первый раз входит в дом своего супруга, который зачастую также видит ее впервые в жизни. И момент, когда муж убирает покрывало с лица молодой жены, играет исключительную роль в ее будущем. Процедура представляет собой сложную систему вымогательств, и чем успешнее это делает молодая супруга, тем выше становится ее авторитет у подслушивающих за дверью женщин. И все же не стоит обвинять персиянок в излишней корысти, действовать так их вынуждал инстинкт самосохранения и стремление обеспечить себя на случай развода.

Именно легкость, с которой расставались с неугодной женой, и ничтожность махра, суммы, которую она получала при этом, заставляла женщин создавать себе своеобразную страховку в виде подарков мужа — единственного, что было можно взять с собой после расставания. Лучшим моментом для их получения являлась, безусловно, первая брачная ночь. И пять законодательниц дают советы, как наилучшим образом использовать великодушие и щедрость молодого супруга.

Итак, впервые войдя в спальню своего супруга и оставшись с ним наедине, нельзя поднимать покрывало даром. Перед тем как показать лицо, следует потребовать хороший подарок. Затем, получив его, потребовать другой, за то чтобы начать «двигать зубами» — то есть заговорить, и этот дар должен быть еще дороже, чем первый. Молодой нужно сидеть при этом молча и неподвижно, не обращая внимания на речи и ласки мужа. А он, как отмечают законодательницы, обычно хитер и пусть в разной степени, но жаден. Если муж, например, предлагает в подарок деревню, то обычно начинает с предложения подарка меньшей стоимости. Но умудренные опытом законодательницы советуют не расслабляться и держаться стойко:

«Говори же, мой друг, тебе здесь рады», — произнесет он; молчи и морщи лоб. «Взгляни только и скажи доброе слово», — молчи, как могила, и делай вид, что очень рассержена. «Как ты находишь это кольцо с бриллиантами?» — и он наденет его тебе на палец, внимательно наблюдая за выражением твоего лица. В этот момент помни, что тебя не должны выдать глаза, даже если тебе нравятся муж и подарок. Самое лучшее для тебя — снять кольцо с пальца, швырнуть его от себя подальше и казаться еще более рассерженной чем раньше. «Но, душа моя (джаним), — скажет он, — разве я скряга, чтобы со мной так обращаться? Успокойся, у меня ты будешь очень счастлива, я осыплю тебя ласками и окружу рабами и евнухами. Смотри! Для начала я подарю тебе молодую негритянку. Возьми ее». Тут можно немного смягчить свой гнев. Но поскольку подарок менее значителен, чем тот, который он действительно мог бы предложить тебе, продолжай молчать и не открывай рта. Так мало-помалу ты должна заставить его быть щедрым вопреки желанию. Помни всегда, что первая ночь — единственная, когда мужчины готовы на все. Используй ее, чтобы победить его своей красотой и душой! Не забудь, за дверью и окнами твоей спальни целая толпа женщин и девушек подслушивает все, что происходит между вами, и на другой день, рано утром, в женской бане ты будешь проклята или вознесена на небо, в зависимости от того, как поведешь себя в эту счастливую ночь».

Насчет этичности подслушивания у двери в брачную ночь разночтений не существовало. Все пять законодательниц считали, что подслушивать у двери спальни супругов необходимо, и прежде всего для того, чтобы потом была волнующая тема для разговоров в бане и обществе. Застенчивость молодых во внимание не принималась. Но наутро, возможно, в порядке компенсации мужу разрешались некоторые вольности. Все женщины, присутствовавшие на свадебной церемонии, должны были относиться к нему, как к брату, и не отказывать, если он пожелает целовать им лица и руки. Грешным (по кодексу) считалось также находиться в присутствии новобрачного с покрывалом на лице (вполне возможно, чтобы тот мог понять, хочется ли ему поцеловать).

Седьмая глава посвящена беременным женщинам и роженицам. К ним отношение было всегда самое трогательное и заботливое. Главная цель всего — уберечь мать и ребенка от страшного кровавого обжоры Аалла — демона, который питается печенью роженицы.

Развлечь рожениц музыкой и танцами приходили не только женщины всей округи с детьми, но и фокусники. Веселье длилось неделю, а если у мужа не имелось возможности принять такое большое количество гостей, то они сами приносили с собой все необходимое. И кодекс обещал им райскую жизнь за свершаемое для роженицы доброе дело. Роженицу же после того, как она становилась вполне здоровой, вели в баню, где ее поздравляли и вновь услаждали музыкой.

Восьмая глава описывает баню (хамам) — главное развлечение персиянки и единственное место, где она могла совершенно расслабиться и побыть сама собой.

По кодексу посещение бани — такое же достойное дело для достижения вечного блага, как и посещение мечети. В Персии, как и в Турции, хамам занимал у женщин первое место во всех важнейших событиях жизни.

Туда приходили до свадьбы и после родов, там проходила большая часть всех празднеств. Все, что касалось бани, излагалось в женском кодексе чрезвычайно подробно, начиная от того, как, посещая баню, не ввергнуть супруга в грех прелюбодейства, и заканчивая не менее важной проблемой сохранения привлекательности (неразрывно связанной с первой).

В первом случае замужней женщине рекомендовалось брать с собой в баню всех красивых служанок и рабынь, дабы, супруг во время ее отсутствия избежал дома соблазнов. Для второго — описывались рецепты косметических средств, которые делают кожу белоснежной и подобной нежнейшему шелку, удаляют с тела все волосы и обладают волшебными, омолаживающими свойствами.

Компонентами этого магического средства являлись: серый янтарь, пиций, изумрудное масло и сок мальвы. Но это еще не все. При выходе из ванной комнаты в рехтхане, то есть предбаннике, должны стоять различные щербеты, а также определенные кушанья, которым придавался особый мистический смысл. Здесь мнения законодательниц разошлись. И женщинам предоставлялось сделать выбор между жарким из мяса диких гусей и мясом самки антилопы (аху) с римским латуком (каху). И непременно дополнить эти блюда дыней и розовой водой.

Физические удовольствия в бане должны быть дополнены духовными, то есть остроумной беседой и… сплетнями, сплетнями, сплетнями. Очень рекомендовалось обсуждать в мельчайших и интимных подробностях жизнь того или иного супруга в его гареме, хвалить его или хулить, в зависимости от того, добрый ли он и щедрый в обращении со своими женами. И баню персиянка покидала не только чистая телесно и благоухающая, как цветок, но и с душой, облегченной долгими, откровенными и увлекательными разговорами.

Пять законодательниц приветствовали музыку, сравнивая ее по значению с баней. Музыке отводилась большая роль на всех праздниках: во время обручения, свадьбы, родов, встречи путешественников, но особенно она рекомендовалась в бане. Проводить долгие часы за слушанием музыки считалось не только приятным времяпрепровождением, но и благим делом, которое необходимо написать золотыми буквами на небесной доске, где ангелы отмечают все добрые дела смертных. И, о горе женщине, если музыкант удалится от нее, рассерженный тем, что его недостаточно вознаградили за игру!

Именно музыке полностью посвящена девятая глава. Считалось, что все дела, которые женщины выполняют под ее звуки, богоугодны и приносят счастье. И всем молодым девушкам советовалось учиться игре на тамбурине, а за неимением такового, использовать любые предметы, которые есть под рукой.

Десятая глава, где говорится об отношении жены к своему мужу, вызвала особое озлобление персидских мужчин. Ибо в ней рассказывалось о том, как лишить мужчину власти над женщиной. Рекомендовалось ни с кем не делиться любовью и доброжелательностью супруга, этими чувствами следовало владеть полностью, чтобы иметь полную свободу действий и успешно противостоять родственницам мужа, которые являлись шпионами и врагами жены по определению.

«Борьба без передышки, война до смерти, — взывал кодекс, — между замужней женщиной и ее свекровью! Не давать передышки! Пусть они ожесточатся друг против друга! Пусть они ногтями и зубами рвут друг друга! То, что говорит и делает одна, другая должна мгновенно отрицать и делать наоборот».

Что же касается супруга, то любовь и верность ему гарантировались, только пока он одаривает жену своим вниманием и дает денег столько, сколько ей необходимо на туалеты и мелкие расходы. Муж не должен запрещать жене ходить в баню, на празднества, в дом своих родственников и на прогулку. Если он это делает, жена вправе не повиноваться. Ибо: «Жена — зеркало мужа. Если он хочет, чтобы его собственное счастье отражалось в ней, то он должен относиться к ней так, чтобы она не знала заботы и горя, чтобы ее душа и лицо расцветали от счастья. Муж, который готов на все ради своей жены, будет пользоваться всеми благами на том свете. Звания мудрого заслуживает тот супруг, который берет себе только одну жену». Главный же вывод из всего: ««Женщина — это букет. Хочешь быть опьяненным его благоуханием и красотой, не давай ему увянуть. Разреши ему (жене) вкушать удовольствия одно за другим».

После общих рассуждений давались рекомендации, как действовать. Упрямого и строптивого мужа нужно вынудить покинуть жену. Способов для этого немало, например: бить прислугу, третировать детей, ломать мебель, а если это не вызывает должного действия, то тирана можно околдовать.

Одиннадцатая глава отчасти связана с десятой и посвящена поварскому искусству, вернее мистическому влиянию, которое могут оказать те или иные блюда на счастье или несчастье женщины.

В двенадцатой главе описываются многочисленные средства против дурного глаза. Это и мистические буквы на амулетах, раковинах, когтях диких зверей, рогах антилоп, и многое другое, нашиваемое на платья и вкладываемое в украшения. Зачастую прибегали и к окуриванию, во время которого танцевали, стараясь, чтобы благословенный дым по возможности проникал в складки одежды и обволакивал все тело. Задача вполне достижимая, так как женская персидская одежда очень просторна. При этом следовало петь и произносить заклинания: «О, пусть лопнут глаза завистника! О, пусть будут они растоптаны нашими ногами!»

Тринадцатая глава описывала мехремов, то есть мужчин, которые могут свободно и без препятствий общаться со всеми женщинами, и немехремов, то есть тех, которым это запрещено. Данные правила были достаточно строги, но кодекс легко обходил их, предписывая следующее: «Мои дорогие! Вы должны прежде всего рассматривать как немехрема каждого мужчину, который носит тюрбан, мулл, ученых-теологов и всех тех, кто имеет дело с мечетью или медресе; бойтесь их как чумы. Но если у муллы есть молодой красивый сын, вежливый и веселый, то вы можете оказать почтение его отцу, приподняв немного покрывало и показав глаза. Нужно также остерегаться военных и светских людей».

Однако далее говорилось: «Не надо прятать лица от красивого молодого человека, пока у него не растет борода; рассматриваются как мехремы: молодые мужья, армяне, евреи и, в особенности, музыканты; мехремами являются также парикмахеры, банщики, фокусники, коробейники и ювелиры. При них можно и закрывать и не закрывать лицо, в зависимости от вашего желания».

В четырнадцатой главе дается совет девушкам, желающим выйти замуж, где помимо прочего рекомендуется, наполнив карманы орехами, подняться на минарет, разбросать их по полу, накрыть деревянной чуркой и сесть на нее, чтобы раздавить эти орехи один за другим тяжестью своего тела. Заклинания, которые при этом произносятся, шокирующе откровенны.

Пятнадцатая глава посвящена приемам и визитам, и ее главная идея — безграничное гостеприимство для всех, особенно для бедняков.

«Если ты хочешь, — говорит кодекс, — быть счастливым на земле и потом оказаться с избранными в раю, никогда не отказывай в крове женщине, которая хочет провести с тобой некоторое время. Попроси ее войти к тебе с детьми. Первые три дня она ни под каким предлогом не должна уходить от тебя. На четвертый день она вольна решать, покинуть твой дом или нет».

Шестнадцатая, и последняя, глава посвящена усыновлению или способам усыновления брата или сестры.

Изобретательность персиянок в достижении своих целей не давала покоя их мужьям, и принц Мохаммед-Мирза с благодарностью написал о Мир-Дамеде, собирателе женского корана: «Благодаря его умным стараниям вскоре стали известны дьявольская коварность и интриги, а также чертовские уловки нашей любимой половины, этого гнусного пола».

Он обольщался. Женский коран был не единственным тайным оружием в борьбе за счастье. Персиянки разработали еще и мистический, тайный язык, используя для этого пряности и шелковые ткани (платки), которые разными способами прикреплялись к той или иной части тела. И в зависимости оттого, куда и как они подвешивались, менялся смысл фразы.

«Язык пряностей» — еще одно их изобретение, он напоминал «цветочный язык» турчанок. Если присылалось семя кардамона, частично очищенное от оболочки, то это означало: «Приходи, меня терзает смятение!»; неочищенное зерно: «Не печалься»; расщепленное на кусочки: «К тебе идет подруга».

Гвоздика означала: «Я горю!» Шафран: «Я люблю». Если трубочка корицы переломлена или смята, то это означает: «Разлука с тем, кого я люблю, убивает меня». Использовались для передачи информации и сладости, причем иногда весьма прямолинейно, леденец, в частности, означал: «У меня нет ничего слаще тебя». Посланное разбитое стеклышко: «Побереги мое нежное сердце» и так далее.

Мужья могли сжигать женский коран, усиливать надзор евнухов, их «любимая половина, гнусный пол» не сдавался.