Тайная жизнь гаремов

УЗДЕЧКА, НАМОРДНИК И ПЕТУХ

В Древней Греции символом женщины-хозяйки была никогда не покидающая своего домика черепаха, а примером идеальной жены — верная Пенелопа, ожидающая в уединении за пряжей возвращения своего вечно блуждающего Одиссея, или самоотверженная Алкестида, пожертвовавшая ради мужа жизнью.

И если на надгробии эллинки были изображены уздечка, намордник и петух, это означало, что она вполне соответствовала идеалу: «держала в узде» служанок, «молчала» в мужском обществе и вставала «с первыми петухами». К главным женским добродетелям относились верность, скромность и героическая защита чести. Но самой лучшей была та, о которой меньше всего говорили посторонние, о недостатках или достоинствах — значения не имело.

Жизнь эллинок протекала очень замкнуто. В греческих полисах для всех женщин, независимо от их возраста, существовали особые женские покои, гинекеи, на верхнем этаже дома, которые для надежности запирались на засов. Девушку до вступления в брак строго охраняли, предъявляя самые строгие требования к ее нравственности. Потеря девственности каралась жесточайшим образом, и та, кто «не сохраняла девственной крови», замуровывалась вместе с жеребцом, отчего эти зловещие места в народе получили названия «У жеребца и девушки». Замужние эллинки также обладали весьма ограниченной свободой. Их жизнь была скучна, однообразна и являлась собственно жизнью полурабыни, которая не смела выходить одна из дому, не имела прав на имущество, не принимала никакого участия в общественной жизни и все свое время, посвященное хозяйственным заботам, проводила в гинекее. Замужняя жизнь гречанки начиналась, когда она была еще ребенком, и зачастую, в день свадьбы ей приходилось сжигать на алтаре Артемиды свои игрушки и куклы. Заключение брака происходило без официального заявления и какой-либо публичной и религиозной церемонии — только особые ритуалы, узаконивающие союз. Чувства и физическая привлекательность молодых людей не играли никакой роли, и выбор супругов был лишен даже намека на романтику. В браке видели возможность союза двух равных семей и вытекающие из этого материальные выгоды.

О главном предназначении жены давалось понять уже на свадьбе, когда она вступала в свое новое жилище. Само свадебное шествие выглядело весьма торжественно, с флейтистами, барабанщиками и факельщиками, но новое жилище было украшено весьма прозаически и сразу же указывало будущей жене на ее обязанности. Дверные косяки обвивали не пышные гирлянды цветов, а пряди шерсти. Перед порогом стояла ступка, чтобы молоть зерно. Имелись, впрочем, и знаки радостей супружеской жизни. За дверью новую невестку встречали родители мужа, которые вручали ей гранат, яблоко или айву, символ нежности и наслаждения. И все же, несмотря на прозаичность мотивов заключения браков, многие семьи были счастливы, но положение женщин резко отличалось от положения мужчин. По закону грек мог иметь только одну жену, но как истинный эллин, ценящий жизненные удовольствия, восполнял «недостатки» законодательства всеми возможными способами. А их было немало. К браку богатые греки относились как к скучной и неизбежной формальности, и, зачав детей, считали свой долг перед обществом выполненным. Все свободное время они проводили с образованными и искусными в любви гетерами, а их верные жены-затворницы не только никогда не присутствовали на пирах, им даже не разрешалось пить вино, и нарушение запрета могло послужить поводом для развода, получить который было несложно. Эллин имел право в любое время просто отослать жену из дома, и удержать его от этого мог только внушительный размер приданого, вернуть которое он был обязан, если жена себя не запятнала изменой. Связи мужчин с другими женщинами не имели для него никаких юридических последствий. Если жена хотела отплатить мужу той же монетой и изменяла, то обнаружение прелюбодеяния заканчивалось для нее трагически. Изменницу жестоко карали. Плутарх рассказывает, как одну женщину, только заподозренную в измене и прощенную собственным мужем, посадили на осла, вывезли на рыночную площадь в назидание другим и поставили на помост, чтобы граждане, выказывая свое возмущение, могли оплевывать ее. Афинский закон гласил: «Если женщина уличена в измене, мужу не позволено жить с нею дальше. Если он так поступает, то бесчестит себя и лишается всех прав гражданина». Даже в случае прощения со стороны мужа, по тому же закону, изменнице не дозволялось больше посещать храм. Если она все же являлась туда, с ней можно было делать что угодно, не боясь наказания.

Моногамия трактовалась эллинами чрезвычайно вольно и существовала только для женщин, герои Гомера кроме законных жен имели внебрачных. А к услугам простых смертных были проститутки, рабыни и служанки, которым зачастую отдавалось предпочтение. Выбрать среди них женщину по вкусу не представляло труда, так как житель Афин среднего достатка в эпоху расцвета этого города имел от двадцати до пятидесяти рабов, богатый — от ста до ста пятидесяти, а владелец рудников — даже до тысячи рабов.

Рабство играло в греко-римской античности гораздо большую роль, чем на Древнем Востоке, а само слово «раб» — dulos (греч.) означало человека, над которым собственник обладал абсолютной властью. Рабов можно было кастрировать, отдать в публичный дом, заставить выступать гладиатором или бросить на растерзание зверям. По определению Аристотеля, рабы были одушевленным орудием или, по другому определению — instrumentum vocale (Теренций Варрон), то есть инструментом, умеющим говорить, и темпераментные потомки Одиссея с удовольствием превращали его в инструмент любви. Рабов покупали на невольничьих рынках, куда они попадали в результате войн, похищения или за долги, и их количество было столь велико, что в 413 г. до н. з. двадцать тысяч бежали в Спарту. В том же году семь тысяч свободных афинских граждан попали в плен сиракузянам, где им пришлось в качестве рабов трудиться на каменоломнях до самой смерти. А их жены и дочери, пройдя через руки перекупщиков, которые, подобно коршунам, следовали за воюющими армиями, попадали на Делос или Родос — главные перевалочные пункты в продаже рабов. Просвещенные эллины не чурались выгодного дела работорговли, но в основном ею занимались финикийцы, и самым дорогим товаром были белокожие светловолосые девственницы или молодые умелые уже рожавшие женщины, ценились и искусные ткачихи. Впрочем, иногда красота счастливо совмещалась для хозяина с владением ремеслом, и он получал двойное удовольствие: выручку за дневной труд невольницы и наслаждения от ее «ночной работы».

Ценились и красивые мальчики-рабы, с которыми было меньше хлопот, чем с женщинами, и стоили они иногда дороже. К любовным шалостям с ними в античном мире относились терпимо, о чем можно судить из стихов, посвященных подготовке к свадьбе молодого человека:

Далее, при описании способов овладения девушкой, жениху без особого возмущения напоминается:

Но если мальчиков, которых собиралась «брить» ревнивая юная супруга, можно поставить на место, то справиться с рабынями-фаворитками было намного сложнее.

Греческое определение tetradora, andradora—четвероногое, человеконогое дает представление о принципе подсчета военной добычи, и из огромного числа «человеконогих» предводители войск могли выбрать весьма достойный трофей — молодую, красивую рабыню благородного происхождения. Нередко из-за этих несчастных игрушек судьбы возникали жестокие ссоры, описанные у Гомера. Именно из-за молодых рабынь иногда зависели исходы сражений на поле битвы и разгорались настоящие домашние войны. Верховный предводитель греков в троянской войне царь Агамемнон предлагал Ахиллу за рабыню Брисеиду свою собственную дочь (!), ибо, по словам Гомера, «сладострастие двигало им», и, когда Ахилл отказался, силой увел от героя понравившуюся ему девушку. Впоследствии царь был убит собственной женой Клитемнестрой, которая имела множество причин для своего жестокого поступка, в том числе и месть за дочерей (дочь Ифигению принес в жертву богам) и собственное унижение.

То, что ценность царской дочери оказалась ниже, чем рабыни, показывает, какое значение могла иметь молодая красивая наложница в жизни своего хозяина, и что ее появление в доме могло означать для его жены. Новая фаворитка освобождалась от работы, ей оказывалось внимание, а женой пренебрегали. Все домочадцы должны были демонстрировать почтительное отношение к избраннице господина, которая, злоупотребляя своим положением, давала понять, что она значит в этом доме. Законная же супруга на глазах у всех была вынуждена молча терпеть, и, делая вид, что ничего не замечает, оказывать фаворитке уважение. И жены, подобно Андромахе, жене Гектора из трагедии Еврипида, могли сказать: «Жена, которая действительно любит своего мужа, должна терпеть соперницу, делая вид, что ничего не замечает».

Двойная мерка в морали позволяла грекам вести жизнь, не отягощаясь опасениями какой-либо кары со стороны оскорбленных жен, закона или общественного мнения, но страсти и ссоры между рабынями и хозяйками накалялись, превращаясь в настоящие войны, и выплескивались за пределы дома. Некий знаменитый оратор, софист Горгий из Леонтины (V в. до н. э.), произнесший речь «О согласии эллинов», имевшую большой общественный резонанс, получил справедливый упрек от Плутарха. Великий писатель заметил: как же оратор, достигший таких высот красноречия, не мог добиться согласия среди крайне ограниченного круга людей, а именно — в собственной семье, состоявшей из самого знаменитого риторика, его жены и рабыни. Впрочем, ответа на вопрос, как добиться согласия между соперницами, не мог дать никто. И самая искусная речь не могла убедить женщин мирно делить мужчину. Особенно страдали те, которые были незаурядны, имели развитое чувство собственного достоинства и остро ощущали несправедливость. Видимо, таких женщин среди эллинок было немало, и иногда ситуация в доме с рабыней-фавориткой заканчивалась трагически. Подтверждением этому служит история величайшего героя Греции Геракла, в доме которого сложился безнадежный любовный треугольник. Геракл был женат на Деянире, дочери царя Ойнея. В юности она научилась владеть оружием и править колесницей и была достойной подругой великому герою. Деянира родила Гераклу четырех сыновей и дочь, и, когда было надо, сражалась с ним рядом. Верная, терпеливая и любящая супруга мирилась с приключениями своего любвеобильного мужа, подвиги которого не ограничивались военными, простираясь и на любовное поприще, но вот Г еракл привел в дом юную рабыню Иолу, и ситуация стала невыносимой. Иола была дочерью царя Эврита, который обещал руку своей красавицы дочери тому, кто победит в стрельбе из лука. Однако, когда Геракл одержал победу в состязании, Эврит попытался не выполнить обещания. И Геракл, убив его, силой захватил царевну, сделал своей возлюбленной, и, приведя к себе домой, потребовал от жены, чтобы она приняла ее как равную и относилась к ней с уважением. Софокл, явно сочувствуя Деянире, описывает страдания этой достойной женщины: «Жить вместе с ней — какая женщина позволила бы это, разрушив узы брака!» — восклицает Деянира и решает прибегнуть к тайному волшебному средству. Когда она была столь же молода и красива, как Иола, кентавр Несс посягнул на нее, но был убит Гераклом. Умирая, Несс посоветовал Деянире собрать его кровь, она якобы поможет сохранить любовь мужа. И отчаявшаяся Деянира, пытаясь вернуть любовь мужа, пропитывает кровью кентавра хитон, который посылает Гераклу. Однако кровь Несса, погибшего от смазанной желчью ларнейской гидры стрелы Геракла, превратилась в яд, и герой погибает в жесточайших мучениях, а Иола, злосчастная пленница, передается его сыну.

Г. Рени. Деянира и кентавр Несс

Лео фон Кленце. Афинский Акрополь

Пелика краснофигурная с изображением группы женщин и юноши

Э. Дега. Спартанские девушки, вызывающие на состязание юношей

Ж. — Д. Кур. Молодая девушка, которая ищет реку

Гибель не на поле сражения, а в результате домашних войн настигает и других прославленных своими боевыми подвигами героев. Убит в результате предводитель греков царь Агамемнон, гибнет под обломками своего обветшавшего корабля похититель Золотого руна герой Ясон (по другой версии, он покончил жизнь самоубийством). Смерть их бесславна, но общественное мнение осудило жен-мстительниц. Клитемнестра умерла от руки собственного сына «ибо боги так решили», Медея в мифологии превратилась в злобную ведьму, ночное страшилище, а Деянира, узнав о том, что стала невольной виновницей гибели мужа, закололась мечом. Так античный мужской мир карал за непокорность. И все же было в Элладе место, где женщинам позволялось быть свободными, и они широко пользовались этим правом.

СДЕЛАЙ СПАРТЕ ХОРОШИХ ДЕТЕЙ, АКРОТАТ!

В суровой Спарте — брак носил совсем иной характер. Свобода спартанок, в том числе и в любви, возмущала жителей других греческих государств, как мужчин, так и (вероятно не без опенка зависти) женщин. Поведение спартанок, их социальная активность и независимость расценивались политиками как вызов закону и порядку, господствующих в других греческих полисах. Афинянки называли спартанок похотливыми женами легкого поведения, плодящими тупых воинов, а в ответ получали — «безмозглых кукол, заключенных гинекей, как на Востоке, без всякого понимания дел мужа». Не правы были ни те ни другие, но бесстыдство жительниц Спарты было притчей во языцех, и объясняли его, прежде всего, воспитанием, которое они получали.

«...А впрочем, спартанке как скромной быть, когда /с девичества, покинув терем, делит она палестру с юношей и пеплос/ ей бедра обнажает на бегах.../ Невыносимо это… Мудрено ль, что вы распутных растите», — ворчал о прекрасной Елене, из-за которой началась Троянская война, отец Ахилла Пелей (Еврипид. Андромаха). И не случайно, вероятно, была спартанкой Клитемнестра, осмелившаяся убить своего мужа Агамемнона.

Впрочем, выражать свои чувства в лицо не решались. Наравне с мужчинами участвовали спартанки в атлетических упражнениях, были спортивны и сильны физически. Одной из таких спартанских могучих замужних дам, по имени Лам-пито, героиня комедии Аристофана «Лиситрата» делает комплимент, говоря, что та «быка задушит», на что спартанка без ложной скромности бесхитростно отвечает: «Ну, еще бы нет! Не зря ж борюсь, я бегаю и прыгаю!» Вступить в дискуссию с подобной дамой интеллектуально, но не физически развитому афиняну было просто опасно. Кроме того, он мог потерпеть поражение и в споре. Спартанки славились исключительным остроумием. Парируя упрек одной афинянки, что они «единственные из женщин, которые правят мужами», некая Горго, ответила: «Но ведь мы единственные и рождаем мужей!»

Возмущало добропорядочных афинян и то, что спартанские девушки (кстати на редкость хорошо сложенные) показывались во время процессий обнаженными. Но законодатель Ликург дал исчерпывающее объяснение этих шокирующих выступлений. Он сказал: «Это для того, чтобы девушки, следуя обычаям мужчин, нисколько не уступали им ни силой тела, ни здоровьем, ни твердостью души, ни честолюбием. Мнение же толпы они презирают». Все было верно, но женщины, кроме того, превосходили своих выросших в казарме мужей-воинов и духовно, что также объяснялось их воспитанием, так как в его программу наряду с физическими упражнениями входили и какие-то элементы обучения музыке, а, возможно, также чтению и письму. Самым же парадоксальным являлось то, что свобода спартанских женщин была закономерным порождением тоталитарного милитаристского спартанского государства с его предельно мускулинизированной, брутальной культурой. Этот парадокс, не укладываясь в стройную логику мышления античных философов, порождал различные версии, в том числе и о порочной природе, ненасытном темпераменте спартанок и патологической терпимости их мужей. Имелись и поклонники поведения спартанок, которые считали их послушными рабынями государства, ради высших интересов которого они превратились в «рожающие машины». Правда же, как всегда, находилась где-то посередине.

Жизнь спартанки была не похожа на замкнутое и безрадостное существование прочих эллинок, отличаясь не только неслыханной свободой в отношениях с мужчинами. В отличие от афинских девушек-подростков, которые могли стать матерями в четырнадцать лет, спартанки выходили замуж уже в зрелом, по античным понятиям, возрасте — между восемнадцатью и двадцатью годами, и не были послушным материалом в руках своих мужей. Существуют сведения и об их довольно свободной добрачной половой жизни.

Спартанки могли распоряжаться своим имуществом, некоторые были очень богаты, социально аетивны и имели влияние на политическую жизнь государства. Круг их домашних забот ограничивался лишь общим попечением о домашнем хозяйстве и воспитании детей. Тяжелую работу, в том числе обязательное для афинянок ткачество, выполняли домашние рабыни, и у спартанок оставалось достаточно свободного времени, которое они посвящали занятию атлетикой.

Но главной их функцией было «рождение мужей», и мужей здоровых, которые пополнили бы ряды воинов. Этому была подчинена вся политика ориентированного на войну милитаристского государства, где безбрачие осуждалось как предательство, а для холостяков были установлены унизительные меры: среди зимы они должны были обнаженными обойти общественную площадь, распевая обидные для них песни. Идеал казарменного равенства, господствующий в Спарте, расценивал семя здорового мужчины-воина как общественное достояние. Оно не должно было оставаться без достойного применения и побежало утилизации среди возможно большего числа молодых и здоровых женщин. То же самое касалось и лона женщин, которые должны были дать как можно больше здоровых детей. Собственническое же отношение и «пустая бабья ревность» со стороны мужей порицались.

О мужском господстве, имеющем место в остальных государствах Греции, напоминал только странный свадебный обряд. Плутарх писал, что в Спарте существовал обычай, по которому жених-спартанец обязательно должен был похитить невесту, которую «встречала так называемая прислужница, снимала с нее тонкие одежды и надевала грубую из мешковины, укладывала в темноте на мешок с соломой и оставляла одну в темноте». «Жених подкрадывался к ней скрытно и насильно развязывал пояс. Причем не только один раз, не только в первую ночь, но долгое время. Это подстегивало желание: постоянно оживляя любовь, он овладевал ею вновь и вновь, вместо того, чтобы, насытившись официально дозволенным удовольствием, ослабеть», — писал историк. Пожалуй, это был единственный случай, когда муж мог проявить абсолютную власть над женой. В дальнейшем все определяла демографическая политика государства, ориентированная на получение здорового потомства. И этим объяснялись некоторые щекотливые аспекты сексуального поведения спартанцев. Старому мужу молодой жены дозволялось допускать к ней молодого человека безупречной репутации, и детей, родившихся от этого союза, он потом мог воспитать как своих собственных. Существовал и другой обычай: молодую, плодовитую и «непременно благоразумную» женщину мог попросить на время, чтобы она родила ему детей, другой «порядочный человек», которому эта женщина понравилась.

Афинский историк и писатель Ксенофонт (V–IV вв. до н. э.), пытаясь объяснить, что заставляет спартанцев вступать в эти противоестественные союзы, писал, что в таких случаях «женщины желают распоряжаться двумя домами, мужчины же присоединить к своим сыновьям братьев, которые могли бы разделить с ними благородство происхождения и телесную крепость, не претендуя, однако, на их имущество».

Другую версию этого обычая излагает историк Полибий (ок. 200–120 гг. до н. э.): «У лакедемонян было заведено издавна, чтобы трое или четверо мужчин имели одну общую жену, иногда (даже) и большее их число, если они были братьями, причем их дети считались общими; а для того, кто произвел на свет уже достаточно детей, отдать (свою) жену кому-нибудь из друзей считалось делом прекрасным и согласным обычаю».

По словам Полибия, в Спарте было распространено многомужество, или полиандрия. Но, судя по тому, что официальной формой брака там все же являлась моногамия, эти союзы были ничем иным, как поочередное сожительство одной женщины с несколькими мужчинами, которые могли быть с собой связаны узами дружбы или родства, хотя соблюдение этого условия вовсе не считалось обязательным. Дети же от этих союзов «левой руки» воспитывались не сообща. Они либо усыновлялись предполагаемыми отцами, становясь их законными наследниками, либо пополняли ряды незаконнорожденных. В любом случае выигрывало государство.

Союзы ради потомства вовсе не означали, что мужья могли заставить своих независимых жен вступить в связь с непонравившимся ей мужчиной. Спартанки могли сами определять свой выбор, и часто внебрачные союзы завязывались исключительно по их воле, что не осуждалось, так как адюльтер был привычен, оправдан интересами государства и освящен обычаем. Здоровое потомство, рожденное в его результате, оправдывало все. Не подвергалась общественному порицанию и та спартанка, которая оставляла мужа ради более достойного. Подтверждением тому служит история Хилониды и Акротата. Прекрасную Хилониду выдали замуж за Клеонима, претендента на спартанский престол, но она была влюблена в его политического соперника Акротата. Потерпев поражение в политической борьбе и супружеской жизни, Клеоним привел в Спарту полководца Пирра, рассчитывая с его помощью вернуть царскую власть. Пирр потерпел поражение, а Акротат, проявивший в сражении с ним редкостное даже для спартанца мужество, был встречен в родном городе приветственными криками старцев: «Ступай Акротат, возьми Хилониду и сделай для Спарты хороших детей!»

Принятые нормы морали заставляли обманутого супруга смотреть сквозь пальцы на любовные связи своей супруги, а в иных случаях вступать в полюбовное соглашение с ее избранником. Подобная терпимость объяснялась не только свободой нравов. Ненормальная ситуация, сложившаяся в спартанских семьях, обуславливалась также полным равнодушием спартанца к семье, как к таковой. В Спарте в результате сегрегации полов, роль мужа, проводящего все свое время в сисситиях[9], сводилась исключительно к деторождению. Спартанец не знал родительской ласки, не принимал никакого участия в воспитании детей и ведении хозяйства, а поэтому не имел и вкуса к семейной жизни. Он был воин, живший среди воинов и ради войны, — остальное было вторично и незначительно. Немаловажную роль в отчуждении мужа от семьи играла, несомненно, и педерастия, имевшая в Спарте организованную форму и не только не вызывавшая нравственного осуждения обществе, но и санкционированная государством. Пользу сексуально-эротических связей между мужчинами спартанцы видели как в их признанной античной традицией воспитательно-образовательной функции (ученики в Спарте, как правило, были любовниками своих наставников), так и в объединяющей силе любви, связывающей соратников на войне (воины Леонида, героически павшие в битве при Фермопилах).

Но как бы ни были сильны гомосексуальные традиции в Спарте, ее граждане-мужчины нуждались и в том, что в других греческих полисах именовалось институтом гетер. Профессиональным же служительницам любви не нашлось места в военном государстве, где мужчины жили отдельно от женщин, однако прагматичный общественный разум Спарты решил эту задачу, и функции блудниц, служительниц Афродиты — всенародно были возложены на свободных женщин. И в этом еще одна из причин узаконенного моралью и законом распутства. Спартанки успешно справлялись с возложенными на их могучие плечи задачами, совмещая, казалось, несовместимое. Они были равноправными партнерами мужчин в свободной любви и, достойно ведя дом, рожали Спарте здоровых детей. Все это в полной мере служило интересам государства, которое оказывало спартанским женщинам почет и уважение, немыслимые дпя добродетельных афинянок. Справедливости ради следует отметить, что смерть от руки врага эти спартанки встречали столь же доблестно, что и мужчины.

КРАСОТА, СЕКС, ЛЮБОВНАЯ МАГИЯ

Все эллинки — свободные от супружеских уз гетеры, обремененные домашними заботами афинянки и атлетки-спартанки — уделяли своей внешности большое внимание. Красота в Греции рассматривалась, прежде всего, как признак культуры, косметика и уход за телом (по Платону) — как предпосылки для достойного человеческого существования, а тело — как зеркало, отражающее единство и совершенство мира. В одежде следовали девизу «Все в меру», не позволяя увлечь себя модной эксцентричностью, которая нарушила бы ее пропорции и гармонию. Греческий философ Ксенофон сказал: «Весьма приятно видеть хорошо подогнанную обувь… и одежду, удовлетворяющую потребностям владельца». Ласкать взор, удовлетворяя этим требованиям, женщины старались, прежде всего, правильно, «в соответствии с потребностями» выбрав ткань и цвет.

Изящные хитоны из тонкого полотна, красиво подчеркивали линии тела, а более грубая одежда из шерсти — пеплос, которую надевали в холодную погоду, украшалась вытканными полосами и орнаментами с геометрическими и фигурными мотивами.

Цвета имели свое символическое значение. Белый был закреплен за аристократией, черный, пурпуровый, темно-зеленый и серый означали печаль. Сельские жительницы (как, впрочем, и в последующие века) носили неброские серые и коричневые цвета, горожанки предпочитали разнообразие цветов, придавая большое значение оттенкам: гиацинтовым, «лягушачьим», аметистовым и шафрановым, которые подбирались к глазам. Огромное внимание уделялось волосам. «Пышноволосых и пышнокудрых» красавиц воспевали в гимнах, посвященных богиням, и в лирической поэзии. Предпочтение отдавалось именно светловолосым женщинам, вероятно, из-за того, что в Греции преобладали брюнетки и шатенки. И божественным блондинкам — Афродите, Деметре, Афине и Гере — пытались подражать смертные женщины, пытаясь изменить цвет волос. Окраска волос не считалась чем-то необычным, носили и парики, что в античности осуждалось и порождало эпиграммы:

Только спартанкам не нужно было прибегать к каким-либо ухищрениям. Их густые гривы вошли в поговорку и служили предметом зависти других гречанок, а одежда — пеплосы, полностью раскрытые на бедрах, — позволяла любоваться великолепным телом. Свое физическое совершенство гордые атлетки объясняли «сорока поколениями предков, которые ходили голобедрыми круглый год в полотняных хитонах», и тем, что у нас назвали бы здоровым образом жизни. Но покорные обитательницы гинекеев не хотели и не имели возможности вести его, прибегая вместо этого к различным ухищрениям.

Именно в античной Греции появились основные типы причесок, которые потом неоднократно повторялись. Вначале волосы, завитые в легкие локоны, свободно падали на плечи, затем их стали укладывать в сложные узлы или косы, положенные вокруг головы и укрепленные гребнями.

Следили и за белизной кожи, предохранить которую от солнца помогали зонтики из полотна, позднее из шелка. Гардероб аристократок был весьма обширен, а украшения изысканны и богаты. В него помимо одежд входили пояса из драгоценных металлов, булавки из слоновой кости и золота, ожерелья, браслеты, перстни. Греки понимали толк в камнях и из военных походов посылали в подарок возлюбленным темные, как кровь, рубины, золотистые хризолиты, ярко-фиолетовые гиацинты, розовые и черные жемчужины.

На ноги надевались сандалии из переплетенных ремешков на кожаной подошве, дома же ходили по большей части босиком. Стремление казаться выше и стройнее заставляло носить обувь на высокой подошве, которую раскрашивали в разные цвета.

Красивая и ухоженная внешность являлась для эллинок залогом успеха у противоположного пола. Мужчины античного мира были гедонистами[10]. Но чувственное наслаждение они предпочитали получать без усилий со своей стороны. Совершенство в области секса было исключительной прерогативой женщин, и те достойно исполняли возложенную на них обязанность. Существовала целая наука о том, как сделать из своего тела искусный инструмент любви, используя специальную гимнастику, ванны, возбуждающие средства и главное — тонкое знание особенностей мужчин, их физических и психологических особенностей. «Расслабиться» нельзя было даже во время жарких любовных утех. Зоркий взгляд античного эстета — и греческого, и римского — требовал, чтобы женщина не только дарила физическую радость, но и услаждала взор:

Жрицы любви, обычные проститутки и гетеры, вне всякого сомнения, лучше удовлетворяли жестким требованиям античного любовника. Искусство дарить наслаждение было их профессией, они посвятили ему жизнь, в которой наиболее умелые очень неплохо устраивались.

Но и остальные эллинки, «непрофессионалки», не сдавались. «Отодвинь от нас подале старость, Афродита!» — пели в молитвенных песнях женщины и боролись за молодость и красоту всеми доступными им средствами. А их в распоряжении эллинок было немало, в том числе к услугам стареющих красавиц были густые волосы белокурых рабынь и зубы рабов-детей. Упоминаются у Аристофана также красители для волос, румяна (анхус), мирра, пемза, косметические средства из морских водорослей, аттический мед, косметические мушки и многое другое. В изобилии представлены были и различные благовония, полюбоваться же собой можно было в зеркале, в качестве которого использовались полированные серебряные и бронзовые пластины, считавшиеся предметами необычайной роскоши. Но необходимость иметь при себе зеркало постоянно была столь велика, что уже в V в. до н. э. изобрели складное. Чтобы кожа была «глаже лощеных зеркал», использовали ослиное молоко, маски из теста, сложные смеси из ячменных зерен, оленьих рогов, луковиц нарцисса, меда и аравийской камеди. Но недолговечная красота ускользала, и, чтобы удержать своих возлюбленных, женщины обращались к грозному искусству магии.

Магией древние греки называли совокупность таинственных обрядов, связанных с астрологией, — гаданием и народной медициной. Идентичной колдовству магия стала только в III веке (это значение она сохранила до нашего времени), а свое название получила по имени жрецов-магов в древнем Вавилоне и Иране. В Древней Греции были известны все виды колдовства: заколдовывание и расколдовывание, обереги и наговоры. В качестве магических средств использовались растения (зелья), животные и части их тел, человеческая кровь и семя, различные металлы, оливковое масло и вино. Имелась обширная литература, заимствованная в Вавилоне, где содержались сведения по колдовству, а его родиной считалась Фессалия, чьи жительницы слыли искусными и недобрыми волшебницами. Полностью обнаженные бродили эти колдуньи по ночам, собирая в медные сосуды ядовитые соки трав, которые срезали медным же серпом, а затем хранили в потаенных ларцах, чтобы использовать для каких-нибудь вредоносных целей, возможно и для устранения соперниц или соперника.

Любовная магия была широко распространена в античном мире, и при совершении магического ритуала обращались к трем языческим богиням: богине луны Селене-Артемиде, богине-матери — Гекате и богине подземного мира Персефоне. Они выглядели довольно зловеще, но женщины, преодолев страх, исполняли все магические ритуалы. Они ходили в полнолуние, ночью на распутье (перекресток трех дорог), где обычно ставилось изображение Гекаты и приносили там жертвы этой богине мрака, ночных видений и чародейства. Излюбленным местом прогулок Гекаты, страшной богини с пылающим факелом в руках и змеями в волосах, были кладбища, где она бродила среди могил, вызывая призраки. Ее сопровождали собаки, так как Геката, подобно Артемиде, считалась охотницей, но ее охота — это мрачная ночная охота среди мертвецов, могил и призраков преисподней. Гекаты страшились, но она помогала покинутым женщинам, а теуже не боялись ничего, кроме утраты любви. К Селене, богине луны, обращали слова заклятий, также желая вернуть возлюбленного, и считалось, что колдовские манипуляции особенно действенны при полном лунном сиянии. Персефона — богиня царства мертвых, похищенная его владыкой Аидом, — проявила себя мудрой и справедливой повелительницей. Но, однако, именно она уничтожила, в буквальном смысле слова растоптав своих соперниц, возлюбленных ее супруга Аида, нимфу Кокитиду и нимфу Минту, и, возможно, эта жестокая и скорая расправа определила ей место среди других богинь, покровительниц покинутых женщин.

В колдовских книгах эту жутковатую триаду символизировал знак треугольника. Главная его вершина соответствовала богине луны, так как полный, круглый и прибывающий месяц играл, как считалось, большую роль в ритме женской жизни. И соответственно каждый рецепт волшебства, приведенный в книге, делился на три части: первая — призыв к богам, вторая — изложение магических предписаний, третья — волшебные заклинания.

Для устранения соперниц прибегали и к приворотам, заговорам и амулетам. В одном из древних античных погребений среди женских украшений нашли золотую овальную пластинку-амулет, на которой был начертан греческий текст, заимствованный из Анакреонта: «Вы, люди, говорите, что хотите: меня это ничуть не беспокоит — люби меня и будь счастлив». На другом амулете, камее из темно-синего агата, была изображена мочка уха, место пребывания памяти, по представлениям древних, и правая рука, держащая ее, а по кругу вырезана надпись со словами «Помни меня». На другой камее было вырезано изображение двух соединенных рук и начертано слово «Согласие». Иногда для того, чтобы вернуть себе возлюбленного, применялась буквенная магия, состоявшая в том, что его имя писали перевернутыми буквами. Считалось, что так можно повлиять на судьбу того, кто носит амулет. И написав «перевернутое» имя мужа или любовника, обращались к подземным богам, которых просили поскорее привести его назад. Тексты выводили на медных пластинках и, возможно, учитывая частоту подобных обращений, честно подписывали их своим именем, а затем зарывали в землю. Таким образом, послание должно было дойти до подземных богов.

Для мужчин античности также существовали свои «волшебные» рецепты. При импотенции, в частности, прописывалось использовать шерсть, шкуру, молоко ослицы, ее навоз и кровь. Насколько верили в эти средства, доказывает случай из времен правления императора Валентиниана, когда по обвинению в похищении священного осла из императорских стойл был приговорен к смерти его секретарь Фаустин. Несчастный защищался, говоря, что использовал осла не как средство против импотенции, а против выпадения волос. Но все же женщины прибегали к любовной магии несравненно чаще, их не могли запугать ни угроза наказания, ни боязнь всемогущих богов, и не иссякал поток паломниц, пугливо бредущих лунной ночью на перекресток трех дорог.