Тайная жизнь гаремов

«ДОМ РАДОСТИ»

История гарема османских[11] султанов началась в 1365 году, когда Мурад I (1359–1389) решив иметь дворец, достойно отражающий блеск и могущество власти, построил его в Эдирне (Адрианополе) — тогдашней столице Османской империи. Во время войн Адрианополь становился верховной ставкой, в мирные времена привлекал прекрасным климатом и охотничьими угодьями, и дворец Мурада вполне соответствовал тогдашнему статусу султана. Однако гарем, в его классическом понимании, как система полной изоляции женщин от остального мира, возник позднее, в результате объединения византийского обычая с исламской практикой многоженства. Это произошло после взятия османами Константинополя в 1453 году, когда Мехмед II Завоеватель (1451–1481) перенес свою резиденцию на берега Босфора. Там на мысе Сераль, отделяющем Мраморное море от залива Золотой Рог, он заложил свой новый дворец Топкапы, известный в Европе как Большой Сераль или Блистательная Порта.

Султанский двор, чья фантастическая пышность и великолепие поражали воображение современников, сложился не сразу. Обиход первых правителей османов отличался суровой простотой, и об ее основателе султане Османе I бытовала легенда, согласно которой он оставил после себя лишь чашку, ложку, солонку, знамена из красной материи, несколько лошадей и стада баранов. Его наследники не могли позволить себе подобный аскетизм, даже если бы и питали к нему склонность. Завоевание Константинополя невольно сделало их преемниками византийских императоров, с которыми они вступили в вынужденное соревнование, и Мехмед II решил его новая столица, названная им Стамбулом, должна быть богаче и прекрасней прежнего Константинополя.

Он повелел султанше-матери устроить свой дом по образцу греческого гинекея последней византийской императрицы, вдовы императора Константина XI, павшего при защите своей столицы. Гинекей, в котором изолированно жили женщины, был расположен в самой дальней части дворца за внутренним двором. Переняв обычай обособленного образа жизни императорской семьи, Мехмед реорганизовал и дворцовое хозяйство, учредив дворцовые школы и армию домашних рабов. В нее попадали дети, которых набирали по системе «девширме» (организованный набор христианских детей Девширме). Так называемый «налог кровью» был учрежден в XIV–XV вв. для создания армии янычар — «нового войска» из иноплеменных. Раз в пять лет особые уполномоченные отбирали у родителей-христиан, подданных турецкой империи, мальчиков пяти — двенадцати лет, которые навсегда прощались с близкими, чтобы стать «львами султана». Подход к формированию корпуса «лучших из лучших» осуществлялся с учетом военного опыта и наследственности. Детей тщательно отбирали, принимая во внимание происхождение, внешность (не брали ни слишком высоких, ни низких, ни женственных) и даже выражение лица. Однако, в янычары попадали не все. Наиболее красивые и способные, пройдя обучение в одной из школ, пополняли «очаг рабов врат», или корпус слуг. Они могли занимать разнообразные должности — от самых незначительных до великого везира. Лишь глава духовенства — шейх-уль-ислам — выбирался обязательно из мусульманской семьи (отобранные у родителей-христиан дети, разумеется, также принимали ислам). Из капыкулу оджагы формировалась и охрана, а нести постоянное дежурство поручалось янычарам.

Топкапы (по-турецки — пушечные врата), ставший официальной резиденцией Османской империи, был построен в 1472–1478 годах, являясь, по существу, огромным дворцовым комплексом, состоявшим из множества зданий и павильонов, соединенных между собой террасами. Попасть в эту окруженную глухой каменной стеной резиденцию можно было только лишь через массивные ворота с высокими башнями, у которых собирались жители средневекового Стамбула, чтобы посмотреть на головы казненных, выставляемые у этих ворот. Место, выбранное для дворца, было удивительно красиво, он был построен на одном из холмов Стамбула, возвышающемся над Мраморным морем и бухтой Золотой Рог, а в погожие дни оттуда были видны горы древней Винифии и Олимп.

Топкапы занимал огромную площадь, напоминая густо населенный город с бурно кипящей жизнью. В нем жили и трудились тысячи султанских чиновников (даже стены дворца, удивляющие современников своей толщиной, использовались: внутри них помещались кладовые, караульные помещения, комнаты для прислуги и мастерские), но гарем, или «Дом радости» (Дар'юс Сааде), самая изолированная часть резиденции, был открыт только для султана и евнухов, и проникновение в него каралось смертью. Он казался земным воплощением рая, наполненного самыми красивыми женщинами мира. Единственный обладатель этих дивных сокровищ, султан, являлся предметом зависти мужчин не только в огромной империи, но и за ее пределами, а султанский гарем — одно из самых загадочный явлений в османской культуре — был окутан тайной.

«Дом радости», просуществовавший четыре столетия, находился в самой дальней части Топкапы. Прежде чем попасть в него, нужно было пройти «внешний» двор, где рос знаменитый «янычарский платан». Здесь собирались мятежные янычары, не расходившиеся до тех пор, пока не выставлялась у ворот голова сановника, казни которого они требовали, а однажды их ожидания простерлись до выдачи на расправу одной из самых высоких персон в государстве — матери султана, «зловредной старухи, гнусной султанши Баффы». В этом же дворе находился еще один наводящий на мрачные мысли предмет — каменная ступа, в которой по приказу султана могли «истолочь» неугодного улема (мусульманского священнослужителя), кровь которого по закону нельзя было проливать. По правой стороне двора располагались различные финансовые учреждения, лимонный сад, пекарня и больница, обслуживающая весь Сераль. По левой стороне — церковь святой Ирины, которая во все времена оставалась христианской, арсенал, налоговое и монетное ведомства и прочие службы. Первый двор был общедоступным. В него впускали всех, независимо от звания и вероисповедания, а заканчивался он у Центральных ворот, перед которыми лежали два Камня назиданий, на которых до XIX столетия выставлялись головы провинившихся сановников. Рядом с этими страшными камнями тихо журчала вода в Фонтане палача, где главный палач султана и его помощники смывали с рук кровь. Во втором дворе находилась государственная казна, откуда выдавалось жалованье янычарам. День его раздачи старались совместить с приемами послов, дабы продемонстрировать богатство державы. Для этого мешки с монетами, на которых были написаны названия мест, откуда они присланы, выкладывались прямо на землю. Столь небрежное отношение к деньгам объясняли тем, что сокровищница их уже не вмещает. Здесь же устраивались различные праздники, и этот двор назывался Алай мейданы — Площадь парадов, но европейцы нарекли его Дипломатическим, так как в нем принимали послов. В правой части двора находилась кухня, а в левой — важнейшее государственное учреждение империи — диван (совещательный совет). Во втором дворе было множество выходов и различных потайных ходов, но особое внимание и самое жадное любопытство вызывали богато изукрашенные Ворота блаженства перед третьим, самым недоступным, двором. Там размещался дворец для приемов, библиотека, сокровищница, жилые покои султана и его семьи (гарем), помещения для евнухов и мечеть. Через Ворота блаженства выбрасывали на растерзание мятежным янычарам сановников. У этих ворот объявляли о вступлении на трон нового султана, и из них выносили во время переворотов мертвых властителей. Посторонние внутрь не допускались, а стража ворот состояла из тридцати евнухов.

«Дом радости» (около четырехсот маленьких и больших комнат) находился между личными апартаментами султана и помещениями черного евнуха, а связь с внешним миром гарема осуществлялась через Каретную, которую бдительно охраняла султанская стража снаружи и евнухи внутри. Ворота Каретной — вход и выход гарема — отмыкались на рассвете и затворялись на ночь. Особенностью дворов Сераля была царящая там тишина, причем в каждом дворе было тише, чем в предыдущем. Путешественник Турнефо в 1770 году писал: «В первый двор Сераля может войти каждый… там стоит такая тишина, что можно услышать, как летит муха. Если кто-нибудь повысит голос или проявит другое неуважение к резиденции султана, он сразу же получит удар палкой от одного из наблюдающих там за порядком офицеров. Кажется, что даже лошади понимают, где они находятся; нет сомнений, что их учат ступать тише, чем на улицах». В третьем дворе тишина достигала максимума, и это было не удивительно, ибо здесь начинались личные покои самых высокопоставленных обитателей Сераля.

Внешне простое здание гарема отличалось великолепием внутренних покоев, и чем выше был статус обитательницы, тем роскошнее было убрано помещение, в котором она жила. В общих спальнях жили танцовщицы и девушки, состоявшие при султанских женах. Комнаты жен и наложниц находились рядом с покоями султана. Почетное место в этой части дворца занимала мать султана (валиде) — повелительница гарема.

ДОМ РАДОСТИ (ТУРЦИЯ)

Ж.-Л. Жером. Апьмех. Фрагмент

Янычары

Ж.-П. Жером. Танцы в гареме

Дж. Розати. Покупка для гарема

Э. Делакруа. Алжирские женщины в своих покоях

Ж.-Л. Жером. Султан и иностранные послы наблюдают за выступлением танцоров и акробатов, одетых в женскую одежду. XVIII в.

Ж. -О. Энгр. Одалиска и рабыня

К. П. Брюллов. Бахчисарайский фонтан

Золотая люлька

Ж.-О. Д. Энгр. Турецкая баня

Одежда турчанок

К. П. Брюллов. По повелению Аллаха раз в год меняется рубаха

Золотая игла, XVII век

Украшенный пояс

Золотая игла, XVII век

Золотое колье

Золотая фляга, XVII век

Золотой шлем, XVII век

Трон, XVII век

Праздничный трон

Стамбул (Константинополь). Гоавюра Х1Х в.

Стамбул (Константинополь). Вид на Босфор со стороны Мраморного моря. Гравюра Х1Х в.

Вид сверху на дворец Топкапы

Ворота во дворец Топкапы

Церемония приема у султана во дворце Топкапы

Поход турецкого султана

Ж.-О. Энгр. Большая одалиска

П.-О. Ренуар. Алжирская женщина (одалиска)

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ РОЛЕЙ

Гарем был сложным многоярусным миром, с жесткой иерархией, тщательно разработанным этикетом и множеством правил и ритуалов, которым беспрекословно подчинялись все его обитатели. Главным в своем «Доме радости», без сомнения, был султан, и за место рядом с ним шла неустанная борьба. Она могла длиться годами, но выигравшие ее женщины, справедливо считая, что миром можно управлять через гарем, обретали влияние, которому могли бы позавидовать самые могущественные властители Европы и Азии.

Добиться этого могли лишь единицы из тысяч обитательниц гарема. Лестница к трону и высокому титулу валиде — матери правящего султана — была многоступенчатой и крутой. Подняться и, главное, удержаться на высоте могли только те, в ком изумительная красота сочеталась с высочайшим интеллектом, незаурядной выдержкой и силой духа. И «одна из причин стабильности османской династии, несокрушимой на протяжении семисот лет, заключалась в планомерном отборе лучшего женского типа, в почти планетарном поиске красивых девушек в жены султанам, но главное — в качестве матерей будущих султанов, будущих владык Богоспасаемого Предела — Османской империи» (Селим Челеби).

Сперва в гареме содержали только рабынь, а в жены, преследуя дипломатические цели, брали дочерей христианских владетелей из соседних стран — Анатолии, Византии и с Балкан. Эта традиция изменилась после захвата Константинополя, когда жен султаны стали избирать из рабынь — одалисок (от арабского слова «ода» — комната, буквально означает «служанка, комнатная девушка»). Женщины, за исключением уже родившихся в гареме, поступали туда со всех концов Азии, Африки, иногда из Европы.

Многие девушки попадали в гарем с невольничьего рынка, иногда их преподносили султану в дар соседние правители или губернаторы имперских провинций, стремившиеся завоевать таким образом его благосклонность. Дарили невольниц и родственники. По традиции в канун праздника Курбан байрам (день жертвоприношений) султан мог получить от матери девушку-невольницу. Сестры-принцессы также не отказывали себе в удовольствии сделать брату подарок, который выбирали весьма придирчиво. «Тело у нее, как кристалл, руки, как лоза, тонкие и гибкие, фигура тоже чудо как хороша. Кожа, что твоя роза. Да благословит ее Аллах сорок один раз!» — так описывала одна юная принцесса свой дар.

Работорговля процветала с древнейших времен, и во всех крупных городах имелись рынки, на которых можно было приобрести живой товар. Несколько столетий во времена аббасидских халифов (750-1258) самый широкий выбор невольниц предлагал невольничий рынок Багдада. В оттоманском гареме первые рабыни появились при султане Орхане (1326–1359), основавшем знаменитый корпус янычар.

Рабов приводили из военных походов или коротких набегов на суше, захватывали их и корсары на море. Особо ценный для продажи «товар» иногда специально выслеживали и похищали. И выбор для покупателей был широк. Юноши редкостных дарований, искусные мастера, музыканты, кастрированные мальчики, девушки и женщины для черной работы и красавицы для любовных утех, дивных тел которых «не отважился коснуться даже солнечный луч». Самыми крупными центрами работорговли были Александрия и Каир.

Огромное число рабов поступало османам из Украины и России. Оттуда после вхождения в турецкую империю Крыма несколько веков подряд через общую границу шел поток из сотен тысяч пленников. И вливание восточнославянской крови в турецкий генофонд было настолько мощным, что к концу XIX началу ХХ столетия идеальным типом стамбульского турка был светловолосый и голубоглазый мужчина, о котором до сих пор, по сложившейся традиции, мечтают юные турчанки. «Фактор степи» был важен для России даже в начале XVIII столетия, когда только с 1713 по 1735 год состоялось не менее тридцати пяти набегов крымских татар на южные земли. Территории эти были заселены крайне скудно и, тем не менее, на «Туретчину» было угнано огромное количество людей. Всех их ждала тяжелая работа и скорая гибель или ассимиляция с потерей языка и переменой веры. Пленников из России и Украины продавали на рынках Азова и Стамбула, и неяркую прелесть юных славянок в полной мере оценил и гарем. Другими источниками поступления рабов были Армения, Грузия и Черкессия.

Покупка рабов была для жителя Востока делом прозаичным, подобным закупке провизии или домашнего инвентаря. Путешественники, наблюдавшие за приобретением рабов, писали: «Когда дахабеахи возвращаются из своих долгих и тяжких странствий по верховьям Нила, они торгуют живым товаром на больших окалях, устроенных возле разрушенной мечети халифа Хакема; народ идет туда купить себе раба, как покупают рыбу». (Максим дю Камп. Воспоминания и картинки Востока, 1849).

Рабов выводили целыми вереницами или поодиночке, более дорогой товар показывали на помостах, дешевый — внизу. Стараясь продать свой товар как можно выгоднее, работорговцы отчаянно жульничали. Существовали даже целые наставления по покупке рабов, где, в частности, говорилось, что не рекомендуется приобретать их в дни праздников и на ярмарках, там часто продавали вместо девочек мальчиков. Рассказывалось и об уловках недобросовестных торговцев. Те же не пренебрегали ничем. У них имелись свои приемы преображения некрасивых в красавиц, брюнеток в блондинок, толстых в стройных. «На один дирхем хны, и ты продаешь на сто дирхемов дороже» — гласила бытовавшая между ними поговорка. Существовали и определенные каноны красоты. Белой девушке красили кончики пальцев красным, чернокожей — красным и золотисто-желтым, желтокожей — черным. Соответственно и одевали (до того, как показать обнаженными) белокожих — в легкие розовые и темно-розовые одежды, чернокожих — в красные и желтые. Учитывалась и психология покупателей. Рабыням велелось быть податливее со стариками и людьми робкими, располагая их тем самым к себе, с юношами же, дабы разжечь желание, следовало изображать неприступность.

Продавцы выкрикивали цену и расхваливали достоинства рабов и рабынь, демонстрируя мускулы юношей и прелести девушек, которых выводили обнаженными. При желании покупатель мог оценить качество товара на ощупь, проверяя, насколько гладка кожа и пышна грудь и ягодицы. Рядом с невольничьими рынками продавали коней, ослов, овец, птиц, и казалось, что люди, выставленные на продажу, проявляют так же мало эмоций, как и животные:

«Невольничий рынок — мой излюбленный объект наблюдений… Через темный проулок входишь в здание, расположенное в самом грязном и заброшенном квартале Каира… В центре внутреннего двора выставлены на продажу невольницы, обычно от тридцати до сорока, люди молодые, многие совсем дети. Зрелище противоестественное и отталкивающее; однако я не видел, как подсказывало мне воображение, ужаса и горя, когда торговец снимал с женщины все одеяние из грубой шерсти и выставлял ее обнаженной на общее обозрение» (Уильям Джеймс Мюллер, английский художник-ориенталист. 1838).

«Не меньшим украшением их были волосы, заплетенные в толстенные косы, также умащенные маслом, струившиеся по плечам и груди… Это тогда было модным, так как придавало блеск волосам и лицу.

Купцы охотно показывали все их достоинства, открывали рот, чтобы я мог потрогать их зубы заставляли их пройтись взад и вперед, даже показывали, как упруга их грудь. Бедные девушки старались исполнять все как можно непринужденнее, и эти сцены трудно было назвать тягостными, потому что едва ли не все они при этом безудержно смеялись» (Жерар де Нерваль. Путешествие на Восток. 1843–1851).

К выбору женщин для султанского гарема подходили более изощренно, чем к покупке раба для работы. Тело будущей обитательницы «Дома радости» должно было быть совершенно, а лицо прекрасно.

Иногда девочек в возрасте пяти — семи лет покупали у бедных родителей, которые подписывали документы, свидетельствующие о том, что они продали свою дочь и больше не имеют на нее никаких прав. Чтобы повысить ценность «вещи», невольниц обучали музыке, этикету и искусству любви. Таким образом их воспитывали до полного физического развития, а потом, «пока бутон еще не превратился в цветок, но уже можно судить, насколько прекрасен будет его аромат», продавали в гарем.

По таможенной декларации (90-е гг. XVIII столетия) можно узнать стоимость товара, поступающего на невольничьи рынки: «девочка-черкешенка около восьми лет; девственница-абиссинка десяти лет; черкешенка пятнадцати или шестнадцати лет; грузинка около двенадцати лет; негритянка среднего роста; семнадцатилетняя негритянка-рабыня. Стоимость 1000–2000 курушей[12]» (лошадь в то время стоила 5000 курушей).

Самые высокие цены на женщин для гарема были в правление любвеобильного султана Мурада III (1574–1595), который жаждал постоянно обновлять свою «коллекцию» красавиц.

Любознательные европейцы не только наблюдали за продажей и покупкой рабов, иногда они сами принимали участие в этом увлекательном процессе, приобретая забавных маленьких «арапчат» или «спасая от неверных» девочек-христианок. Романтичная история о прекрасной невольнице Гайде, купленной графом Монте-Кристо, описанная в одноименном романе Дюма-отца, не являлась совершенно фантастичной. Подобные прецеденты случались, так как богатые путешественники иногда позволяли себе купить и привезти на Родину необычный «сувенир». Так граф д'Аржанталь купил в 1698 году на невольничьем рынке в Стамбуле приглянувшуюся ему четырехлетнюю девочку-черкешенку и привез во Францию, где она воспитывалась наравне с другими членами семьи. Девочка, названная Аиссе, подросла и превратилась в красавицу, чья оригинальная внешность, гордый нрав и небывалая по тем временам неприступность привлекали всеобщее внимание. Аиссе оказалась не только благородна и умна, но и на редкость талантлива. Ее письма к госпоже Каландрини, опубликованные после смерти и названные «маленьким шедевром», обогатили французскую литературу, но судьба этой «прекрасной черкешенки» оказалась трагична. Граф д'Аржанталь потребовал у нее благодарности за освобождение от тяжкой участи наложницы в гареме, и преданная «черкешенка» долгие годы исполняла эту роль в его замке. Невольничий рынок не так просто отпускал свои жертвы, накладывая мрачную тень на всю дальнейшую жизнь бывшей рабыни.

Более всего в гареме ценились девушки с Кавказа, которых считали потомками амазонок, живших в древности на черноморских землях скифов. Нравились не только агатовые очи и гибкие, упругие тела черкешенок, абхазок и грузинок, но, прежде всего, гордый нрав и мужество, которые должны были передаться им по наследству от древних воительниц. Именно такая женщина, считали османы, могла стать достойной женой, способной сделать султана счастливым не только в постели, но и в державных делах, и главное — родить достойного наследника престола. За юными горянками велась настоящая охота. Именно с Кавказа велела привезти жену Сулейману Великолепному его мать, дочь крымского хана Менгли-Гирея, валиде Хамсе. Традиция сохранялась, и, столетия спустя, абреки выследили и похитили в далеких горах Гюрджистана (Грузии) дочь грузинского священника, чтобы дать ее в жены султану Мустафе III (1757–1773).

Очень многие девочки-немусульманки попадали на рынок путем похищения или угона, но так как жизнь в гареме считалась исполненной роскоши и всевозможных радостей, то имеются данные, что некоторых юных жительниц Кавказа отправляли в гарем сами родители, надеявшиеся, что они станут избранницами султана и проживут счастливую жизнь. «Черкесы сами ведут дочерей на базар, чтобы таким путем обеспечить им благополучие… а негры и абиссинцы отчаянно борются за свободу», — записала в своем путевом дневнике в 1864 году Люси Дафф Гордон. Гарем не всеми воспринимался как тюрьма, и находились женщины, которые попадали в него по собственной воле. В XVI–XVII веках итальянок и сицилиек продавали в гарем с их согласия. Скорее всего, это были дамы авантюрного склада, которые воспринимали Сераль как некий сказочный, полный тайн мир, в котором они могут реализовать свои амбиции и страсть к интригам.

Перед тем, как ввести невольницу в гарем, ее осматривали евнухи, и если физических дефектов и других недостатков не обнаруживалось, главный евнух-кизлярагасы представлял новую обитательницу «Дома радости» на одобрение султанше-матери.

Молодые рабыни принимали ислам и получали новые имена, которые давались в зависимости от их поведения, внешности и характера. Розовощекая девушка именовалась теперь Гюльбахар (весенняя роза или Гюльбеяз (бело-розовая), обладающая веселым нравом — Хуррем (смешливая). Иногда имена менялись снова, и Гюльбахар, родив султану наследника, превращалась в Махидевран — госпожу века. После перемены имени начиналось обучение. Девушки постигали тонкости сложного придворного этикета и учились азам мусульманской культуры. Опытный глаз специально обученных евнухов распознавал наиболее талантливых, и их обучали ремеслу наложницы: танцам, игре на различных музыкальных инструментах и искусству доставлять наивысшее эротическое наслаждение. Если же девушка была совершенно бесталанна или проявляла себя не с самой лучшей стороны, ее могли просто отправить обратно на невольничий рынок.

Между гаремами восточных владык был превосходно налажен обмен информацией, и валиде своевременно получали сведения обо всех наиболее интересных и перспективных «поступлениях». Так султанша, та самая, похищенная для Мустафы III дочь священника, грузинка Михри-шах узнала от своей лучшей подруги, жены алжирского дея, родовитой испанки Фатимы-хатун, о сокровище, доставленном во дворец ее супруга. Алжирскому правителю пираты привезли красавицу благороднейших кровей из земли франков, и Михри-шах решила, что именно эта девушка должна стать матерью повелителя империи. Бесценный дар из Алжира ездовые верблюды мгновенно доставили в Сераль, где француженку Эме де Ривери, справедливо получившую имя Нахши-диль (прекраснейшая), стали готовить к роли будущей валиде.

Нахши-диль обладая упорством и вкусом к учебе, легко освоила сложную гаремную науку, и, преодолев сложнейшие интриги других жен, подарила империи наследника, будущего султана-преобразователя Махмуда II. Но были до нее и другие обитательницы гарема, которые не ленились обогащать себя знаниями и достигали влиятельного положения не только за счет красоты и искусства обольщения, но и духовной привлекательности. Огромное же число невольниц так и не дождалось своего часа, и внимание султана их не коснулось.

Рабынь в Серале никогда не было менее трехсот, а в XIX столетии его количество возросло до девятисот, но число фавориток зависело исключительно от темперамента султана. В перечне обитательниц гарема во времена Махмуда I (1730–1754) значатся семнадцать рабынь, работающих в винном погребе, семьдесят две — обслуживающие принцев, пятнадцать фавориток султана и двести тридцать — всех прочих. Из этого перечня следует, что султан вступал в сексуальные отношения не со всеми женщинами. Были и такие султаны-«извращенцы», которые удовольствовались только одной женой.

Иногда повелитель отдавал своих невольниц в дар пашам, и одной из самых больших милостей для подданного было получить из Сераля еще не ставшую наложницей девушку. По мусульманскому этикету паша должен был отпустить ее на свободу и сделать своей женой. Изящные манеры, привитые во дворце, личные связи с его обитателями и умение хорошо ориентироваться в придворной жизни делали этот подарок в высшей степени желанным.

Невольницы получали ежедневное денежное довольствие, сумма которого изменялась при каждом новом султане, и подарки (в том числе денежные) по случаю различных торжеств. Главной целью любой обитательницы гарема было завоевать внимание и благосклонность повелителя.

Путь наверх начинался с того, что султан останавливал на невольнице свой благосклонный взор и призывал на ложе. О том, как проходил выбор счастливицы, было написано множество страниц, в том числе и путешественниками. По словам посланника Венецианской республики Опавиано Бона, который был при дворе османов в 1604–1607 годах, султан шептал имена наложниц на ухо распорядительнице, которая и направляла их к нему. Трепещущие от счастья и ожидания девушки выстраивались перед повелителем, он несколько раз медленно проходил взад и вперед, а затем бросал носовой платок понравившейся, и та, бережно спрятав драгоценное свидетельство его внимания за пазуху, возвращала платок ночью.

В действительности же все проходило гораздо проще. Часто выбор был не внезапным, а продуманным, да и султан никогда не удостаивал новых рабынь своим восхищением. Его интерес мгновенно, по одному лишь взгляду улавливал следующий за ним опытный слуга, который немедленно сообщал главному евнуху, чтобы тот готовил новую девушку для постели правителя.

Счастливую избранницу вели в хамам (турецкую баню), где готовили для ночи с султаном. Чтобы тело стало гладким, как мрамор, с него удаляли с помощью воска все волоски, дивными благовониями умащали кожу и волосы, а затем под пение и музыку доставляли в спальню султана. Иногда девушку тайно приводил черный евнух.

Она входила в комнату одна и ползла к султанской кровати. Взойти на ложе можно было только там, где помещались ноги повелителя. Эта ночь имела огромное значение, она могла остаться единственной, но могла и подарить шанс стать икбал — фавориткой. Если девушке все же удавалось понравиться, то наутро султан посылал ей подарки. После новых призывов к султанскому ложу, связь предавалась огласке и новая икбал получала собственные покои, ладью, кареты и рабынь.

Высшую ступень сложной иерархической лестницы гарема и его вторым повелителем после султана была валиде, властно и искусно управлявшая «Домом радости». Когда же султан всходил на престол в совсем юном возрасте, то именно валиде руководила огромной империей османов. Если же она обладала сильным характером и волей, а сын, даже повзрослев, оставался слабым, бразды правления оставались в руках валиде. И эта невидимая повелительница, являлась не только самой могущественной женщиной страны, но и, собственно, одной из самых могущественных и влиятельных женщин мира.

Переход власти в гареме происходил вместе со смертью очередного султана. Валиде становилась новая женщина, и обставлялось ее вступление в ранг главной хозяйки гарема с величайшей помпой. Процессия из ста экипажей сопровождала экипаж валиде по дороге, вдоль которой стояли янычары, за экипажем несли скипетр. Герольд и важнейшие сановники, разбрасывающие народу деньги, шествовали следом. За ними ехали повозки с одалисками и членами султанской свиты. Султан встречал экипаж, открывал дверцу, помогал матери выйти, целовал ей руки и провожал в гарем, где новой хозяйке отводилось большое количество покоев и прислуживало множество рабынь. В отношении сына валиде также проявляла почтительность. Она обязательно встречала сына стоя и обращалась к нему со словами «мой лев».

Валиде и жены предшественника нового султана со всеми домочадцами высылались в Эски сарай, или Старый дворец (Старый Сераль), называемый еще «Домом отвергнутых» или «Дворцом слёз». Там же проводили остаток дней состарившиеся или нелюбимые жены и наложницы султана, а также те, кому не повезло стать его фаворитками. Они «…считали удачей, если им удавалось добиться перевода в Старый Сераль, потому что там их могут выдать замуж, если на то будет распоряжение дамы-распорядительницы и хватит подарков, а их может быть довольно много — ведь помимо получаемого из личной казны султана жалованья таких женщин очень ценят султанши и часто им что-то дарят», — писал Октавио Бон. Бывшие кадины иногда выходили замуж, а одна из них вошла в историю под прозвищем Султанша-развратница, которое она получила за чрезвычайно вольный образ жизни. Эта женщина была кадиной развратного султана Ибрагина и в полной мере владела наукой любви. В Старом дворце ее выдали за пашу, и, овдовев, эта предприимчивая дама начала реализовывать свои пропадавшие втуне таланты и навыки, став самой востребованной сводницей столицы османов. Она покупала юных красавиц, и, обучив исскуству обольщения, «сдавала внаем» богатым стамбульцам.

Согласно обычаю повелитель посещал Эски сарай по религиозным праздникам, выслушивал просьбы и жалобы его обитателей и делал им подарки. Такое скопление родни султана и дворцовой челяди делало Старый дворец серьезным центром политической жизни, но главные ее события происходили в Новом дворце, где жили жены действующего правителя.

Впрочем бывали и исключения. Валиде Михри-шах после смерти своего повелителя султана Мустафы III осталась во дворце и не была отправлена в прибежище старых жен, сохранив при новом султане большое влияние, благодаря уму, такту и невидимым, но тесным связям с Кавказом.

Покои валиде отличались особой роскошью. Росписи являлись подлинными произведениями декоративного искусства, стены спальни были покрыты изразцами, а комната для молитв отделана фарфоровыми плитками.

Кроме валиде, жен и наложниц в «Доме радости» жили юные принцы, их сестры и слуги, обслуживающие многочисленных обитателей гарема, и для того, чтобы этот сложный мир мог существовать хотя бы в видимом согласии, требовалась железная рука.

И большинство валиде обладали ею. Ибо, чтобы стать матерью султана, нужно было пройти сложный путь, преодолеть расставленные соперницами ловушки, избежать множество опасностей и, выжив, удержать за собой право на власть.

Любое желание валиде тотчас исполнялось, ее окружала поистине сказочная роскошь, и жизнь была полна настолько, что времени на гаремную скуку не оставалось. Большая часть его уходила на выслушивание доносов евнухов и доверенных женщин, на слежку за каждым шагом своего «льва»-султана, его визирей, всех жен, приближенных, на интриги, подавление (а иногда и подготовку) раздоров и настоящих бунтов. Рождение первого сына султану не всегда гарантировало звание валиде. За него шла жестокая борьба между женами султана, и даже родившая нескольких мальчиков могла лишиться в мановение ока своего высокого положения.

Так Сулейман Великолепный по наущению любимой жены Роксоланы (Хуррем) убил своего наследника и других сыновей от потерявшей его привязанность первой жены черкешенки Гюльбахар.

Огромная власть, которую получала валиде, также не могла оградить ее от опасностей. Пример этому — судьба венецианки Сафие (Баффы), дочери губернатора Корфы из благородного рода Баффо. Похищенная совсем юной девушкой корсарами, попав в гарем, она решила всячески содействовать своему родному городу, не допуская на него нападения Турции. Это удавалось, и Баффа, ставшая валиде Мехмеда III (1595–1603) — пользовалась влиянием, которое оценили другие правительницы той эпохи — Екатерина Медичи и Елизавета Английская, вступившие с ней в переписку. Сын Баффы, знавший о политических играх своей матери, не мешал ей. Она же, дабы сохранить власть, поощряла его склонность к пьянству и самовластно управляла империей, определяя пути передвижения армий и флота османов, а в 1596 году даже убедила Мехмеда повести янычар на Венгрию и Австрию. Изнеженный султан быстро вернулся в сладостный мир гарема, а чрезмерно активную венецианку постигла кара. Во время бунта, вспыхнувшего в 1602 году, янычары окружили дворец, оборону немногочисленных защитников которого организовала сама немолодая валиде (остальные растерялись). Конец Баффы был печальным. По одним сведениям, она была отправлена в изгнание, по другим — задушена в собственной постели.

Страшная участь постигла еще одну валиде — гречанку Кесем, управлявшую почти пятьдесят лет огромной Османской империей. Она не пожелала расстаться с властью, передав ее новой валиде, матери своего внука, и пыталась организовать заговор, подговорив янычар убить семилетнего султана вместе с матерью, но евнухи, бывшие на стороне новой хозяйки, задушили саму Кесем.

Официальных любовниц (кадин — эфенди) у султана могло быть как минимум четыре, как максимум восемь. Несмотря на то, что кадины не были официальными женами султана, их статус приравнивался к статусу официальной жены, которая обходилась очень дорого. Во времена Селима II на эти деньги, по свидетельству Октавио Бона, можно было строить мечети и больницы. По этой причине султанов не привлекала женитьба и было ограничено число кадин… Второй по влиянию после валиде женщиной гарема была Баш Кадин эфенди (Баш Хасеки) — мать первого сына султана. Она считалась «яблоком» султанского глаза. Родить султану сына-наследника являлось для наложниц и султанш величайшим счастьем. Только таким образом было гарантировано их будущее и обеспеченная старость, и они могли стать хасеки (любимой женой султана).

Между хасеки султана и валиде часто разгорались жестокие распри, заканчивающиеся для одной из них трагически. После баш кадин (главной женщины), следовала икинчи кадин (вторая) и, соответственно, третья, четвертая и так далее. В зависимости от того, в каком порядке она была выбрана, такой кадин она и считалась, и, разумеется, каждая из этих женщин стремилась убрать стоявшую выше соперницу.

В случае смерти одной из кадин, та или иная икбал, родившая сына, возводилась в этот ранг, решение же принимал султан лично. Новая кадин-эфенди получала письменное свидетельство, новые покои, рабынь, евнухов, платья и личное имущество, драгоценности и содержание, соответствующее ее высокому официальному положению. Кадин не могла стать рабыня, поступившая в гарем в качестве купленной вещи, но могла стать невольница, попавшая в гарем в качестве военной добычи или полученная в дар. Рабыни могли подняться до статуса наложниц, но никогда не могли стать официальной любовницей.

Некоторые султаны любили редкостное разнообразие в любви, и после смерти Мурада III в гареме качались сотни колыбелей, но большинство повелителей османов все же соблюдали очередность в оказании внимания своим женам, и во избежание столкновений устанавливалось расписание, когда и с кем будет спать султан, за которым следил специально назначенный человек. Все дни недели султаны делили ложе с кем хотели, но с пятницы на субботу это должна была быть одна из его жен. Жизнь в гареме текла довольно упорядоченно, и оргий с участием множества наложниц, которые рисовались в воображении европейцев, не происходило.

Каждое «восшествие на ложе» главный казначей заносил в специальный журнал. Это требовалось для установления легитимности появления на свет детей повелителя османов. Свое право разделить с повелителем постель обитательницы гарема жестко отслеживали и чрезвычайно ценили. Но бывали исключения. В журнале помимо самых интимных подробностей сохранились сведения о немыслимом для гарема случае. Одна из наложниц Сулеймана Великолепного Гульфем продала венецианке Кинате свое право «восшествия на ложе», за что была незамедлительно зашита в кожаный мешок и брошена в Босфор. Зашили ли вместе с ней в этот мешок несколько голодных кошек (мера, применяемая к особо провинившимся невольницам), осталось неизвестным.

Жены султана строили мечети и занимались благотворительностью. Сохранившиеся письма султанш свидетельствуют об их широких познаниях, уме и прекрасном вкусе. На первый взгляд жизнь султанши в великолепных залах с мраморными бассейнами и нежно журчащими фонтанами была исполнена неги и покоя, но на самом деле все обстояло значительно сложнее. Многие султанши погибли молодыми, и, что еще ужасней, убивали и их детей.

Умерщвлять всю мужскую половину родни, дабы обеспечить трон своему собственному отпрыску дозволяли султану положения, сформулированные Махмедом Завоевателем, по которым в течение столетий жила империя османов.

Бывало, что султаны в страхе за власть приказывали умерщвлять своих собственных сыновей и внуков, о чувствах же их жен и матерей принцев можно только догадываться.

Так продолжалось до XVII столетия, когда суровые законы были смягчены и принцам сохранялась жизнь, но до смерти правящего султана они жили в кафесе (золотая клетка), помещении, примыкающему к гарему, но надежно отделенному от него.

Между султаншами шла непрерывная борьба за место в постели и сердце султана. И хотя очередность восхождения на ложе соблюдалась строго, допустить, что повелитель одинаково относится ко всем, его женщины не могли. При этом в гареме прекрасно знали, кого султан обожает, а кем пренебрегает. Выделение одной из жен или наложниц вызывало бурные ссоры. Особенно обидно было, если пренебрежение касалось бывшей признанной фаворитки. Тут страсти разыгрывались настолько, что требовалось вмешательство евнухов, и жесткая дисциплина, царившая в гареме, во многом объяснялась бурным, схожим с буйным помешательством поведением женщин. Сохранились в дворцовых архивах XVII столетия свидетельства о соперничестве между султаншей Гульнуш и одалиской по имени Гюльбеяз, которой отдал предпочтение султан. Султан. Ревнивая до свирепости Гульнуш расправилась со счастливой соперницей собственными руками. Однажды, когда та сидела на скале и любовалась морем, Гульнуш незаметно подкралась и столкнула девушку вниз в волны. Плавать же Гюльбеяз не умела.

Султанши рьяно отстаивали каждую пядь своей власти. Сохранилось письмо, которое написала в 1839 году султанша Бехиче домоправительнице гарема — кальфе: «Дражайшая кальфа! Мне кто-то сказал, что она выезжает в покои, которые должны быть моими. Этого не будет! Сколько существует белый свет, столько бы я хотела это жилье. Я не могу допустить, чтобы такая молодая женщина заняла такое прекрасное помещение, и, если обращусь с жалобой к нашему повелителю, он мне не откажет. Прошу передать это султанше-матери с моим глубочайшим почтением. Почему она должна поселиться там, а я остаться ни с чем? Я настаиваю на этом по праву старшинства. Если не будет по-моему, клянусь, я просто не вступлю в сераль. Если она откажется, тогда все примет другой оборот. Я скорее умру, но не позволю ей занять эти покои».

Вражды между своими женами боялись даже султаны. Так Мустафа III, занимавший трон с 1757 по 1774 год, нежно полюбил прекрасную Рифат. Другие женщины гарема перестали привлекать его внимание, но султан, пренебрегающий ими, соблюдал осторожность, встречаясь со своей любимой тайком за пределами дворца. Это было неудобно, и в конце концов он велел перевезти Рифат во дворец. Везиру же, осуществлявшему это, было отправлено письмо, в котором, в частности, указывалось: «Мой везир! Предупредите вашу жену и детей, чтобы они скрепили свои уста печатью, когда их спросят об моей Рифат, ее присутствие во дворце должно остаться в совершеннейшем секрете. Используйте дверь со стороны парка, чтобы впускать ее, но никогда не направляйте к главной двери, у которой полно стражей гарема. Остерегайтесь слежки и будьте немы».

Что заставило всесильного владыку так опасаться своих жен, осталось неразгаданным. Возможно, он просто не хотел нарушать покой в своем доме. Но встречи с Рифат происходили в обстановке строжайшей секретности, и лишь по прошествии длительного времени Мустафа III решился провозгласить ее своей третьей женой.

Некоторые одалиски исчезали бесследно, и судьба их осталась неизвестной, но зато сохранилось множество историй об убийствах и отравлениях. Внутренние распри были опасны, каждый стакан щербета мог стать последним, но не только внутренняя борьба страшила обитательниц гарема. Их жизнь полностью зависели от воли султана, а она выражалась подчас весьма жестоко. Отказ перейти в ислам стоил жизни гречанке Ирине, жене Махмеда Завоевателя, который безумно любил ее, но собственноручно отсек голову этой непокорной христианки ятаганом. Сумасшедший султан Ибрагим I (1640–1648) во время одного из своих кутежей приказал ночью схватить всех своих женщин, завязать в мешки и утопить в Босфоре. Одну из несчастных спасли французские моряки, от которых и стала известной эта история. Осталось неведомо, сколько женщин было брошено в Босфор за века существования Сераля, но сохранилась страшная история, которую поведал один ныряльщик, которому после кораблекрушения приказали нырнуть с мыса Сераль. Вернувшись на корабль, он, бледный от ужаса, рассказал, что видел на дне моря множество открытых мешков, в каждом из которых медленно раскачиваемая течением стояла мертвая женщина. Обычно обитательниц гарема казнил начальник черных евнухов. Он приводил жертвы султанского гнева или интриг и заговоров, к главному садовнику и там их помещали в мешки, нагруженные камнями, которые затем клали в отдельную шлюпку. Садовник садился в другую лодку и, при вязав суденышко со страшным грузом веревкой, греб к месту напротив мыса Сераль. Там он топил лодку с женщинами.

Были и султаны, просто не переносившие женский пол. Женоненавистником являлся Осман III (1754–1757), ставший таковым из-за импотенции («мужские возможности уважаемого султана Османа были несколько вялыми в произведении сока плодородия», — писал его врач). Придя к власти в 1754 году, он повелел отослать прочь из гарема всех танцовщиц и певиц, а для того, чтобы не встречаться с другими обитательницами дворца, надевал башмаки с серебряными и золотыми гвоздиками. Заслышав шум шагов своего повелителя, женщины бросались врассыпную и прятались. Прочим женщинам в дни, когда султан выходил в город, предписывалось не показываться на улице. К счастью, царствовал он всего три года.

Некоторые султаны предпочитали мужчин и создавали «альтернативные гаремы». Но все же подавляющее большинство любило женщин и жаждало иметь от них детей. А бесплодных жен повелитель мог выдать замуж за кого-нибудь из своих приближенных.

Отношения между женами, султаном и их детьми подчинялись строгому этикету. Независимо от возраста, принцы в знак уважения целовали руку кадин-эфенди. Женщины гарема, дабы засвидетельствовать свое уважение, целовали подол юбки султанской жены. В отношениях друг с другом султанши-жены так же соблюдали ряд формальностей. Когда одна из жен хотела поговорить с другой, она отправляла к ней секретаря гарема, чтобы получить согласие. Едущую в карете жену султана сопровождали пешие евнухи. Если выезжали все жены, то их кареты выстраивались по старшинству владелиц.

Помимо султанш немаловажную роль в гареме играли икбаллер (счастливые) — фаворитки, о которых уже говорилось выше, некоторых из них султаны любили больше, чем жен.

После икбаллер следовали гедикли кадинлар — двенадцать самых красивых, опытных и способных девушек. Им поручалось обслуживание наиболее интимных нужд султана — прислуживать ему в бане, купать и одевать его, готовить постель и подавать еду и кофе.

Следующую ступеньку занимали одалиски — молодые невольницы, с которыми султан проводил ночи.

За ними шли гюздех (присмотренные) — прекрасные юные девочки-рабыни, которые сумели при влечь внимание султана. Было достаточно, чтобы он только с интересом посмотрел на них или отпустил одобрительное замечание в их адрес. Этих девушек сразу же отделяли от других и давали собственные покои и слуг.

Служанки в гареме назывались карийелер. Если они были достаточно умелы и удачливы, то их могли повысить до уровня гезде.

Порученная девушкам работа свидетельствовала о том, каких высот им удалось достичь. Умным и сообразительным, обладающим к тому же крепким здоровьем и определенными организаторскими способностями, предоставлялась возможность достичь высокого положения в гареме, став служащими и администраторами. Обучение начиналось с того, что их приставляли на услужение к женщинам высокого положения, которые возглавляли ту или иную службу гарема. Так называемый «кабинет министров» состоял из хозяйки гардероба, надзирательницы за банями, хранительницы драгоценностей, чтицы Корана, заведующей кладовыми, хозяйки щербета, главы застольной службы и так далее. Возглавляла «кабинет» распорядительница гарема (кетхуда, или киайя); практически равной ей по обязанностям была казначей (хазынедар — уста), которая вела учет больших и зачастую очень запутанных расходов гарема, отвечала за выплату денег «на булавки» и пенсий тем, кто переехал в Старый дворец. Обязанности обитательниц гарема были четко ранжированы: одна пробовала еду, чтобы султан не мог быть отравлен, другая отвечала за стирку белья, третья помогала султану совершать омовение. Были еще служительницы, ответственные за кофе, за винный погреб, за поддержание жара в бане. Специально назначенные служительницы следили за дисциплиной и соблюдением этикета, а также обследованием заболевших рабынь. И целый отряд из десятка рабынь еженощно дежурил, охраняя спокойствие «Дома счастья». Но самую важную роль играли те, которые обслуживали султана в течение всего дня и выполняли его личные и «особые» поручения. Они облекались особым доверием султана, который сам выбирал их. Эти женщины, закончив свою службу, либо возвращались в Старый дворец, либо отпускались на свободу с соответствующим документом.

Особое место в гаремах занимали евнухи. Они отвечали за связь гарема с внешним миром и охраняли женщин султана. Число евнухов было огромным, иногда оно достигало восьмисот человек. Глава этой армии, кизлярягасы, следил также за порядком продвижения женщин по ступеням иерархической лестницы гарема и иногда становился самым влиятельным лицом в государстве.

ЕВНУХИ

Кастрированных стражей, евнухов (от греч. Eunuchos-блюстители ложа), у владыки османов имелась целая армия, численность которой в разные времена колебалась от шестисот до восьмисот человек.

Это были пленные или приобретенные на невольничьих рынках рабы, чаще всего евнухи поступали в качестве даров от правителей провинций Османской империи.

Впервые кастрацию стали проводить в Месопотамии в племенах, где царил матриархат. Применяли эту изуверскую практику и восточные владычицы.

Кастрировала своих рабов-мужчин ассирийская царица Семирамида, свита из евнухов сопровождала караван воинственной царицы Савской. Потом обычай кастрации проник в Персию, а затем, через Сирию и Анатолию — в Грецию и Рим. Использовались евнухи в Индии, Китае и странах, считавшихся вассалами Поднебесной — Вьетнаме, Корее и так далее.

Издавна кастрация проводилась и с некими «идеологическими» целями, и в качестве наказания. У многих народов кастраты считались неполноценными не только физически, но и социально, ибо мужское семя расценивалось как воплощение жизненной силы, и оскопление для мужчины означало лишение его символа жизни и власти. Поэтому оскопляли военных противников и провинившихся подданных. Отрезанный член поверженного врага являлся военным трофеем, подобно скальпу у индейцев. Об огромном количестве подобных «трофеев» упоминает один из египетских фараонов XIX династии. Он нанес поражение ливийцам и добыл в результате победы шесть тысяч триста пятьдесят девять членов ливийских воинов, их сыновей и жрецов. Преподносит в качестве трофея царю Саулу крайнюю плоть двухсот врагов-филистимлян и библейский Давид. Отношение же к кастратам у древних евреев было чрезвычайно суровым: они не могли вступить в Царство Господне, закон воспрещал даже приносить в жертву оскопленных животных, а о самом оскоплении говорилось: «В земле вашей не делайте сего».

Обычай кастрировать в наказание дольше всего просуществовал в Китае, где таким образом карали вплоть до XIX столетия. Во время восстания мусульман в 1851 году взрослые мятежники были казнены, а их детей до десяти лет оскопляли и рассылали в рабство по разным провинциям.

Кастрации обычно подвергали насильно, но иногда скопцами становились добровольно с религиозными целями. Подобные обычаи упоминаются в древнегреческой и римской мифологии, связанной с Великой Матерью богов — Кибелой, культовым спутником и возлюбленным которой был Апис. По мифам, в припадке ревности Кибела наслала на Аписа безумие, и он сам оскопил себя. Этой богине, требовавшей полного подчинения и ухода из обыденной жизни, служили жрецы, оскоплявшие себя во время посвященных ей празднеств.

Известно, что храм Артемиды в Эфесе, являвшийся одним из семи чудес света, также охранялся кастрированными жрецами. Но все же кастрация в античности в большинстве случаев проводилась греками с коммерческими целями, и оскопленных рабов посылали на невольничьи рынки, где они успешно продавались, так как греческие евнухи считались самыми безупречными слугами.

Упоминаются евнухи и в античной литературе. У Еврипида в «Оресте» есть влюбленный в Елену Прекрасную евнух, описывают ставших любовниками евнухов Петроний и Апулей.

В Риме наиболее широко евнухи использовались во времена империи, приобретая там, каки при восточных дворах, огромное влияние (особенно при императоре Диоклетиане — III–IV вв. н. э). Могущественной политической силой являлись они и в Византии. Известный полководец византийского императора Юстиниана евнух Нарсес (ок. 478–568), армянин малого роста и слабого телосложения, в 556 году был назначен полновластным правителем Италии.

В христианстве также существовало добровольное оскопление, его проводили ради достижения непорочности и святости, которую, по мнению некоторых теологов, можно достичь только путем кастрации. Об этом писал христианский теолог второго века Тертуллиан, утверждая, что Царствие Небесное открыто для скопцов. В III веке последователи другого теолога Оригена также сами оскопляли себя, чтобы сохранить целомудрие, но их рвение простерлось дальше и дошло до того что они стали оскоплять всех, кто попадал им в руки.

Наиболее широкое распространение эта идея получила в России в XVIII столетии в секте, члены которой считали половой акт страшнейшим из грехов и устраняли «ключи ада» раскаленным прутом, бритвой или просто топором. Расцвет секты скопцов пришелся на царствование императора Александра I, и она процветала во многих крупных городах России, встречая поддержку у некоторых государственных деятелей. Правительство обеспокоилось, только когда в 1818 году началось массовое кастрирование солдат петербургского гарнизона.

В 1834 году секту объявили особенно вредной, и с 1842 года она стала караться каторгой. Но в Петербурге секты скопцов продолжали существовать, и показательные судебные процессы над ее членами проходили даже при Советской власти в 1929–1930 годах. Существуют секты скопцов и в настоящее время.

В Западной Европе также практиковалась кастрация. Со времен Ренессанса и вплоть до XVIII столетия оскопляли мальчиков, поющих в Сикстинской капелле Папы Римского. Это делалось ради сохранения их высокого, поистине божественного сопрано. Кастраты пели также в опере, и представления с участием знаменитых кастратов Фаринелли, Гримальди и Николини собирали огромные залы.

И все же главной причиной кастрации являлось использование евнухов как стражей. Считалось, что не отягощенные страстями люди являются самыми верными и надежными слугами. Сравнивая подвергшихся кастрации мужчин с холощеными животными, античные писатели считали, что «люди лишенные любовного влечения, делаются более спокойными, однако не становятся менее усердными в исполнении поручений». Евнухи являлись идеальными служителями гарема, используемыми из простой предосторожности: чтобы наложницы жили в безопасности и ублажали только своего хозяина. Но была и еще одна причина. Главным преимуществом евнухов являлось отсутствие женских и мужских признаков пола и полная нейтральность в сексуальном отношении. Гарем по существу своему был огромной женской армией, ведущей непрерывные, тайные войны, и руководить ею не могли ни мужчина, ни женщина, которых лишали беспристрастности присущие обоим полам эмоции. И те, и другие неминуемо погибли бы, а евнухи выживали. Их присутствие в гареме никоим образом не нарушало атмосферу этого особого мира, и бесполые евнухи идеально подходили к руководству сложной системы гарема и по положению своему становились самыми могущественными лицами государства.

Для кастрации использовались несколько способов, сам же метод превращения мужчины в бесполое существо держался в глубокой тайне, но известно, что после принудительной кастрации, многие погибали, теряя жизнь от потери крови и антисанитарных условий, в которых осуществлялась «операция». Случалось, что некоторые мужчины не выдерживали ужаса превращения их в бесполые существа и сходили с ума.

Известны три способа кастрации: полное отрезание яичек и пениса; отрезание пениса; удаление только яичек. Первый тип евнуха считался самым надежным, другие два — нет, поскольку у них еще могло пробуждаться сексуальное желание.

Внешний облик евнухов, подвергнутых самому радикальному способу кастрации, был жалок. Их тело с годами становилось дряблым и толстым, голос — писклявым, исчезал волосяной покров, по характеру они приближались к женщинам. Старели евнухи очень рано, и в сорок лет уже казались шестидесятилетними. Арабы же утверждали, что они живут недолго и умирают еще до достижения тридцати пяти лет. Мучительным последствием кастрации было недержание мочи, и как утверждали очевидцы, приближение евнуха всегда можно было узнать издалека по сильному аммиачному запаху, исходящему от него. Для того, чтобы помочиться, употреблялась серебряная трубочка, которую евнухи носили в своих тюрбанах.

Утрату любовных наслаждений стражи гарема восполняли другими радостями жизни. Они были тонкими гурманами, получали удовольствие от музыки и танцев, любили слушать сказки и пение соловьев, считаясь наиболее тонкими ценителями этого любимца гарема. Чтобы заглушить тоску и восполнить «пустоты тела», евнухи иногда использовали легкие дурманящие средства — кальяны с примесью опия. Доза была точно рассчитана, давая возможность получить наслаждение и не позволяя расслабиться настолько, чтобы не отозваться на окрик скучающей одалиски. Кара для забывшихся евнухов была жестокой.

Считалось, что отрезанные пенисы вырастали снова, и поэтому обычно все евнухи периодически обследовались врачом. Иногда в качестве наказания евнухов кастрировали вторично. В стражи гарема предпочитали брать кастратов с отталкивающей внешностью, и это было объяснимо. Те, у кого был оставлен пенис, могли испытывать половое влечение и заниматься любовью, достигая в этом искусстве необыкновенных высот, особенно в оральном сексе.

Прелесть же любовных отношений с евнухами состояла еще и в их полной безопасности, ведь от кастратов было невозможно забеременеть.

В гареме у евнухов было множество любовных приключений, и женщин, выходивших замуж после «романа» с евнухом, было очень трудно удовлетворить. Стамбульские сплетники, обсуждая рабынь, которые, получив свободу и выйдя замуж, быстро развелись, не без восторга приводили оправдания бывших одалисок: «Я привыкла получать больше удовольствия от общения с чернокожими слугами». Изощренность евнухов была безгранична, они имели выход во «внешний мир», где покупали различные приспособления, которыми разнообразили свои любовные игры с одалисками. Эти предметы, известные в западной культуре под названием дилдо, были знакомы гаремным затворницам, чьи плотские желания часто оставались неудовлетворенными. В качестве дилдо использовались и некоторые растения, и дабы любовный пыл одалисок не растрачивался понапрасну, огурцы и морковь в гареме подавались только в нарезанном виде.

Чувственная атмосфера гарема не могла не повлиять на несчастных кастратов. В «Персидских письмах» Монтескье приводится рассказ евнуха: «Я поступил в сераль, где все внушало мне сожаление о моей утрате: ежеминутно я ощущал волнение чувств, тысячи природных красот раскрывались предо мною, казалось, только для того, чтобы повергнуть меня в отчаяние… Помню, как однажды, сажая женщину в ванну, я почувствовал такое возбуждение, что разум мой помутился, и я осмелился коснуться рукою некого срамного места. Придя в себя, я подумал, что настал мой последний день. Однако мне посчастливилось, и я избежал жесточайшего наказания. Но красавица, ставшая свидетельницей моей слабости, очень дорого продала мне свое молчание: я совершенно утратил власть над нею, и она стала вынуждать меня к таким поблажкам, которые тысячу раз подвергали жизнь мою опасности».

Есть сведения, что евнухи имели своих одалисок, но иногда, устав от созерцания прекрасных женских тел, они отдавали предпочтение мальчикам, которых держали взаперти в своих покоях, рядом с клетками (а иногда и в самих клетках) других затворников — соловьев, стараясь, чтобы прекрасные пленники не попадались на глаза другим любителям мальчишеских прелестей. Если же это случалось, то между евнухами вспыхивали жестокие ссоры, доходящие до потасовок.

Иногда, когда они уже жили за пределами гарема, евнухи женились на одалисках, в том числе и беременных, дабы создать себе некое подобие семьи, иногда заводили гарем из девственниц.

Евнухи, особенно молодые и лишенные «мужества» не в раннем детстве, очень страдали. Эдмондо де Амичис в своей книге «Константинополь» писал: «Однажды вечером я покидал дом одного богатого мусульманина, одна из четырех жен которого страдала болезнью сердца. Это был уже мой третий визит, и, как обычно, мой уход, как и приход в дом, происходил в присутствии рослого евнуха, шедшего впереди меня и громко повторявшего: «Женщины, удалитесь!», чтобы дамы гарема и невольницы знали о присутствии постороннего и могли скрыться. Выйдя во двор, евнух оставил меня одного, предоставив покинуть двор самостоятельно. Едва я собрался отворить входную дверь, как почувствовал прикосновение чьей-то руки: я обернулся и увидел стоящего рядом евнуха миловидной внешности лет восемнадцати или двадцати. Он стоял и молча смотрел на меня глазами, полными слез. Он продолжал молчать, и я спросил, чем могу ему помочь. Он еще помолчал в нерешительности, потом с жаром схватил мою руку и заговорил сдавленным от волнения голосом, в котором звучало отчаяние: «Доктор, вы знаете лекарство от всех недугов. Скажите, есть средство, чтобы помочь моей беде?» Мне не передать словами, как подействовала на меня его горячая мольба… И много ночей потом в ушах звучал его печальный голос, и, признаюсь, не раз это воспоминание вызывало у меня слезы».

Если кастрация совершалась в зрелом возрасте, то евнухи, даже при полном отсутствии половых органов, могли испытывать желание, и их влечение к женщинам приобретало болезненные и извращенные формы. Несчастные, потеряв власть над собой, кидались на девушек, валили их наземь, кусали, царапали и наносили им в бессильной страсти увечья.

Легче всего переносили операцию и приспосабливались к новой жизни мальчики, не достигшие половой зрелости. Те, кто был лишен «мужества» в более позднем возрасте, мог не простить, жажда мести оскопленных юношей могла принести весьма неприятные сюрпризы, и представление об евнухах, как о неких жалких и комичных существах, глубоко ошибочны.

«…Но долгая память у человеческого тела, страшны пустоты в теле у человека. И есть евнухи тучные, как кони, как старухи, есть евнухи прямые и худые... Не нужно думать, что евнухи бесстрастны.

Сварливость их, как сварливость пожилых женщин, вошла в поговорку. Так они по мелочам растрачивают запас пустоты... Вежливость евнуха, однако, страшнее, чем сварливость».

Геродот рассказывает следующее:

«Жил юноша Ермотим в городе Педасее. И жил там почтенный купец Пан-ноний. Был он продавец живого, не мужского и не женского товара. Он оскопил юношу Ермотима и продал его за большие деньги царю персидскому Ксерксу. И Ермотим понравился Ксерксу, он был умен и храбр, и Ксеркс приблизил его к себе. И когда Ксеркс завоевал город Педасею, Ермотим попросил назначить его туда сатрапом. И Панноний ужаснулся, когда услышал об этом назначении. Но сатрап, прибыв в город, обласкал Паннония и оказал ему радушный прием. Вскоре устроил он роскошный пир в честь Паннония и пригласил троих его сыновей, бывших в юношеском возрасте. И пир длился всю ночь, и Паннонию с сыновьями воздавались почести. Потом встал сатрап Ермотим и вынул меч из ножен. И он приказал отцу оскопить своих сыновей. И он стоял и смотрел. И потом велел сыновьям оскопить своего отца. Такова вежливость евнуха». Тынянов Ю. Смерть Вазир-Мухтара.

«Лишенные любовных страстей, бесполые существа предавались иным страстям, в том числе и самой грозной — жажде власти. Известны евнухи — знаменитые полководцы, до основания разрушавшие города, евнухи — могущественные правители, евнухи-ученые. Византийские евнухи сотрясали мир, китайские — управляли Поднебесной. И власть в руках евнуха была опасным оружием, ибо сами они были бесстрашнее многих. «Потому что нет и не может быть рожденного от меня, которому бы я оставил мой дом: со смертью моей угаснет мой род и самое имя», — так говорит у афинского историка и писателя Ксенофонта (430–355 гг. до н. э.) евнух Гадат, оскопленный царем ассирийским и предавший его.

Чувство сексуальной неполноценности уродовало личности евнухов, превращая в коварных интриганов, извращенцев и злодеев, тем более опасных из-за сосредоточенной в их руках огромной власти и владения всеми тайнами гарема. Порой эти интриги оказывали трагическое воздействие и на их судьбу, и евнухи заканчивали свою жизнь на дне Босфора в мешках с собственной головой под мышкой.

Месть же за искалеченную жизнь евнухов испытывали, прежде всего, на себе обитательницы гарема.

«Я чувствую себя в Серале, как в своем маленьком царстве, и это льстит моему самолюбию, а самолюбие — единственная оставшаяся у меня страсть. Я с удовольствием вижу, что все держится на мне и что я нужен поминутно. Я охотно принимаю на себя ненависть всех этих женщин: она укрепляет меня на моем посту. Но я не остаюсь в долгу: они встречают во мне помеху всем своим удовольствиям, даже самым невинным. Я всегда вырастаю перед ними как непреодолимая преграда; они строят планы, а я их неожиданно расстраиваю» (Монтескье. Персидские письма).

Власть же, которую имели евнухи в Великом Серале, постепенно разрасталась, и евнухи, собственно, управляли огромной империей.

В Турцию обычай держать в услужении евнухов проник из Византии. А в опоманском гареме евнухи появились во времена султана Мехмеда Завоевателя. Сперва гарем охранялся белыми евнухами, поставляемыми с Северного Кавказа, из Армении и Грузии, но никогда ими не могли быть Турки, так как мусульманам кастрация запрещена Кораном. С 1582 года, когда султан Мурад III (1574–1595) назначил евнухом абиссинца Мехмеда Агу, в евнухи почти всегда отбирались абиссинцы (эфиопы). Оказалось, что белые мальчики тяжелее переносят кастрацию, черных же выживало Значительно больше. И работорговцы стали привозить детей из Африки, где их похищали или покупали у вождей племен. Торговля, выгодная для обеих сторон, получила быстрое развитие, и корабли с трюмами, набитыми живым товаром, начали поставлять на невольничьи рынки в Мекке, Медине, Бейруте, Измире и Стамбуле будущих стражей гаремов. Чернокожие евнухи были предпочтительнее белых и по другой причине. Бытовало мнение, что евнухи все же (в результате вырастания пениса) способны к зачатию, а рождение черного ребенка у одалиски сразу же укажет на его незаконное происхождение.

При поступлении в гарем евнухи получали новые имена — названия цветов. И огромные, уродливые стражи звались нежными гвоздиками, розами, нарциссами и гиацинтами. Считалось, что это наиболее приличествует тем, кто охраняет «чистых и благоуханных» жен султана.

У евнухов, как у всех служителей гарема, была своя иерархия и обязанности. Белым евнухам с капу-ага во главе вменялась наружная охрана гарема и покоев султана, в женские помещения им входить запрещалось.

Покои чёрных евнухов, которые занимались воспитанием и обучением наследных принцев, отличались своим убранством и роскошью от жилых помещений иных чёрных евнухов, и мечтой всех честолюбивых стражей женщин гарема было стать главным черным евнухом — кизлярагасы.

В Топкапы евнухи жили в помещениях, находившихся сразу же за Воротами блаженства. Вход закрывался двумя металлическими дверями, одна из которых была железной. Ключи от них хранились у стражи, а на ночь передавались главному евнуху. Жизнь евнухов-новичков в Серале трудно было назвать сладкой. Дисциплина, царящая там, была подобна военной, а наказания суровы. Новичков избивали палками до потери сознания независимо от того, были они уличены в какой-либо провинности или нет. Во времена ученичества молодые евнухи находились под наблюдением более опытных, а когда становились достаточно подготовленными к службе, их приставляли к важным дамам гарема, а наиболее способных — даже к самой валиде.

Евнухи были неплохо обеспечены, получая жалованье в размере от шестидесяти до ста акче в день и отдельное годовое содержание. Существенной добавкой к этому были дары от других дворцовых служб. Имелись у них и свои негласные статьи дохода. Евнухи составляли особое торговое товарищество, устанавливая цены на нужные гарему товары и драгоценности, закупали их у купцов и перепродавали женщинам гарема.

Евнухи были самыми большими взяточниками в Османской империи, где царила поистине чудовищная коррупция. Получали подарки не только от своего повелителя, но и от просителей. Фаворитки султана могли повлиять на решение того или иного вопроса в пользу просителя. Но «выйти» на них можно было за хорошую мзду, врученную евнухам, которые создали сложную систему отношений с внешним миром.

Комичный случай произошел с М. И. Кутузовым, будущим фельдмаршалом и победителем Наполеона-в кампании 1812 года. Прибыв в качестве главы дипломатической миссии в Стамбул, он собрал информацию о приметах и пристрастиях фавориток султана и, наладив отношения с евнухами, проник в Великий Сераль. Знаменитый полководец был человеком мужественным и рискнул один войти в сад гарема. Там, владевший турецким языком, Кутузов красноречием, и драгоценными украшениями, точно рассчитанными на вкус каждой высокопоставленной дамы, покорил их. О продолжительной беседе с «розами султана» стало известно, Стамбул был потрясен, и испуганный главный евнух, оправдываясь перед султаном Селимом III, был вынужден назвать бравого военного и отца семейства Кутузова главным евнухом императрицы Екатерины II! Это вызвало бурю веселья в русской миссии, но главное было сделано: все вопросы улажены за неделю, а полученные условия мира чрезвычайно выгодны для России.

Мечта и вершина карьеры евнуха — должность кизлярагасы. В его руках была сосредоточена огромная власть, а официальное положение могло быть приравнено к положению премьер-министра европейского двора. Он являлся главнокомандующим дворцовой стражи, занимал другие ответственные посты, круг его обязанностей был чрезвычайно широк, а влияние огромно. Кизлярагасы выступал главным свидетелем на свадьбе султана и его детей, проводил церемонии обряда обрезания и помолвки, объявлял принцу о смерти отца или о его отречении. Он же отвечал за продвижение по иерархической лестнице гарема женщин и евнухов, и их карьера во многом зависела от его расположения. В обязанности кизлярагасы входила также защита женщин гарема и поставка туда новых одалисок.

Всякая женщина, обращавшаяся к султану, должна была сделать это через главного евнуха, что, учитывая обычай даров, обогащало его безмерно, а право личного доклада султану и частые встречи с ним давали возможность приумножить состояние за счет других придворных, и кизлярагасы являлся одним из самых богатых людей империи османов. Он был и одним из самых доверенных людей султана. Именно кизлярагасы провожал одалиску в спальню султана. Если же ночью в гареме происходило что-либо чрезвычайное, то только главный черный евнух мог войти туда. Фигура черного евнуха была не только могущественной, но грозной и зловещей. Он объявлял приговоры женщинам гарема и отводил осужденных к палачу, а когда несчастных топили в море, сам одевал на них кожаные мешки.

Когда главный евнух уходил в отставку, ему назначалась пенсия. Новый султан, как правило, назначал другого главного евнуха, но иногда оставлял старого. Евнухи были хранителями казны шаха, его жен и самое главное — тайн гарема, от которых зачастую зависела жизнь многих. Их влияние на государственные дела росло, став поистине огромным во времена правления женщин (1541–1687), а в XVII и XVIII столетии они вместе с султаншами и валиде, собственно говоря, руководили империей, сыграв существенную роль в ее упадке. Евнухи организовывали заговоры, свергали и возносили на троны султанов. Они же решили исход «войны» султанш Турхан и Кесем, задушив последнюю.

Но с начала XIX столетия власть главного черного евнуха стала ослабевать, а к началу XX его функции были сведены к наблюдению за порядком в гареме.

Отношение к евнухам, сложившееся к тому времени, было крайне негативно и вполне соответствовало их репутации и темной роли в истории гарема.

«Мои собственные наблюдения позволяют разделить евнухов на три категории: сверхчувствительные, болваны и дураки. При одном упоминании черных евнухов у людей портится настроение. Некоторые отказываются от кофе, потому что он «черный», и просят вместо него чай» (Али Сейид-бей. Церемонии и организации. 1904).

С исчезновением гаремов пропали и евнухи. Разговоры о том, как устроить их дальнейшую жизнь, быстро затихли, а попытки бывших стражей гарема организовать свой собственный профсоюз не удались. Словно призраки, бродили они по шумным улицам Стамбула — печальные и никому не нужные напоминания о прошлом, которое ушло, а вместе с ним ушла и страшная эпоха евнухов, могущественных и несчастных.

ДЕТИ СУЛТАНА

Икбал, имевшая счастье забеременеть от султана, окружалась вниманием и заботой, к родам же в гареме относились как к событию чрезвычайно важному и обставляли его с достойной пышностью. Одну из комнат тщательно мыли и украшали. Стены обивали роскошной тканью, а над кроватью, покрытой красным покрывалом, устанавливался балдахин из красного же атласа, унизанный драгоценными камнями. Тазы, кувшины и прочие предметы, необходимые для родов, были из золота и серебра, а сами роды воспринимались не как тяжкое испытание для роженицы, а как праздник. И во время схваток, пока роженица мучилась, сидя на специальном родильном стуле, ее старались развлечь музыкой и танцами.

Первым узнавал о рождении ребенка кизляргасы, его помощник сообщал эту радостную весть дворцу, и начинались торжества. Во время праздника в честь рождения ребенка каждое дворцовое ведомство закалывало баранов — пять за сына и три — за дочь, и палили из пушки соответственно семь и три раза. По улицам расхаживали глашатаи, объявляя о рождении ребенка у повелителя, великий визирь, согласно султанскому фирману (указу), рассылал сообщение об этом по всей империи, а поэты воспевали счастливое событие в стихах и песнях.

Гарем приходил в движение, устраивались приемы и проводились процессии, во время которых знать старалась во всем блеске продемонстрировать свое богатство и могущество. Роскошная колыбель, отделанная драгоценными камнями, торжественно переносилась во дворец Топкапы. Этот обряд назывался процессией валиде-султан. Великий визирь организовывал другую процессию, и она по пышности превосходила предыдущую. Церемония проходила на шестой день после рождения ребенка, когда официальные лица империи могли посетить молодую мать. Празднества продолжались в течение нескольких дней, иногда неделю, но еще дольше текли рекой подарки виновнице торжества и другим высокопоставленным женщинам гарема. Черные евнухи, напоминая женщинам из христианских стран историю с волхвами, несли подношения вельмож, купцов и послов. В покои доставлялись подносы с золотыми монетами, драгоценные ткани, ковры, меха, посуда, украшения и благовония. Дарили также диковинных птиц и зверей, экзотические растения и различные европейские редкости. Все пополняло хозяйство матери новорожденного, для управления которым определялась опытная и проверенная женщина (хазнедар — уста).

Новорожденному предоставлялась комната, для него создавался штат из слуг, рабынь и кормилицы. Принц оставался с матерью и своим штатом в гареме до двенадцати лет, а принцесса до своего замужества.

Церемониал обрезания принца сопровождался грандиозными торжествами. За три месяца до этого события государственные мужи со всех концов Османской империи приглашались на церемонию. Праздники продолжались десять — пятнадцать дней, иногда и дольше, и сопровождались великолепными представлениями и непрерывными подношениями подарков.

Когда детям приходило время учиться, для них выбирали нескольких учителей. Дети султана учились правильному чтению Корана, письму, математике, истории и географии. В XIX столетии к этим предметам добавились уроки французского языка и игра на фортепиано.

Дочери султана (принцессы) жили вместе с его другими детьми во дворце Великого Сераля. Султаны, как и все отцы, балуя своих детей, щедро осыпали их подарками, в том числе и живыми куклами, в роли которых выступали девочки-черкешенки. Принцессы купали своих «кукол», причесывали, «воспитывали», шили им одежду, и играли в «дочки-матери». Подросшие «куклы» становились служанками принцесс и переезжали вместе с ними в дом мужа. Незамужние принцессы занимали одну из самых высоких ступеней иерархической лестницы, и на их содержание отпускались весьма солидные суммы, в том числе и на наряды и драгоценные меха. Все траты тщательно фиксировались в дворцовых бухгалтерских документах, как и описание фасонов платьев и тканей, из которых они были сшиты. В бухгалтерской книге стамбульского дворца периода 1503–1504 годов описываются подарки, преподнесенные принцессам: платье из золотистой ткани с подкладкой из тафты и платье, покрытое узорами из красного бархата. Видимо, тогда в моде были золотистые оттенки, так как там же описан еще один наряд — золотистое платье с подкладкой из тафты, обшитой атласными звездами, которое подарили дочери султанши Хатиджи, принцессе Ханзаде Ханум.

Сохранившийся до наших дней наряд принцессы Айше, дочери султана Мурада III, также свидетельствует об изысканности гардероба дочерей султана. Это вышитое серебром платье из тафты было покрыто серебряным шитьем, имело глубокое декольте, а рукава, подол и ворот платья украшены оранжевыми бантами. Головой убор принцессы, усеянный голубыми гвоздиками и цветами кремового цвета, имел оранжевую подкладку.

До наступления половой зрелости принцессы вместе с братьями учились в дворцовой школе, а затем их выдавали замуж. Браки эти устраивали, руководствуясь исключительно политическими интересами, и чувства девушек, как, собственно говоря, и их женихов не играли никакой роли. Султанш выдавали замуж за принцев из соседних княжеств, а если таковых не находилось, за визирей, пашей и других значительных лиц империи. Если султан не находил мужа своей дочери или сестре сам, то приказывал великому визирю подыскать подходящую кандидатуру. Воля повелителя оформлялась специальным указом, согласия женихов никто не спрашивал, и хотя стать дамадом (султанским зятем) считалось величайшим счастьем, сам жених, вероятно, иногда думал иначе. Сделавшись дамадом, он, безусловно, достигал небывалой высоты, но платил за это непривычным для знатного османа однообразием и покорностью в супружестве. Если он был женат, его заставляли развестись со всеми прежними любимыми женами, о разводе же с принцессой нельзя было даже и подумать (последняя, напротив, могла сделать это с разрешения отца). И брак становился, по существу, моногамным, мужьям султанш приходилось навсегда забыть про наложниц и одалисок: в доме, где жила султанская дочь, могла быть только одна повелительница. Более того, интимная жизнь дамада полностью зависела от настроения его высокородной супруги. Несчастный мужчина мог войти в спальню только с ее разрешения, а получив его, подобно обитательницам гарема, не всходил, а «вползал» на ложе.

Поскольку кандидаты в женихи занимали крупные официальные посты в империи, они, разумеется, были намного старше своих невест, так как принцесс часто обручали совсем малютками. Нередко мужья умирали вскоре после женитьбы, а иногда не доживали до времени, когда могли вступить с невестой в супружеские отношения. В хрониках «Дома радости» имеется описание вступления в брак пятилетней принцессы Фатимы, дочери Ахмеда III и царского курьера Али Паши, уже далеко не юного мужчины. Лишь через восемь лет мог стать Али Паша мужем Фатимы, а до этого супруги встречались только в присутствии лиц из свиты маленькой принцессы. Но браку этому так и не дано было осуществиться. Али Паша погиб в сражении за год до достижения принцессой брачного возраста, и двенадцатилетняя Фатима овдовела, так и не став женой.

Но, независимо от того, был брак принцессы «настоящим» или супругам надлежало подождать еще несколько лет, свадьба устраивалась великолепная. Празднества, пышность которых должна была свидетельствовать о величии султана и его семьи, длились неделями на радость подданным и изумлению путешественников. Город украшался арками, флагами, по ночам в небе вспыхивали фейерверки, а в Серале устраивалось празднество для невесты, приданое которой выставлялось на всеобщее обозрение. Богатство и обилие демонстрируемого было поистине сказочным. Вот что писал барон фон Мольтке о приданом султанши Михримы: «Вчера в среду (4 мая 1836 года) под охраной конной стражи и в сопровождении важных вельмож в новый дом новобрачных было доставлено ее приданое. Процессию составлял караван из сорока мулов, груженых тюками дорогих тканей, двадцати повозок с шалями, коврами, шелковыми платьями и прочим имуществом, а за ними шли еще триста шестьдесят носильщиков с большими серебряными подносами на головах. Первый нес роскошный Коран в золотом переплете с жемчугами, далее — серебряные стулья, жаровни, шкатулки с драгоценностями, золотые клетки с попугаями и еще бог ведает что. Возможно, что некоторые вещи потихоньку вернутся в казну, чтобы снова быть выставленными на свадьбе следующей принцессы».

На старом византийском ипподроме раскидывались шатры, и гости султана несколько дней наслаждались там угощением и получали подарки. Каждый день приносил новое развлечение. По всему городу шли представления музыкантов, акробатов, жонглеров. На девятый день невесту передавали в ее новый дом, который строил и обставлял султан. А перед этим в дворовом хамаме (бане) проводилась ночь хны. Эта традиция до сих пор сохраняется в некоторых деревнях Анатолии, а раньше составляла непременный атрибут брачного торжества в империи османов. Весь день до нее женщины находились в хамаме, лелея свои тела, болтая и вспоминая о собственных свадьбах, а когда наступала ночь, невесте намазывали хной руки, ноги и лицо, сверху накладывали повязку, а утром затвердевшая смесь смывалась. То же самое проделывали друг с другом все остальные гаремные красавицы.

В процессии переезда принцессы во дворец жениха принимали участие придворные и прославленные в боях, самые заслуженные янычары. В руках сопровождающие несли чаши с шербетом, сладости из сахара в виде дворцов и крепостей и символ плодовитости — цветы. Невеста ехала вместе с султаном в блистающем позолотой экипаже, а на ее лбу, шее, руках и ногах, переливаясь всеми цветами радуги, сверкали украшения, подарки повелителя, и их число (семь) должно было символизировать семь сфер жизни, в которых будет пребывать невеста. Во дворце же готовились принять царственных гостей. Родственники и друзья жениха стояли на охране брачной комнаты от злых духов, а в опочивальне уже ставилась свадебная трапеза — жареная курица, тонкие блины с травами и финик в пленке, который полагалось съесть пополам, что означало единство семьи.

В доме новобрачного гостей потчевали, и после вечерней молитвы они оставляли дом жениха, взяв с собой полученные от него богатые подарки. Жених входил в опочивальню невесты в сопровождении черного евнуха. Он совершал молитву, а затем всходил на ложе и, поцеловав ноги своей жене (вероятно, дань уважения царской крови), мог вкусить, наконец, сладость ее любви.

Многие принцессы были умны, обладали сильной волей и желанием властвовать, которое реализовывали через своих отцов и братьев. Со своей дочерью Михримой, а не с сыном советовался Сулейман Великолепный, его внучка Айше Хашимах также была влиятельной фигурой в империи, а сестра Ахмеда III, по существу, являлась истинной правительницей страны в эпоху тюльпанов (1703–1730). Хатиджа-ханум, родная сестра султана Селима III, была блестяще образована, знала европейские языки и принимала в своих покоях жен европейских дипломатов.

Титул принца был не столько почетным, сколько опасным, ибо по закону, сформулированному в эпоху царствования Мехмеда Завоевателя (1451–1481), султану дозволялось убивать всю мужскую половину своей семьи. Закон гласил: «Тот из моих сынов, который вступит на престол, вправе убивать своих братьев, чтобы был порядок на земле». Престол переходил не от отца к сыну, а к самому старшему мужчине рода. И, дабы обеспечить трон своему собственному ребенку и избежать междоусобиц, новый султан, вступая на трон, мог убить всех своих братьев.

Закон был воплощен в жизнь, и десятки и десятки мальчиков и юношей, вся вина которых состояла в том, что они могли теоретически претендовать на престол, тихо умирали в руках умелых глухонемых палачей — дильсизов.

В «Доме радости» происходили страшные трагедии. В 1595 году Мехмед III по наущению своей матери Баффы повелел казнить девятнадцать своих братьев, включая младенцев. Не пожалели и неродившихся: семерых беременных наложниц утопили в Мраморном море. В книге «Королева Елизавета и Левантийская компания» английский посол Роуздейл писал: «После похорон принцев толпы народа собрались возле дворца смотреть, как матери умерщвленных принцев и жены старого султана покидают насиженные места. Для их вывоза были использованы все экипажи, кареты, лошади и мулы, какие только имелись во дворце. Кроме жен старого султана под охраной евнухов в Старый дворец были отправлены двадцать семь его дочерей и более двухсот одалисок… Там они могли сколько угодно оплакивать своих убиенных сыновей».

Позднее, в XVII столетии, этот страшный закон был отменен, но теперь вместо гибели братьев и племянников правящего султана ожидало пожизненное заключение в покоях гарема, именуемых кафесе — «золотая клетка».

Мальчики жили на женской половине до одиннадцатилетнего возраста. С пяти до десяти лет их воспитывал наставник, назначаемый султаном.

Там в полной изоляции, под охраной глухонемых стражников, принцы жили до смерти правителя империи османов. Заключение несчастных скрашивали стерилизованные наложницы, но если одна из них, по недосмотру оставшаяся способной к материнству, беременела, ее немедленно топили в море. Полная оторванность от внешнего мира и страх превращали жизнь принцев в долгую и мучительную пытку. Пленники, которых могли в любой момент убить стражники, посланные султаном или заговорщиками-евнухами, жили в жесточайшем напряжении. Оно сводило с ума и уродовало, делая принцев совершенно не приспособленными к нормальной жизни на воле. Правление же султана не всегда заканчивалось в случае его смерти. Иногда (добровольно или насильно) трон передавался от отца к сыну, иногда престол доставался после свержения султана.

Но если даже случалось так, что смерть или убийство правящего султана возносило на престол бывших пленников, они уже не могли в полной мере насладиться жизнью. Кафесе держала их в моральном «заключении» даже при выходе на свободу, и новые султаны, душевно опустошенные страхом и заточением, были весьма сомнительными правителями. Одни стремились вернуться в привычное уединение, другие предавались самому необузданному разврату. Султан Ибрагим I (1615–1648) выйдя из «золотой клетки», вел столь порочную жизнь и устраивал такие оргии, что даже в гареме начали роптать. Но великий визирь султана, попытавшийся как-то положить этому конец, был казнен, а его преемник даже не пытался возражать. В стране царила страшная коррупция. Все лучшие посты продавались тем, кто мог больше заплатить, или раздавались бездарным фаворитам. Казна пустела, а налоги росли. В Серале же творились немыслимые вещи. У Ибрагима было две страсти — тяжелые, пряные духи (серая амбра) и меха. Было приказано платить налоги серой амброй и мехами, и эта глупая причуда вызвала возмущение в стране. От постоянного пьянства и разврата мужские способности султана ослабели, и, дабы поддержать их, валиде каждую пятницу дарила ему по девственнице. Это помогало слабо, и Ибрагим возбуждал себя афродизиаками, уставлял покои зеркалами и устраивал игрища, в которых обнаженные наложницы носились по залам, изображая кобыл, а он, догоняя их, исполнял обязанности племенного жеребца. Еще одну странность этого султана сочли дурным предзнаменованием. Наложница Ибрагима посоветовала ему вплести в бороду драгоценные камни. Султан, украшенный подобным образом, появился на людях, которые ахнули от ужаса, ибо у единственного властителя, поступившего так же, — у египетского фараона — конец был трагичен. Ибрагима не миновала злая и заслуженная судьба. Он был низложен, вновь заключен в «золотую клетку» и задушен.

Случалось, что причудливая судьба — кисмет, в предопределение которой верили обитатели «Дома радости», то извлекала пленника, то вновь заключала в «золотую метку». Подобное произошло с принцем Мустафой. Он жил в ка-фесе вместе со своим братом Ахмедом, который, став султаном, не решился казнить его. Четырнадцать лет провел Мустафа в помещении, отгороженном от всего мира глухой стеной. Связь с «Большой землей» осуществлялась через маленькое окошко, в которое передавали пищу, вино и опий. После смерти Ахмеда в 1617 году Мустафу освободили и сделали султаном. Но наслаждался свободой он всего несколько месяцев. Евнухи, невзлюбившие нового правителя, заточили его в кафесе вновь. А в 1622 году после убийства нового султана совершенно обезумевший от перемен в своей судьбе Мустафа был вновь возведен на престол, где продержался год до нового дворцового переворота.

Правители, вышедшие из «золотой клетки» не могли управлять огромной империей, и власть, оказавшаяся в руках их матерей и жен, приобрела невиданную силу. Женщины отдавши из своего заточения приказы, самостоятельно вступали в сношения с иноземными государями и определяли политику колоссальной державы османов.

РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Окруженные рощами внутренние сады «Дома радости» были великолепны, и обитательницы гарема проводили в них немало времени. Они ухаживали за цветами или просто гуляли, развлекаясь созерцанием изумительных растений и прудов с диковинными рыбками. От полуденного зноя укрывались в беседках и ротондах, где, наслаждаясь прохладой, лакомились фруктами и сладостями. Там же, в садах, девушки, средний возраст которых составлял семнадцать лет, предавались своим невинным забавам. Игры, в соответствии с их почти детским возрастом, были просты и незамысловаты. Одна из самых распространенных называлась «Красавица или уродина?» Участницы игры изображали красавиц и уродин, а водящая девушка с завязанными глазами должна была угадывать, на кого ей указали. Отгадав правильно, она снимала повязку, передавала ее новой водящей, и игра начиналась сначала.

Не оставлял своим вниманием внутренние сады и султан. В 1776 году Жан-Клод Фляша писал: «Когда все готово, султан дает команду халвет (очистить землю). Все ворота, ведущие в сады, закрываются, царская охрана выставляет снаружи часовых, а евнухи выходят из гарема и следуют за султаном в сад. Со всех сторон в сад стекаются группы женщин, и, словно рой пчел, вылетевший из улья в поисках меда, они рассыпаются по саду, склоняясь над каждым цветком». Их повелитель тем временем располагался в затененной беседке, и, вдыхая сладкий аромат цветов, любовался своими резвящимися красавицами.

Цветы были представлены в изобилии и разнообразии, не снившимся европейцам. Имелись и сады, состоявшие из единственного вида растений. Одна английская путешественница, посетившая Стамбул в начале XVII столетия, писала о том, что на территории гарема был изумительной красоты сад, в котором цвели одни гиацинты. К этому цветку питали особое пристрастие поэты, использующие его закручивающиеся лепестки в качестве эпитета к женским кудрям («Ее… гиацинтоподобные волосы приятней, чем скифский мускус». Фирдоуси). И, возможно, именно локоны хасеки султана навели его на мысль разбить необычный сад, изысканность которого очаровывала каждого посетителя, а сильный аромат одурманивал, как опиум. Поставка цветов была вменена в обязанность провинциям, из Мараги для султанских и визирских дворцов поступало в Стамбул пятьдесят тысяч голубых гиацинтов, полмиллиона красных, розовых, желтых и белых гиацинтов привозили из Аэаха. И, тем не менее, на содержание этого гиацинтового сада тратились огромные суммы. Кроме обыкновенного гиацинта в садах гарема разводили и его близкого родственника — гроздеобразный гиацинт, носящий турецкое название «муши-руми», что означало на восточном языке цветов: «Ты получишь все, что я только могу тебе дать».

Язык цветов — «селам» — использовался как шифр и служил для секретного любовного послания окруженным строжайшей охраной восточным затворницам и их любовникам. Европейцам об этом оригинальном способе «переписки» поведал шведский король Карл XII (1682–1718), узнавший о языке цветов во время своего вынужденного пребывания в Турции, но популярность «селам» приобрел с помощью леди Мэри Уортли Монтэгю (1689–1762), жены британского посланника при османском дворе. Освоив способ тайной гаремной корреспонденции, леди сделала его известным в Англии, где он мгновенно вошел в моду и стал активно использоваться в амурных делах.

При помощи правильно составленного букета можно было выразить не только чувства, но также их тончайшие опенки. Имело значение, как подносились цветы: соцветиями вверх или вниз, были ли убраны шипы или листья, находились ли цветы в правой или левой руке. Имел смысл даже наклон руки: вправо означало «да», влево — «нет». И, разумеется, о многом говорил цвет и сорт растений. Белая гвоздика сообщала о доверии и являлась свидетельством тихой грусти, печали, тоски. Желтая выражала ненависть и презрение, китайская — неприязнь, горная — призывала к действию. Георгин служил выражением признательности и благодарности, гортензия — равнодушия и непреклонности, а жасмин означал нежное признание в любви и трепетное преклонение.

Изобретательные восточные дамы, не остановились на языке цветов, и (воистину нет препятствий для любви!) стали использовать в качестве посланий, которые не мог перехватить даже самый бдительный евнух… носовые платки. Этот прозаический предмет туалета носил название мен-дил и был многофункционален, используясь как в качестве упаковки для сладостей и подарков, так и шифрованных сигналов. Цвет платка означал многое: прохладный голубой — обещание встречи, зеленый — намерение, алый — любовь навек, красный — пылкую любовь, пурпурный — страдание от нее, оранжевый — просто сердечное страдание, и, наконец мрачный черный — безнадежность, разлуку. Если же платок рвался или еще хуже — сжигался, это могло означать только пассивный призыв к помощи: «Я угасаю от тоски, увядаю, умираю».

До «тюльпанной эпидемии» любимцем гаремных садов в Турции была роза, любовь к которой пришла из Персии, получившей у поэтов название «Гюлистан» — сад роз. Этому цветку приписывали в Исламе очистительную силу, и в сералях его розовым лепесткам нашли особое применение: ими осыпали новороаденных, а розовая вода использовалась в качестве средства, очищающего от скверны.

Но в XVIII столетии в правление Ахмета III (1703–1730) Стамбул охватила тюльпаномания, поразившая всю страну настолько, что этот период получил в истории название «эпохи тюльпанов». Тюльпаны заполнили сады, в которых стали проводиться праздники тюльпанов. Уже упомянутый Жан-Клод Фля-ша дал описание этих великолепных торжеств: «Это происходит в апреле. В садах Нового дворца возводятся деревянные галереи. По обеим сторонам амфитеатром ставятся вазы с тюльпанами. Всюду зажигаются светильники, а на самых верхних ступенях среди цветов подвешены клетки с канарейками со стеклянными шарами, наполненными подкрашенной водой. На всем этом игра отраженного света, как при солнце, так и в темноте. Вокруг деревянные сооружения в виде могучих деревьев, башен и пирамид, они также украшены и составляют пиршество для глаз. Искусство создает иллюзию, а гармония оживляет это чудное место и позволяет человеку прикоснуться к миру своих грез. В центре стоит беседка султана, где будут выставлены подарки от придворных вельмож. Его Величество здесь выслушает объяснения этим подаркам. Тут предоставляется случай увидеть желание услужить. Амбиции и соперничество понуждают подарить что-то особенное. То, чему не достает оригинальности, восполняется величием и богатством. Мне не раз приходилось беседовать с главным евнухом, и он мне рассказывал, на какие идут ухищрения женщины в подготовке к таким празднествам. Чтобы обратить на себя внимание или добиться желанной цели… Каждая старается выделиться. Они само очарование… Где еще увидишь, до каких пределов изобретательности могут дойти женщины ради тщеславной цели соблазнить мужчину! Грациозный танец, сладкий голос, прочувствованная музыка, нарядное платье, легкая беседа, восторг, женственность, любовь — все идет без меры и числа искусства в похотливом кокетстве».

Автор записок был излишне суров к женщинам, чья жизнь не зависимо от их воли была посвящена услаждению своего повелителя, а счастье целиком зависело от его благосклонности. Но справедливости ради следует заметить, что в эпоху тюльпанов были допущены вольности, немыслимые ранее: женщинам было дозволено участвовать в празднествах вместе с мужчинами. И это имело неожиданные последствия. Одежда, в которой появились прелестные турчанки, была словно создана для того, чтобы возбуждать желание: прозрачные шелка красиво и весьма откровенно облегали пышные, нежные тела. Двигались турецкие дамы в привычном соблазнительном ритме, но то, что было допустимо в закрытом помещении гарема, вызвало настоящий пожар в иных условиях. Возбужденные непривычным свободным общением мужчины и женщины начали так отчаянно и откровенно флиртовать друг с другом, а накал страстей достиг такой высокой точки, что Ахмед III нашел самый простой, как ему казалось, выход: впредь женщины должны были одеваться менее вызывающе.

О праздниках тюльпанов писали, что это была настоящая феерия, переносившая участников в сказочную страну «Тысячи и одной ночи», а изощренность фантазии устроителей во многом превосходила фантазию данного творения. Тут были и дорожки, устланные бесценными коврами, и фонтаны из духов, запах которых, тем не менее, не мог заглушить ошеломляющий аромат цветов. Тысячи огней от разноцветных фонариков-тюльпанов бриллиантово сверкали в темноте, освещая главные драгоценности султана — его жен, которые двигались в такт чарующей музыке, стараясь изяществом этих движений (как подчеркивали уже в который раз свидетели праздника!) «заставить себя полюбить».

Султан Ахмет III был одним из самых больших охотников до развлечений, и его страсть к ним оказала благотворное влияние на культуру. Стамбул расцвел, началось строительство летних дворцов, которые проектировали европейские архитекторы, полюбившиеся повелителю празднества послужили развитию архитектуры и миниатюрной живописи, а сады Сераля украсились тысячами новых цветов.

Иногда в садах среди роскошных растений, под щебет птиц проходил выбор новой икбал. Так султан Селим II (1566–1574), решив развлечься, пошел после заката в сад, куда слуги несли еду и напитки. За султаном неотступно следовали две последние фаворитки. Остальные красавицы, стараясь не отставать, спешили за ними, надеясь, наконец, привлечь внимание повелителя. Они танцевали и пели, а султан, окидывая всех пресыщенным оком, решал, кого осчастливить сегодняшней ночью. Но окончательный выбор определяла игра, которая особенно нравилась Селиму. Истосковавшиеся по мужской ласке девушки бросались к его ногам, другие пытались удержать соперниц, и начиналась легкая борьба, во время которой султан «освобождал» понравившуюся ему девушку и уводил на свое ложе.

Сады оглашались воркованием голубей и сладостными трелями соловьев, им вторили пленники из дворца, полного всяческой экзотической живности. Султаны дарили своим женщинам обезьянок, ручных гепардов, газелей, аистов, попугаев, канареек.

В Серале имелся зверинец, который обожали посещать дети султана, и особой популярностью пользовался «Дом слонов», где помимо животных, давших ему название, томились грозные обитатели пустынь и джунглей: львы, леопарды и тигры.

Попугаи исполняли роль невольных шпионов, выбалтывая все, что слышали, и этой способностью они завоевали популярность у некоторых владык Сераля. Абдул-Хамид II (1876–1909), страдающий маниакальным страхом перед заговорами и убийцами, повелел развесить в своем «Звездном дворце» множество клеток с попугаями, которые должны были предупредить его о злоумышленниках. Но, безусловно, любимцем гарема был соловей, и фраза «ему пели соловьи» — не метафора:

Самые искусные из птиц вошли в хроники, в которых записывались имена, даты рождения, где и когда начато обучение, чем кормили и как перенесли птицы линьку. О соловьях слагали стихи и легенды, в которых воспевалась любовь этой птицы к другой любимице гарема — розе, острые шипы которой поранили ему грудь, а теплая кровь окрасила лепестки, ставшие от этого розовыми.

По другой легенде, все розы были девственно белыми и целомудренными, не знающими земной любви. Но соловей нежными словами заставил покраснеть маленькое сердце одной розы, которая стала после этого розовой, а другая, менее стойкая, раскрыла свои лепестки, позволив соловью похитить ее невинность, утром, покрасневшая от жгучего стыда роза стала красной навсегда, и от нее пошли все красные розы.

Особенно внимательно слушали легенды о заключенных в клетках певцах несчастные принцы, и птицы, запертые в своей золотой кафесе.

Бассейн был излюбленным местом женщин гарема, даря прохладу и развлечения. В одном из них они плескались в жаркую погоду, по другому, большому мраморному бассейну, катались на маленьких гребных лодках. Султаны тоже любили позабавиться у воды, где они, бросая в бассейн жемчуг и драгоценные камни, наблюдали, как женщины ныряют за ними.

Султан Мурад III, справедливо завоевавший репутацию самого любвеобильного из повелителей османов, выбрал бассейн для своих эротических игр. Начинал он в полдень с Хюнкар Софаси (диванной), где полуобнаженные рабыни развлекали его песнями и танцами. Затем, выбрав одну из них, султан спускался в бассейн, находившийся в подвале, чья водная гладь возбуждающе действовала на него, и предавался любви. Иногда в том же подвале он из-за решетки подглядывал за своими резвящимися в воде красавицами, а иногда приказывал ставить кресло и придумывал для них игры. Самой любимой игрой этого похотливого султана было приказать кизлярагасы положить на воду деревянную доску, на которую должны были забираться девушки, «купальный костюм» которых состоял из небольшого кусочка кисеи, обернутой вокруг пышных бедер. Купальщицы взбирались на доску, султан окатывал их холодной водой, и они с визгом бросались в воду, теряя свои набедренные повязки. Возможно, бассейн являлся для Мурада III источником поддержки и стимулирования мужской силы, ибо его сексуальные подвиги не превзошел потом ни один из султанов. Количество детей Мурада III не смогли подсчитать даже историки, но известно, что их число было не менее ста тридцати.

В бассейне иногда разыгрывались жестокие драмы. Однажды во время правления султана Ибрагима 1 (1640–1648) с его кизлярагасы случился жестокий конфуз. Красавица-невольница, которую он приобрел для себя, оказалась не только не девственницей, как клятвенно заверял продавец, но и беременной. Произведя в срок крепкого мальчишку, она была приставлена кормилицей к шахзаде Мехмеду, первенцу Турхан, первой кадин. Сын невольницы, выглядевший богатырем рядом со слабым сыном султана, так понравился последнему, что тот стал пренебрегать бедным Мехмедом и уделять все внимание сыну рабыни. Турхан была кротка, но однажды не выдержала и робко попеняла мужу. Ибрагим рассвирепел и, вырвав малыша из рук остолбеневшей матери, швырнул его в воду. Мехмеда удалось спасти, но шрам на лбу, сохранившийся у него до конца жизни, напоминал о безумном поступке отца. Возможно, это явилось первым проявлением сумасшествия султана Ибрагима, последующие были страшнее и заканчивались трагичнее.

Иностранцы прозвали этого владыку «полоумным скорняком» из-за его увлечения мехами, которые он приказывал раскладывать повсюду. В женщинах же этот хилый султан больше всего ценил полноту. По всей империи велся поиск самых немыслимых толстух, и одна из них завоевала своими сочными телесами его сердце настолько, что он приказал сделать ее губернатором Дамаска. Развлечения Ибрагима, пьянство и разврат, были грубы и безобразны. Гарем при нем замер в страхе, и будущее показало, насколько он оказался оправдан.

В Стамбуле было множество бань. Когда-то они были переделаны из византийских, которые в свою очередь вели свое начало от римских терм (греч. горячие бани). Общительные римляне сделали термы местом приятного времяпрепровождения, у османов эта традиция сохранилась, но популярность бань оказалась намного выше, чем в Древнем Риме. Одной из причин этого была присущая мусульманской цивилизации чистоплотность. Ибо, согласно, Корану конечные части тела должны омываться и очищаться перед пятью молитвами, обязательным было и омовение после полового сношения. Но помимо религиозных установлений посещение бани, или по-турецки хамама, было развлечением, а для женщин самым ярким событием в повседневной жизни.

В серале существовало около тридцати бань, наиболее роскошными из которых были, разумеется, бани султана и валиде. Помещения эти отличались необыкновенной красотой, а убранство изысканностью и богатством (яркая фаянсовая плитка, раковины из мрамора, краны из бронзы, тазы из серебра и золота). Непременной и необходимой принадлежностью турецкой бани были и банные башмаки — папены, украшенные перламутром и драгоценными камнями. В этих высоких подставках для ног передвигались по горячему, скользкому мраморному полу.

Любили хамам и султаны, превращающие мытье в эротическую забаву. Однажды Селим II вознамерился устроить себе там небольшой праздник. Он пренебрег своими «старыми» наложницами и отдал приказ явиться в баню только тем, кого еще не удостоил своего царственного внимания, — самым юным и свежим одалискам. Но праздник закончился трагически. Селим II, справедливо получивший прозвище «Селим-пьяница», пришел в баню уже навеселе, и игры с обнаженными девушками оказались ему не под силу. После того как они вымыли его и сделали массаж, расслабленный султан попытался ухватить одну из них, и когда его руки коснулись атласного тела — сердце не выдержало. Он поскользнулся на мраморном полу, упал и более не поднялся.

Турки, даже имеющие домашнюю баню, предпочитали дважды в неделю посещать общественную. Женщин гарема туда сопровождала целая процессия из невольниц, несущих на голове большие кипы полотенец, купальных халатов и корзины, полные сладостей и фруктов, которыми лакомились затворницы гарема (а они любили поесть, а иногда чересчур, что наглядно демонстрировала чрезмерная пышность форм). Они шумной толпой заходили в раздевальню — большой круглый зал с фонтаном, бьющим из мраморного пола, раздевались, заворачивались в яркие простыни — пештемалы и разбредались, чтобы не торопясь, в полной мере вкусить наслаждение, ибо для женщин поход в хамам сулил много. Там можно было продемонстрировать новые наряды, узнать последние сплетни и с восторгом посплетничать самой, принять активное участие в сватовстве (а для незамужних — познакомиться с будущей свекровью). У англичан были клубы, а у турчанок-хамамы, и обитательницы гарема с величайшим удовольствием посещали их. Они заменяли им многие удовольствия общественной жизни, открытые для жительниц Европы и непривычные для них. Постигнуть удовольствие от посещения бань можно было, только пожив на Востоке.

«Я почти задохнулась в тяжелом, густом насыщенном пару… заполнившем помещение, — писала Джулия Пардо в 1830 году в «Красавицах Босфора», — приглушенный смех и разговоры женщин звучат со всех сторон… Почти три сотни полуодетых женщин, тонкое белье которых настолько пропитано влагой, что плотно облегает фигуры… Туда-сюда снуют по пояс обнаженные невольницы; сложив на груди руки, они разносят на голове стопки вышитых полотенец и простынок… Кучки оживленно болтающих девушек, которые жуют цукаты и освежаются шербетом и лимонадом… Стайки ребятишек, кажется, совершенно бесчувственных к жару, в котором трудно дышать… Все вместе образует картину, похожую на дикую фантасмагорию; кажется, все это происходит не на самом деле, что это — плод больного воображения». Картина становилась действительно страшной для неподготовленных к проявлению пылкого южного темперамента англичанок, когда в хамаме разгорались ссоры. Тогда можно было ненароком получить увечье от пролетающего тяжелого таза или не менее тяжелых папенов, которые начинали бросать друг в друга прелестные купальщицы. Но банщицы были начеку и мгновенно растаскивали драчуний, а тех, кто не желал успокоиться, выставляли на воздух — охладиться.

Женщины гарема, чья белоснежная атласная кожа и густые волосы вошли в поговорка, проводили в хамаме очень много времени, ухаживая за своими совершенными телами. Быть привлекательной, дабы придать блеск яркому свету радостей султана, являлось жизненно важным, от этого зависело счастье и благополучие женщин, в этом проявлялась их индивидуальность, вкус и изобретательность. В подобной работе над собой достигались поистине фантастические результаты, и одалиски уподоблялись нежным цветам, с которыми их сравнивали поэты. Но они же писали и о недолговечности красоты:

И турчанки предпринимали самые разнообразные средства против этого преждевременного увядания. В баню несли различные косметические средства, духи и ароматные смеси. Кожу отбеливали миндальным молоком и мазью из жасмина. Использовали в косметических целях и горький сок баклажанов. В тело втирали гвоздику и имбирь, этим растениям приписывались средства обольщения. С подобными же целями использовали амбру, мирру и сандал, которыми ароматизировали одежду. Волосы, теряющие свой природный цвет, турецкие красавицы красили в банях хной, ее же употребляли для окраски рук, запястий, ног (по форме туфель) и ногтей. Перед свадьбой на тело наносился орнамент из хны.

Тело должно было обладать гладкостью мрамора, и в банях сводили с него все волосы, наличие которых, особенно на тайных местах, считалось немыслимым. Волосы удаляли пастой, называемой «русма», содержащей мышьяк. Ее применение требовало особой осторожности: если пасту оставляли дольше, чем следовало, она начинала до мяса проедать кожу.

Но красота, как известно, требует жертв, и другие процедуры, направленные на ее достижение и сохранение, также требовали выносливости. Одна англичанка, путешествующая в конце XIX столетия по Турции, решила сходить в баню. Любознательность стоила ей довольно дорого, о посещении хамама она писала потом как о страшном испытании, где сравнивала себя с раком, которого бросили в кипяток, а затем хорошенько прокипятили и натерли.

Отдых после долгих процедур был сладостным. Для него предназначалось специальное помещение — тепидариум, в котором все располагало к истинно восточной неге. Ноги ласкали роскошные персидские ковры, звуки приглушались тяжелыми драпировками на стенах, а тела утопали в подушках, положенных на низкие софы. Прислужницы старательно прикрывали распаренные тела покрывалами из атласа или гагачьего пуха, умащали благовониями волосы и, не отжав, повязывали платками. Одни купальщицы, разнежившись, погружались в дремоту, другие пили кофе и лакомились сладостями, которые подносили снующие из конца в конец продавщицы, или выкуривали чубук. Леди Монтэгю так описала свое посещение хамама в 1717 году: «Ближние софы были покрыты богатыми коврами с подушками, на которых сидели дамы, за ними — другие с их служанками, причем без всякого различия в одеяниях; все были в костюме Евы, проще говоря, совершенно голыми, ничего не скрывая из своей красоты и недостатков. И ни одной распутной улыбки или нескромного жеста. Они двигались с грацией, с которой Мильтон[13] наделил нашу прародительницу. Многие сложены, словно богини кисти Тициана, их кожа ослепительно бела, что лишь подчеркивают чудные волосы, заплетенные в косы, свисающие на плечи и украшенные жемчугом и лентами, это просто настоящие грации… Ни с чем не сравнить вид этого множества прелестных женщин в самых разных и естественных позах, разговаривающих, чем-то занятых, пьющих кофе и шербет, отдыхающих на подушках, тогда как их невольницы (в основном это девушки шестнадцати — семнадцати лет) заплетают им волосы в изящные косички. Короче говоря, это выглядит как дамская кофейня, где делятся городскими новостями, затевают скандалы и прочее».

Целомудренный взор леди Монтэгю не заметил ничего, кроме того, что она пожелала, но в хамамах, помимо их главной цели — приготовить жен для услады мужей, завязывались романы совсем иного свойства. Некоторые дамы влюблялись в искусных массажисток или, плененные созерцанием прекрасного обнаженного женского тела, в своих подруг. Бани охотно использовали сводни, чтобы как следует рассмотреть ту, которую будут рекомендовать, там же устраивались смотрины невольниц и будущих невест и там же устраивались поистине теплые любовные гнездышки, где истосковавшиеся по ласке женщины предавались эротическим забавам. Отношения складывались самые нежные, и выражалось это очень трогательно, влюбленные носили платья одних цветов, употребляли одни и те же духи и косметику.

Страсть не всегда была взаимной, но не терпела преград для удовлетворения. Сохранилась скандальная история о некоей богатой жительнице Стамбула, которая, влюбившись в девушку, переоделась мужчиной и явилась к ее отцу с предложением богатого калыма. Состоялась свадьба, но во время первой брачной ночи «муж» не сумел пленить «жену», та подняла крик, сбежала, и дело, получившее широкую огласку, было передано стамбульскому кади (судье). Кара была жестокой и традиционной для средневековой Турции, влюбленную даму зашили в кожаный мешок и бросили в море.

Любовь между женщинами в гаремах наказывалась. Даже если эта привязанность оставалась платонической, но из опасения, что она перерастет в бурную страсть, подозрительные пары разлучали.

Некоторые из женщин от безвыходности пытались заниматься любовью с евнухами, и султаны, в частности маниакально подозрительный Абдул-Хамид II, «во избежание измены» запретил впускать в свой гарем даже кастрированных животных.

Справедливости ради надо отметить, что любовь между мужчинами также имела место, и именно в банях могла быть утолена эта запретная страсть. Посетителям, имеющим определенные склонности, предоставлялось сделать выбор между нежными юношами 15–17 лет, которые их обслуживали, или мощными парнями-массажистами. В эротическом сочинении «Деллакнаме-и-Дилькюша» («Облегчающий сердце массаж»), написанном главой банщиков Дервишем Исмаилом Эфенди, приводятся расценки за предоставляемые услуги и описания достоинств некоторых юношей: «Первым идет Бали, который обладает полнотой совершенств красоты, хороших манер, учтивости. Он — розовый бутон, распускающийся для любви, и беспомощный соловей на вашей груди. Его волосы — гиацинт, его ямочка подобна розе, его взор — это взор палача, его стать подобна дереву самшита, его зад — словно хрустальная чаша, его пупок — как вспышка. Вот как можно его описать».

Была у бань и еще одна тайная функция: иногда они служили поводом для того, чтобы ускользнуть на любовное свидание. Изобретательность, достигаемая при этом, была прямо пропорциональна мерам, предпринимаемым ревнивыми мужьями. И поистине неоценимые преимущества давала однообразная одежда, которая надевалась при выходе из дома. Даже муж не мог отличить свою жену от других женщин, и, если у него возникали подозрения, возможности подтвердить их не было, ибо по мусульманским обычаями женщину нельзя останавливать. Та же, кто желала ускользнуть от наблюдения, легко делала это, и посещение бани было идеальным предлогом для любовного свидания.

«Свободно рожденная женщина всегда имеет возможность выйти из дома в гости. Все, что может муж предпринять в порядке предосторожности, это послать ей в сопровождение раба, но это мало что дает, поскольку она может либо подкупить невольника, либо без труда ускользнуть от него — потихоньку выйдя из дома друзей или бани, где раб наблюдает за ней только извне. По сути дела, закрытое лицо и однообразная внешность дают женщинам куда больше свободы для интрижек, нежели имеют европейки. Забавные истории, какие можно услышать в кафе, часто касаются любовных похождений, в которых, чтобы проникнуть в чужой гарем, мужчины переодеваются женщинами».

Это было написано Жераром де Нервалем в XIX веке, но те же тенденции в обмане мужей существовали и столетия назад, что только доказывает их ординарность. И, в частности, в дневнике барона В. Вратислава, сопровождавшего в 1591 году австрийское посольство в Стамбул, засвидетельствован случай подобного обмана: «Мустафа однажды встретил даму и пригласил ее в посольство. Я приготовил изысканные десерты и купил лучшего вина по этому случаю. Мы дружили с Мустафой, потому что он был по рождению богемец. Со мною он был всегда любезен. Возлюбленная Мустафы имела крайне ревнивого мужа много старше себя, который никогда не верил жене и сопровождал ее, куда бы она ни пошла. Но кто способен остановить женщину, которая решила обмануть своего супруга? Конечно никто. Она воспользовалась трюком с баней и ухитрилась прийти на свидание. Сказав мужу, что пришло время для хамама, она отправилась в баню Чемберлиташ, ведя за собой двух рабынь, несших узлы на голове. Хамам находился очень близко от посольства, и пока она шла, успела подать знак Мустафе, что придет по приглашению вовремя. В этот час Чемберлиташ находился исключительно в распоряжении дам, и ни один мужчина не смел зайти туда, если он только не хотел совершить самоубийство. Муж-ревнивец увидел свою жену, входящей в хамам и расположился поджидать ее в своем углу. Между тем его пылкая супруга поменяла свой зеленый наряд на другой, красный, который был в ее узле. Оставив своих рабынь в хамаме, она устремилась прочь, и вскоре оказалась в комнате Мустафы. Радостно ее поприветствовав, Мустафа, который был очень щедр в своем гостеприимстве, развлек гостью замечательно. После вечеринки она вернулась назад в хамам, смыла следы грехов, переоделась и возвратилась домой с ничего не подозревающим мужем…»

Пылкие возлюбленные рисковали. Незаконная любовь в Турции каралась жестоко. Прелюбодеев, схваченных ночной стражей, бросали в зиндан, а поутру неверную жену сажали на осла, к голове которого привязывали оленьи рога. Впереди шел глашатай, дующий в рог и оповещающий весь люд о преступлении. Любовник, ведущий осла за повод, и несчастная, сидящая на нем, подвергались всеобщему осмеянию, их закидывали камнями, гнилыми апельсинами и грязью, но этим власти не ограничивались, мужчина получал еще сотню ударов по пяткам, а женщина оплачивала осла.

Законы и предписания против прелюбодеяний, введенные султаном Селимом I Явузом (1512–1520), предусматривали денежные штрафы. Женатый прелюбодей, схваченный при совершении самого акта, должен был заплатить 400 серебряных монет. Человеку из среднего класса штраф сокращался до 300 серебряных монет, бедняку было достаточно заплатить 200 серебряных монет, нищему только 100 монет. За женщину, совершившую прелюбодеяние, штраф должен был заплатить муж.

В 1808 году на престол вступил султан Махмуд II, сын француженки Эмеде Ривери — легенды дома османов. В империи началась эпоха освобождения женщин, которая отразилась и на жизни затворниц гарема. Благодаря милости этого прогрессивного султана они получили возможность совершать прогулки по пригородам Стамбула, привлекая внимание своими яркими накидками из шелка. Эстафету подхватила местная аристократия, мода на пикники распространилась по столице и, по словам путешественников, те, кто хотел полюбоваться на красавиц-турчанок, мог увидеть их на живописных берегах Босфора, на берегу Малой речки и на сочных лугах. Вид этих весело щебечущих женщин в ярких шелковых одеждах очаровывал взор и «являлся одним из самых приятных зрелищ».

Выезд из гарема был подчинен самому строгому этикету. Секретарь объявлял женщинам, куда они едут, затем после сборов их рассаживали по закрытым экипажам в строго определенном порядке: самые важные дамы возглавляли и замыкали колонну, «новенькие» сидели посередине. Одежда для прогулок также была регламентирована, все дамы должны были быть одеты в платья одного цвета. Огромный эскорт конных евнухов сопровождал процессию на место пикника. Там женщины выходили из экипажей, наслаждались свежим морским воздухом, ели приготавливаемые тут же на кострах шашлыки и смотрели представления кукольников и акробатов, от которых их отделяла обязательная занавеска. Иногда совершались более длительные экскурсии, где на время полуденного намаза процессия останавливалась в султанских виллах, но самым любимым развлечением были ночные прогулки по Босфору в роскошно украшенных, покрытых позолотой ладьях. Ночью в лунном свете по волнам скользили сотни прогулочных лодок, в которых сидели женщины. Оли пели, любовались звездами и так проводили время до рассвета. Эти прогулки и выезды потом долго служили темой для разговоров в гареме. Также, впрочем, как и походы за покупками в город. Торговцы с нетерпением ожидали повозку, в которой сидели столь перспективные клиентки и, как правило, не обманывались в своих ожиданиях. Покупали обувь, шали и ткани, которые сразу же направлялись к придворным портным. Иногда торговки допускались в гарем. Там их ждали с не меньшим нетерпением, так как вместе с товаром можно было не только выслушать самые свежие сплетни, но и заполучить посредниц в интригах и тайных заговорах. Гарем с течением времени не менял своей сущности.

Еда являлась далеко не последним удовольствием в жизни гарема, о чем свидетельствует количество кухонь и поваров, обслуживающих его обитателей. Работающих на кухне было так много, что для них выстроили отдельную мечеть, а из самих кухонь остатками с султанского стола бесплатно ежедневно кормилось множество бедняков. Сто пятьдесят поваров денно и нощно трудились в двадцати кухнях, оборудование которых «являло зрелище великое, ако велики размеры кастрюль и котлов, кои все изготовлены из чистой меди и содержатся в чистоте и аккуратности примерной. Разносятся яства также в медной посуде, луженой оловом, оная тоже в чистоте безупречной блюдется» (Опавио Бон. Рассказ о путешествиях. 1604).

Имелись особые помещения для приготовления отдельных блюд и напитков: кондитерская, щербетная, салатная и другие. Существовал и Коридор яств, где на массивные каменные полки, занимающие целую стену, ставились бронзовые блюда с едой, которые прислужницы относили в покои. Еда расставлялась на маленьких столиках, и брали ее перстами, вернее кончиками пальцев, так как считалось, что именно ими сначала воспринимается вкус пищи. Столовые приборы стали использовать только после появления в гареме изящной Эме де Ривери, а вошли они в обиход при ее сыне Махмуде II. Но это не означало, что до появления вилок и ложек процесс приема пищи выглядел неряшливым и грубым. Ели одалиски руками очень изящно, виртуозно действуя тремя пальцами правой руки. Этому искусству их специально и долго обучали, и результаты оправдывали затраченные усилия — наблюдать за отточенными движениями женщин доставляло истинное удовольствие.

Сервировка была роскошной: на столе сверкали серебро и драгоценные камни, которыми украшалась посуда. Каждая трапеза начиналась со слов: «Пусть это будет для вас сахаром», на что следовал вежливый ответ: «Благодарю вас. Желаю вам того же». После завершения трапезы руки омывали в чаше и вытирали богато расшитыми серебром и золотом полотенцами.

Завтрак был довольно скромен. В него входили топленые сливки, мед, варенье, маслины, брынза, сыр и русский чай, завариваемый очень крепко в самоварах, изобретение которых турки приписывают себе. Кофе по утрам не пили. Обед и ужин были чрезвычайно изобильны. В них входили баранина, телятина, плов, различные пирожки, овощи и обильнейший десерт.

Три моря, омывающие Турцию, щедро поставляли на султанскую кухню свежайшую рыбу, без которой не представляли себе жизни уроженки приморских стран. Из овощей готовились всевозможные блюда, но баклажаны, безусловно, являлись самой популярной составляющей стола, из них готовилось до сорока блюд, рецептами которых повара султана ни с кем не делились. Императрице Евгении, жене Наполеона III, посетившей в 1869 году Стамбул по пути на открытие Суэцкого канала, очень понравилась баклажанная икра, но ее повар, посланный за обменом опыта в кухню Великого Сераля, вернулся ни с чем. И все же сочную прелесть турецкой кухни вскоре сумели оценить в Европе. Инженеры, вернувшиеся с постройки Суэцкого канала (Египет тогда входил в турецкий кулинарный ареал), научились готовить настоящий плов, а Александр Дюма привез во Францию с турецкой границы шашлык и открыл в Париже первую шашлычную.

Ужином в гареме не ограничивались и вечером после него подавались фрукты и пирожные. В монотонной жизни гарема еда была не просто приемом пищи, но и развлечением, и слуги, доставляющие красавицам-гурманкам сладости, сновали по коридорам целый день туда и обратно, не останавливаясь.

Фаворитом стола был шербет, являющийся сложной смесью фруктовых соков, в которую добавлялись розовый экстракт, капский жасмин, анютины глазки, липовый цвет, ромашка. Для аромата использовали мускат, амбру, алоэ, гвоздику, корицу, лепестки розы и зерна кофе. Этот напиток вошел в Турции в моду не сразу, в течение многих лет. Сирийские купцы привезли в Стамбул в XVI столетии зернышки, из которого готовился напиток, «имевший цвет и горячий дух тела черных невольниц». Было открыто кахве-хане, куда устремились падкие на новинки стамбульцы, но экзотический вкус кофе показался чем-то подозрительным муллам, и они обратились к муфтию с просьбой запретить его. Затем запрет был снят, с середины XVII столетия кофе приобрел необычайную популярность, и умением при готовить настоящий кофе оценивались способности и достоинства женщины как хозяйки. И именно Турции обязаны европейцы появлением кафе на открытом воздухе. Первой восприняла эту традицию Вена, а затем ее довел до совершенства Париж.

Излишняя пышность форм, которыми отличались некоторые гаремные затворницы, объяснялась не столько восточными представлениями о красоте, сколько пристрастием к обильной жирной пище и сладостям. Их в гареме обожали, многие женщины-сладкоежки сами умели готовить изысканные кондитерские изделия, которыми обменивались с подругами. Сладостями из султанской кухни нередко наделяли отличившихся придворных, а в пятнадцатую ночь Рамазана тысячам людей раздавали пахлаву. Готовили здесь также сласти с лекарственными свойствами и варили ароматное мыло. К столу в Серале относились чрезвычайно серьезно и продуманно. Для султанских кухонь пригоняли овец самых ценных пород: кивирджик, карамай и курджак. За чистейшим снегом для приготовления шербета отправлялись обозы на гору Олимп, йогурты поставлялись лучшими молочниками, а сыр и брынза к «скромному завтраку» были только лучших, специальных сортов. Их готовили в серебряной посуде и доставляли только в султанский дворец.

ОПРАВА ДЛЯ ДРАГОЦЕННОСТЕЙ СУЛТАНА

Все без исключения женщины султана были красивы. За внешнюю привлекательность каждой новой обитательницы гарема отвечали евнухи, отбиравшие девочек-рабынь и относившиеся к этой своей обязанности с ответственностью, прямо пропорциональной каре, которая могла последовать за «некачественное приобретение». В соответствии же с идеалом восточной красоты, «ростом женщина должна быть как бамбук среди растений, лицо круглое, как полная луна, волосы темнее ночи, щеки белые и розовые, с родинкой, не отличающейся от капли амбры на алебастровой плите, глаза очень черные, большие, как у дикой лани, веки сонные или отяжеленные, уста небольшие, с зубами, подобными жемчужинам, оправленным в коралл, груди, подобные яблокам граната, бедра широкие, а пальцы постепенно сужающиеся, с ногтями, покрашенными ярко-красной хной». Подобная регламентация не означала, что все невольницы были темноокими брюнетками, многое зависело от личных пристрастий правящего владыки, а «Дом радости» предоставлял ему самые широкие возможности для выбора.

Обилие женщин со всех концов света, поставляемых в гаремы Турецкой империи, позволяли делать сравнения по национальным типам красоты и темпераменту. Знаменитый турецкий поэт Эндерунлу Фазиль-бей, известный своими полными эротизма произведениями, написал «Зенаннаме» (о женщинах), где отразилось представление османов об их красоте и нравах:

«Индианки. Их лицо, глаза и кожа темная, им нравится украшать стены картинками… Но секс с ними — неприятное занятие, потому что они фригидны.

Гречанки. Что за красота, что за очарование! Сказать по правде, обладать такой женщиной — великая удача. Они стараются любыми способами, пока не превратят своего любовника в полную развалину. Но у них дурной нрав.

Польки. Они замечательные, пылкие красавицы. Вы не можете оторвать взгляд от походки польки, от всей ее стройной фигуры. Польки имеют также приятный опрятный зад.

Британки. Когда их уста открыты, вы слышите песню соловья. Они хорошо сложены от природы и обладают прелестными лицами. Эти женщины страстно любят украшать себя и носят пышные наряды.

Австрийки. Это озорные ведьмочки с шелковистыми волосами и хрустальным тоном лица, очень капризны.

Испанки. Изысканные красотки Испании высокорослы и стройны. Их тела выглядят очень хорошо.

Француженки. Они — сама элегантность. Благодаря своей серебристой коже, женщины этой страны обладают приятным типом красоты. Они всегда одеваются изящно.

Персиянки. Великолепные особы с миндалевидными глазами. Изгибы их тел, их голос, их движения — очаровательное сочетание…»

В Великом Серале был представлен самый широкий спектр красавиц, каждая была хороша по-своему, но имелась и одна объединяющая черта: все без исключения придворные дамы носили роскошные наряды, и ни одну из своих женщин султан не видел дважды в одном и том же платье.

Одежда и украшения были предметом неустанных забот и самого ревностного внимания. По ним можно было определить положение в иерархической структуре гарема всех, находившихся на содержании падишахской казны женщин. Разработанный в XVI веке этикет предписывал для придворного цвет одежды, прическу и обувь, которую он должен носить в соответствии со своим рангом. Роскошнее всех были одеты, разумеется, самые высокопоставленные дамы — валиде, султанши и принцессы.

Влияние, которое приобретала фаворитка, давало столь много, что внешность женщины, а, следовательно, ее одежда имела подчас настоящее «стратегическое» значение, и приверженцы той или иной дамы проводили немало времени для обдумывания ее нарядов, прически и косметики, с помощью которых предстояло завоевать сердце повелителя. И возможности гарема были неисчерпаемы. Повелители османов не скупились, что было зафиксировано в дворцовых документах. Из них, в частности, можно узнать, что ежегодно для каждой из жен султана Баязида II (1451–1481) из казны отпускалось пятнадцать тысяч монет (акче), девять отрезов европейской ткани и две соболиные шкурки, а для дочерей также по пятнадцать тысяч монет, четыре отреза европейской ткани и две соболиные шкурки.

Женщины султана одевались со сказочной пышностью. Они носили одежды из бархата, тафты и атласа, расшитые золотыми и серебряными нитями, любили также сверкающую серебряную и золотую парчу. Великолепные ткани, используемые для одеяний и убранства комнат, чаще всего изготовлялись в дворцовых мастерских, а узоры, которыми они украшались, разрабатывались специально для султанского двора.

Не ограничиваясь богатыми возможностями турецких ткачей, закупали ткани для гарема в Европе, поступали они (как и готовая одежда) по дипломатическим и торговым каналам из Индии, Китая, Дальнего и Ближнего Востока. Мода менялась, но неизменными оставались роскошь и изысканность.

Каждая деталь костюма была тщательно продумана и призвана продемонстрировать достоинства той, которая его носит. Обязательное декольте открывало прекрасную грудь, чью белизну или матовую смуглость оттеняло дорогое ожерелье, камни. которого тщательно подбирались к опенку кожи. Тело не обнажалось, но его соблазнительные линии искусно подчеркивались. Отличительной чертой всех женщин Великого Сераля была царственная осанка, отточенные движения, удивительная пластичность, и, разумеется, сексуальность, ибо вызывать желание у повелителя являлось их придворной обязанностью. Изящество восточных дам было непревзойденным, и сами они напоминали скорее произведения искусства, чем смертных женщин.

Литератор XVII столетия Синан Челеби в своих виньетках сумел передать удивительное очарование юных турчанок: «Две красотки, одна в лимонно-желтом, другая в розовом направляются в сторону зеленой лужайки очаровательной легкой походкой. Яшмаки их кристально чистые, щечки розовые, шейки что серебро, головки словно гиацинт. Они не боятся, что недобрый глаз упадет на них, их ножки в башмачках-чедиках делают мелкие шажки, будто идут прелестные голубки».

За модой в гареме зорко следили. Так, самыми популярными в XVI столетии были разноцветные платья с узорами в виде гвоздик, любили турчанки и наивный белый горошек на синем фоне. Сохранившиеся до наших дней придворные наряды той эпохи показывают, что все модные тенденции соблюдались. Роскошная обувь на высоких каблучках обшивалась золотом и серебром, а иногда инкрустировалась драгоценными камнями, верх чулок украшался жемчугом.

Тем, кто занимал особо высокое положение, дозволялось дополнить свой туалет весьма экстравагантным аксессуаром, и высокопоставленные дамы вешали на свои пояса кинжалы. Эта воинственная деталь могла быть ненавязчиво дополнена украшением, которое заменяло броню и, по слухам, иногда огромное колье из рубинов, плотно прикрывающее грудь, спасало жизнь своей владелицы от коварно нанесенного удара.

Часы, а иногда и целые дни, проведенные перед зеркалами, давали поистине ошеломительные результаты. Англичанин Томас Диллан, присланный к султанскому двору королевой Елизаветой с органом, который она подарила Мехмеду III (1595–1603), сумел увидеть через решетку гаремных красавиц. Вот как он описал их в книге «Долгие поездки и путешествия на Восток»: «На главе их шапки малые золотом шитые, самую макушку укрывавшие; на голой шее жемчуговые нити, до груди спадающие, да яхонты в ушах; на плечах кафтаны, как у ратных людей атласа красного и синего и другого цвета всякого с опоясом противного цвета; а снизу у них шаровары атласу белого, что снег белый, и тонкого, как муслин, сквозь который видеть кожу на бедрах можно было; на ногах башмачки бархатные четырех либо пяти дюймов высоты».

Любознательный Диллан увлекся открывшимся перед ним необыкновенным зрелищем и никак не мог оторваться от окна, пока сопровождающий его турок, который сильно рисковал, допуская полюбоваться на женщин султана, не рассвирепел так, что «злые слова говорил и ноги пинал, дабы кончал я смотреть на них; жалко мне было уходить, так радостно глядеть мне было». Картина предстала воистину пленительная и можно понять жителя туманного Альбиона, который не мог оторваться от лицезрения восточных гурий.

Впрочем, вид невероятных по роскоши одеяний и ослепительных драгоценностей производил сильное впечатление и на женщин. Леди Мэри Монтэгю, первая из европеек посетившая гарем, так описывала в 1717 году украшения его обитательниц: «Пояс шириной самой широкой ленты, сплошь осыпанной бриллиантами. На шее три нитки бус, достигающие колен: одна — из крупного жемчуга и заканчивается изумрудом размером с индюшачье яйцо; другая состоит из двух сотен тесно нанизанных друг на друга изумрудов… каждый из которых размером с полукрону…» Одеяния юных принцесс были не менее великолепны: «два маленьких ангелочка в роскошных платьицах и все усыпанные бриллиантами».

Достоин внимания и великолепный наряд самой леди, в котором она посещала гарем султана и который дает представление о том, как одевались придворные дамы: «Главной деталью моего туалета являются шаровары, очень широкие, длиной до самых туфель… Они сшиты из розового дамаста с отделкой цветами из серебристой парчи. Мои туфли из белой лайки и расшиты золотом. Сверху на мне блузка из шелковой кисеи с вышивкой по краям. У блузки широкий рукав в три четверти, на шее она застегивается бриллиантовой пуговкой; сквозь нее хорошо проглядывается форма и оттенок груди. Далее — антеры, иначе — жилет по фигуре, белый с золотом с пуговицами из жемчуга или бриллиантов. Кафтан из того же материала, что и мои шаровары, практически то же, что и халат, только сшит строго по фигуре и длиной до пят с очень длинным прямым рукавом. Поверх всего надевается пояс в четыре пальца шириной с отделкой бриллиантами. Курдэе типа свободного халата, который носят или скидывают в зависимости от погоды; он шьется из дорогой парчи… на подкладке из горностая или соболя; рукава очень короткие, едва прикрывают плечи…»

Гаремные красавицы стремились покрыть себя драгоценностями с головы до ног, и выбор украшений был настолько широк, что некоторые придворные дамы отдавали предпочтение определенным драгоценным камням, приказывая обшивать свои платья и головные уборы только рубинами, изумрудами или сапфирами.

Особая любовь к драгоценностям наблюдалась в XVII столетии, и даже война с Венецией не смогла остановить поток ожерелий, браслетов и брошей, текущий от купцов во дворец. Тогда же головные уборы стали украшать пышным султаном и букетами золотых цветов, в середину которых вставлялся драгоценный камень. Снисходили иногда и к украшениям из живых цветов, но все же предпочтение отдавалось золотым. По сообщению все той же бесценной свидетельницы леди Монтэгю, убранство головы придворных турчанок было чрезвычайно замысловато. Оно состояло «из шапочки, которую называют колпаком…» «Она носится на боку, чуть сдвинутой назад, крепится ободком из бриллиантов или богатым платком, — продолжает Мэри Монтэгю. — С другого бока голова гладко причесана… одни прикалывают цветы, другие плюмаж из перьев белой цапли… но чаще всего — драгоценные камни в виде букетика из цветов: ландыши из жемчуга, розы из рубинов разных опенков, бриллиантовый жасмин, нарцисс из топаза и прочее. Все это так искусно оправлено в эмаль, что трудно вообразить более прекрасное изделие. Волосы, заплетенные в косы, откидываются назад и украшаются жемчугом и лентами, которые вплетаются очень густо…»

Цвета и их сочетания в одежде были самые разнообразные. В одном альбоме, относящемся к началу XIX века, придворная дама изображена в наряде с глубоким декольте по моде предыдущего столетия, длинными рукавами, под маленьким шелковым платьем с желтыми узорами виднеются зеленые шаровары. Воротник, рукав, локоть и края покрыты желтой лентой, а подкладка зелёной накидки с короткими рукавами розового цвета. Талия перетянута розовым ремнем с зелёной пряжкой, украшенной драгоценностями; под платьем виднеется прозрачная муслиновая сорочка. На голове розовая шапочка — хотоз, украшенная бриллиантовой звездой, на лбу зелёный платок, завязанный на затылке. Черный цвет, вероятно из-за пристрастия к нему христиан, был у османов самым непопулярным.

Но свои яркие экстравагантные наряды и изысканные украшения турецкие красавицы могли демонстрировать только за стенами гаремов. На улицу они выходили в однообразных длинных бесформенных балахонах — фераджах. Это производило самое тягостное впечатление на европейцев, у которых подобные мрачные фигуры вызывали стойкие ассоциации с привидениями. Лицо вне дома требовалось закрывать чадрой — яшмаком, которую были обязаны надевать после первой менструации девочки. Яшмак — прозрачную завесу из двух кусков тонкого муслина — женщины гарема стали носить после завоевания Константинополя в 1453 году. До этого надевалась полотняная маска с двумя вырезами для глаз. Руки до XIX века не скрывались. Но затем демонстрация этой невинной по европейским понятиям (и самый соблазнительной по мусульманским) части тела была сочтена предосудительной, и руки стали прикрывать перчатками.

Впрочем, запреты, как всегда, только подстегивали женскую изобретательность. «Впервые попав на Восток, поначалу я никак не мог взять в толк, чем так притягательна для всех та таинственность, которой окутана лучшая половина человечества Востока. Но и нескольких дней было достаточно, чтобы понять, что если женщина видит обращенное на нее внимание, то она всегда найдет способ показать себя, если она красива» (Жерар де Нерваль. Путешествие на Восток).

Это высказывание подтверждает другая путешественница. Джулия Пардо так описывает закрытые лица женщин: «Под тонкой белой чадрой я могла видеть не только хотозы ослепительной красоты, украшенные розами и инкрустированные бриллиантами, но даже цвет губ». Она также пишет, что в XIX веке в Стамбуле эту чадру из муслина, оставлявшую открытой глаза и нос, надевали поверх хотоза и под фераджу, но «она была настолько тонкой, что были заметны даже бриллиантовые булавки на головном уборе».

В том же столетии с приходом к власти либеральных султанов Селима III и Махмуда II начинается европеизация, коснувшаяся всех сфер жизни Османской империи. Женщины, очень быстро и чутко реагировавшие на все преобразования, тут же меняют свои наряды, и традиционные восточные одежды на приемах во дворце начинают мирно соседствовать с европейскими платьями.

Неизменной остается любовь к обилию украшений, и в этом переломном столетии головной убор дополняют заколки в виде все той же гвоздики, птиц, пчел, цветов, лукума и полумесяца со звездой, но самое модное украшение — в виде изящной бабочки, а самые популярные камни — изумруды. Грудь, не остающуюся без ожерелий, начиная с XIV столетия, продолжают отягощать тяжелыми колье из жемчуга с изумрудом посередине, в ушки модницы вдевают изумрудные серьги, на руках переливаются широкие браслеты и перстни с этими зелеными камнями.

Нововведения сторонницы реформ искусно использовали, чтобы подчеркнуть свои достоинства и, по словам очевидцев-иностранцев, происходил процесс, обратный предписанному правилами, когда девушки должны были носить чадру туго завязанной, а пожилые женщины могли приоткрывать лицо. Теперь молодые показывали себя во всей красе, а старые, чтобы скрыть морщины, тщательно закрывали лицо чадрой. Последняя повязывалась столь искусно, что некрасивые казались прекрасными.

Входят в моду чисто европейские вещицы. У женщин в руках появились маленькие изящные зонтики, гармонирующие с одеждой. Дочь придворного врача доктора Исмаил Паши, композитор, поэтесса и писательница Лейла Саз (1850–1936) являлась очевидцем конца Османской империи и начального периода республики. Прожившая при дворе нескольких султанов, она пишет в своих воспоминаниях, что женщины носили просторные фераджи прямого покроя с белой в горошек подкладкой из ткани, называемой «сандал». А о чадре она говорит следующее: «Часть чадры, называемая «ичлик», шириной в одну пядь, украшенная по углам кружевами и сложенная вчетверо, закрывала лоб, виски и головной убор, завязывалась на затылке. Другой конец в сложенном виде спадал до пояса».

После 1872 года помимо фераджи начали носить паранджу, моду на которую ввели женщины, прожившие долгое время в Аравии. Затем последний владелец Великого Сераля султан Абдул-Хамид II (1876–1909) ввел ее ношение официально. Прелести паранджи мгновенно оценили предприимчивые любовники, которые проникали под ее прикрытием в гаремы, и… криминальные личности: вооруженные преступники в парандже входили в дома и грабили перепуганных хозяек. Ношение паранджи продержалось недолго, до 1892 года, и было запрещено новым указом султана.

Но поистине «эпохальным» явился для гарема визит в Турцию французской императрицы Евгении. Платья самой стильной дамы Европы, сшитые у знаменитого модельера Ворта, произвели чрезвычайно сильное впечатление на женщин султана и турецких аристократок, взявших красавицу Евгению за образец для подражания. Стамбул охватила настоящая франкомания. И турецкие красавицы начали одеваться подобно героиням модных французских писателей, романами которых они зачитывались. Султанши начинают шить свои наряды у портных, находящихся за пределами дворца, а затем заказывают их уже в Париже, ориентируясь на каталоги с описанием и образцами тканей, также полученные оттуда. И в конце XIX столетия гарем уже одевался и причесывался по последней западной моде.

ЗВЕЗДЫ БОЛЬШОГО СЕРАЛЯ

Сложный мир гарема выковывал личности, которые по силе духа, бесстрашию и интеллекту могли бы встать в один ряд с самыми выдающимися правителями Востока и Запада. Незримые повелительницы оказывали влияние на султанов и почти полтора столетия управляли огромной империей. По иронии судьбы период женского «входа во власть» начался в царствование Сулеймана Великолепного (1520–1566), когда османы достигли наивысшей степени своего могущества. Начало этой тайной власти положила Роксолана, пленница с далекой Украины. Три столетия спустя, другая пленница, француженка Нахшидиль, впишет не менее яркую страницу в историю Большого Сераля. Жизнь этих женщин, выпавшая на эпоху реформ и оказавших немалое влияние на их развитие, представляла захватывающую, полную самых невероятных событий драму. Пленницы-христианки, попавшие в совершенно чуждую для них среду гарема, они боролись, сумели выжить, и были вознесены на немыслимую высоту.

Сулейман Великолепный правил империей сорок шесть лет, и в долгой жизни этогосултана было все: триумфы, трагедии и великая любовь к загадочной Роксолане, известной еще как Хуррем-султан. Роксолана, или Анастасия Гавриловна Лисовская, (ок.1506–1558) — его любимая, и по некоторым сведениям, единственная жена — родилась в Рогатине, небольшом городке на Украине в семье священника. Территория, на которой находился родной город будущей хасеки султана, постоянно подвергался опустошительным набегам крымских татар. Во время одного из них Анастасия была угнана в полон и являлась военной добычей. Последнее, как и то, что безвестный крымский мурза не продал девушку, а, рассчитывая на определенные выгоды, подарил турецкому вельможе Рустем-паше, оказало решающее влияние на ее судьбу. В свою очередь Рустем-паша, разглядев особую прелесть в веселой, худенькой украинке, также не продал, а подарил ее своему повелителю султану Сулейману. Анастасия, полученная в дар, осталась свободной женщиной и, по законам Османской империи, могла стать женой султана, тогда как рабыня, даже принявшая ислам, — никогда.

Рустем-паша, получивший хорошее образование, дал красавице новое имя — Роксолана, под которым она и вошла в историю. Роксоланами в древности назывались сарматские племена, кочевавшие между Днепром и Дунаем, которых в Средние века многие считали прародителями славян. Юная пленница прошла в гареме традиционный курс обучения музыке, танцам, мусульманской поэзии и искусству любви. С этой чрезвычайно важной частью гаремной науки ее познакомили евнухи, осуществляющие особый эротический тренинг, и будущее показало, что юная пленница оказалась способной ученицей, а затем, вероятно, из-за ее веселого, независимого нрава, она получила еще одно имя — Хуррем-султан (смешливая госпожа).

Была ли Роксолана-Хуррем ослепительно красива, неизвестно. На сохранившихся портретах (хотя, возможно, они не смогли полностью передать ее очарование) можно увидеть женщину с правильными тонкими чертами лица, высоким лбом, пышными огненно-рыжими волосами и умным, немного отстраненным взглядом. Внимание повелителя она привлекла не сразу, но однажды, как написал личный биограф Сулеймана, «похаживая между черкешенками и грузинками, девушками, чья красота считалась классической, султан внезапно остановился перед нежным и милым лицом». «Он опустил взгляд на лицо, поднятое к нему, лицо без видимой красоты, но с искусительной улыбкой, — продолжает биограф, — зеленые глаза, затененные длинными ресницами, обращались к нему не только шаловливо, но и дерзко. И он, видевший столько взглядов, полных страсти, муки и унижения, неожиданно поддался тем смеющимся глазам девушки, которую в гареме назвали Хуррем. Платочек, легкий как паутинка, оставил он на плече той, которую скоро весь мир назовет Роксоланой». Так началось ее невиданное возвышение.

Хуррем была необычайно умна, очень одарена и, как ни странно, начитанна для своих пятнадцати — шестнадцати лет. Она быстро научилась хорошо говорить по-турецки, затем овладела другими языками и сознательно османизировалась. Дочь православного священника добровольно приняла ислам и идеально вписалась в сложный и жестокий мир гарема. Вначале она стала фавориткой султана, а затем возвысилась до ранга его третьей жены — одной из самых влиятельных фигур «Дома радости». Своего первенца Хуррем назвала Селимом — в честь отца ее мужа, султана Селима I (1467–1520). Затем родила Сулейману еще трех сыновей и двух дочерей, еще более укрепив свои позиции на подступах к власти. Но наследником престола по-прежнему официально считался Мустафа — старший сын первой жены падишаха, красавицы-черкешенки Гюльбахар, родившей ему трех здоровых и крепких мальчиков. Трон должен был перейти к Мустафе, а это грозило смертельным приговором для сыновей Хуррем, которых Мустафа по установившейся традиции должен был уничтожить. И по страшным правилам гарема Гюльбахар и ее дети становились смертельными врагами Хуррем-Роксоланы. Впрочем, и сама черкешенка не была невинной, беззащитной овечкой. Прозвище Босфор-султан ей дали в гареме за любовь к прогулкам по Босфору, в который она приказывала бросать кожаные мешки с неугодными одалисками и их детьми. Борьба развернулась не на жизнь, а на смерть. Действовать Смешливая стала теми же методами, что и византийская царевна Зоя Палеолог, рассказы о которой она, вероятно, слышала в детстве в своем родном Рогатине. Византийка, вышедшая замуж за великого князя Московского Ивана III, методично и безжалостно уничтожала всех, кто мог помешать ее сыну Василию (отцу Ивана Грозного) взойти на престол. Анастасия-Роксолана вела свою интригу столь же неторопливо и изобретательно, одновременно стараясь сделаться все более и более желанной и необходимой своему повелителю. Она мечтала когда-нибудь стать валиде, пока же следовало добиться назначения наследником престола одного из ее сыновей. Это было необходимо не только для спасения жизни детей, но и для того, чтобы обезопасить свое собственное положение. В любой момент Сулейман мог увлечься новой красивой наложницей и сделать ее законной супругой, судьба же отвергнутой жены была печальна, а ее детей трагична.

В 1526 году произошла знаменитая ссора между Хуррем и Гюльбахар, значение которой казалось столь велико, что венецианский посланник написал о ней совету дожей. Разъяренная Гюльбахар не выдержала, увидев, как Роксолана победоносно шествует в спальню Сулеймана (не исключено, что та сознательно сделала это на виду у первой жены султана, дабы спровоцировать ее), бросилась на соперницу и начала яростно избивать ее. Лицо Хуррем сильно пострадало во время схватки, но ситуацию она сумела обернуть себе на пользу. Она закрылась в своих покоях, ссылаясь на изуродованное лицо, и отказывалась явиться на зов султана. Это был немыслимый для гарема акт непослушания, и Хуррем проявила редкостное бесстрашие, ибо рисковала жизнью. Еще свежа была память о Гюльфем, умерщвленной за то, что она продала свою очередь на постель к Сулейману (ходили слухи, что именно хитрая Хуррем, ревнуя султана к этой изумительно красивой, но глуповатой наложнице, посоветовала ей совершить подобный безумный поступок). Но Роксолана-Хуррем продолжала упорствовать, лишая султана своих ласк и требуя, чтобы Сулейман объявил ее своей официальной женой, разделив с ней не только ложе, но и власть. И грозный повелитель империи покорился. Чтобы умилостивить Роксолану, он удалил Мустафу, назначив его правителем дальней провинции. Вместе с ним покинула гарем и Гюльбахар, отправленная вслед за сыном.

А затем, дабы подтвердить свою верность любимой, султан распустил гарем и женился на Роксолане, чего не делал до него еще ни один султан. Вот как описал это чрезвычайное событие англичанин Джордж Янг: «На этой неделе здесь произошло событие, какого не знает вся история здешних султанов. Великий повелитель Сулейман в качестве императрицы взял рабыню из России по имени Роксолана, что было отмечено празднеством великим. Церемония бракосочетания проходила в Серале, чему посвящались пиршества размаха невиданного. Улицы города по ночам залиты светом и всюду веселятся люди. Дома увешаны гирляндами цветов, всюду установлены качели, и народ качается на них часами. На старом ипподроме построили большие трибуны с местами позолоченной решеткой для императрицы и ее придворных. Роксолана с приближенными дамами наблюдала оттуда за турниром, в котором участвовали христианские и мусульманские рыцари; перед трибуной проходили выступления музыкантов, проводили диких зверей, включая диковинных жирафов с такими длинными шеями, что они доставали до неба… Об этой свадьбе много ходит разных толков, но никто не может объяснить, что все это может значить».

Войдя во власть, Роксолана решила более не рисковать и силой своего влияния возвела в норму физическое устранение всех принцев крови кроме наследника. До нее это случалось, но не являлось обязательным. При Роксолане были убиты все принцы крови. Укрепив свою власть, хасеки султана подчинила свою жизнь двум задачам — борьбе за место рядом с повелителем и выработке строжайшего этикета гарема и всего двора. И преуспела в этом, как собственно во всем, за что бралась. Впрочем, некоторые из правил были нелепы и жестоки, как, например, то, что выходы из покоев первой жены вели в султанскую казну, дворцовую тюрьму, а оттуда в глубокие воды Босфора. Почти три века давлел этот жестокий этикет над обитателями «Дома радости», пока Накшидиль не ввела обычаи, олицетворявшие новое время.

Великий же Сулейман теперь полностью попал под влияние своей прелестной, умной и жестокой жены. «Единственным изъяном в характере Сулеймана является его чрезмерная преданность жене», — писал посланник Габсбургов.

Бассано Да Зара, автор книги «Костюм и мода в Турции» (1565) писал по этому поводу: «Он так ее любит и так ей верен, что все только диву даются и твердят, что она его заворожила, за что и зовут ее не иначе как жади, или ведьма. По этой причине военные и судьи ненавидят ее саму и ее детей, но, видя любовь к ней султана, роптать не смеют. Я сам много раз слышал, как кругом клянут ее и ее детей, а вот о первой жене и ее детях отзываются добром».

Послы европейских держав, описывая «извращенную» по восточным понятиям моногамность султана, одновременно способствовали повышению его авторитета у своих повелителей. Факт жизни Сулеймана с одной женой (из христианских народов) имел определенное и весьма серьезное значение. И цель мудрого правителя османов — стать легитимным и уважаемым всеми монархами Европы правителем была достигнута. Но любимая и своенравная жена Сулеймана все не могла успокоиться. Ей хотелось быть единственной не только в сердце султана, но и во власти, и пока были живы люди, имеющие влияние на ее мужа, она не чувствовала себя вполне счастливой. Одной из жертв жестокой Роксоланы стал близкий друг султана Ибрагим, с которым Сулейман не разлучался во время военных походов. Ибрагим служил ранее сокольничим при султане, потом был назначен правителем Румелии и, наконец, стал главным визирем и дамадом — мужем родной сестры султана Хатидже. Но однажды визирь не проснулся, он был задушен во сне. Никто не сомневался, что приказ исходил от Роксоланы, но доказательств не было, открыто же обвинить беспощадную хасеки не смели. Другим врагом, имеющим влияние на султана, был благодетель Роксоланы, умный, талантливый и скромный Рустем-паша. И Роксолана вновь начала неторопливо и методично плести интригу. Ее дочери исполнилось двенадцать лет, и она решила выдать ее замуж за… Рустем-пашу, который был на сорок лет старше своей невесты. Но и жених был не плох. Он пользовался влиянием при дворе, был близок к трону и, самое главное, являлся наставником и другом наследника престола Мустафы, который успешно правил в своей провинции — Амасье.

Казалось, что Роксолана рада, наконец, отблагодарить Рустем-пашу за то, что он когда-то ввел ее во дворец султана, и была столь убедительна в своем притворстве, что старый царедворец попался на удочку. Дочь Роксоланы в полной мере унаследовала очарование своей матери, и Рустем-паша был безмерно счастлив оказанной ему честью. Но прелестная девушка оказалась игрушкой в руках своей матери. Всего через год после свадьбы Смешливая нанесла смертельный удар и Рустам-паше и Мустафе. Ловко собрав с помощью дочери нужные ей сведения, она представила «бесспорные доказательства» измены султанского зятя — данные о заговоре Рустем-паши и Мустафы с целью свержения султана.

Рустем-пашу подвергли жесточайшим пыткам и обезглавили, а по базарам побежал шепот, что его обезглавленная голова, выставленная на всеобщее обозрение у ворот Топкапы, шептала запекшимися от крови губами: «Хуррем».

Вскоре погиб и Мустафа — умный и способный молодой человек, которого любили и в народе, и в армии. Любил своего первенца и сам Сулейман. Но Роксолана, умело играя на извечном страхе султанов потерять власть и жизнь, восстановила отца против сына, что и привело их к сражению. Желая избежать трагедии, Мустафа один, без оружия и охраны бросился к шатру отца. Он вбежал в шатер султана и миновал четыре его комнаты, но, когда вступил в пятую, палач остановил его, затянув на шее шелковый шнурок. Быстро ушли из жизни братья Мустафы, Мехмед и Мурад, сошла с ума от горя и скончалась их мать — черкешенка Гюльбахар. Долго оплакивал Сулейман своего любимого сына, а Смешливая ликовала под дикие крики евнухов из окружения Мустафы и Рустем-паши, которых она приказала кастрировать вторично. Казалось, ничто уже не могло помешать безраздельной власти хасеки над Сулейманом. Но возмутилась мать султана, грозная Хамсе-султан, происходившая из рода крымских ханов Гиреев. Она явилась к Сулейману и, высказав все, что думает о «заговоре», казнях и любимой жене сына, потребовала остановить ее. Нет ничего удивительного, что после этого валиде Хамсе прожила всего месяц.

Стамбул застыл от ужаса. В шумных кофейнях обсуждали все, что угодно, но только не Хуррем. Всюду были ее глаза и уши, а слишком смелых в своих высказываниях о хасеки убивали на месте.

В 1541 году в Старом дворце, где размещался гарем, случился пожар, и Роксолана, как всегда, сумела обернуть ситуацию себе на пользу. Вместе со всем своим окружением она перебралась в Новый дворец, куда до этого женщинам ходу не было. Здесь она уже была постоянно возле Сулеймана и в непосредственной близости от центра власти империи. Так началась эпоха Правления женщин.

Когда же Сулейман объявил Хуррем о своем желании построить для нее отдельный дворец, ей пришлось пережить немало тревожных минут. Это грозило отдалением от султана и его уходом из-под контроля. И Хуррем выступила с встречным предложением: пусть талантливый архитектор всех времен и народов Синан построит мечеть имени Сулеймана. Султана захватила эта идея, в результате которой появился архитектурный шедевр-мечеть «Сулейманийе».

Хуррем осталась рядом со своим повелителем, одержав очередную победу. И все же в одном она не преуспела. Любимая жена султана не смогла дать Сулейману и империи достойного наследника. Четыре сына было у Хуррем, один из них умер в детстве, а из оставшихся она выбрала самого мягкого по характеру, Селима, что, по мнению матери, должно было стать залогом того, что он пощадит своих братьев. Не смущало Хуррем и то обстоятельство, что Селим, боявшийся смерти, заглушал свой страх вином. Проявляя несвойственную ей слабость, она потворствовала пороку сына, надеясь, что подобным недостойным способом Селим сумеет облегчить свои душевные муки. Потом, став султаном, за свое пристрастие к горячительным напиткам Селим II Сары, или Рыжий (1566–1574) получил в народе вполне заслуженное прозвище Селим-пьяница.

Роксолана умерла в 1558 году. Ей так и не удалось стать валиде и вкусить прелесть абсолютной власти, но зато она не дожила и до той роковой минуты, когда брат пошел на брата, а отец — на сына. Не стала Смешливая свидетельницей борьбы Селима и другого ее сына Баязида за трон и не узнала, что Сулейман убьет Баязида и его детей (своих внуков). По странному совпадению любимой женой Баязида, как и его отца, была женщина из славянских земель, и бежать от гнева отца он хотел к московитам.

Легендарный Сулейман скончался на семьдесят четвертом году жизни, на его правление пришелся военный экономический и культурный взлет империи, простирающейся от Будапешта на Дунае до Асуана у Нильских порогов и от Евфрата почти до Гибралтарского пролива. Прозвание же Великолепный, которым Сулеймана удостоили в Европе, было тем более заслуженным, что получил он его в век поистине великих монархов — Карла V Испанского и Елизаветы I Английской. Но у выдающегося правителя могла быть только достойная его подруга, и Роксолана, которая тридцать два года была рядом с Сулейманом и, по мнению современников, руководила им, без сомнения, являлась личностью исключительной. Из исторических хроник и сообщений западных дипломатов известно, что любимыми собеседниками Роксоланы-Хуррем были великий зодчий Синан и поэты Хыяли и Зати. Не чужда творчества была и сама Роксолана. Сочинение стихов являлось излюбленным занятием женщин гарема, они передавали свой поэтический дар детям, и из тридцати четырех султанов одиннадцать были талантливыми поэтами. Сулейман также сочинял стихи, и супруги часто обращались друг к другу с поэтическими посланиями, в одном из которых Смешливая обратилась к Сулейману: «Позволь Хуррем быть принесенной в жертву за один волосок из твоих усов».

Рокосолана-Хуррем понимала значение торговли и способствовала ее развитию. Она активно поощряла первое торгово-дипломатическое соглашение Турции и Франции, содействовала созданию особого торгового клана — «купцы дворца», который специализировался на поставках западных товаров. С ее помощью были расширены причалы в торговом квартале Галата, и в Золотой Рог теперь могли входить суда до 500 тонн водоизмещением.

Хуррем проявляла интерес и к географии, и в частности, к трудам выдающегося османского мореплавателя Пири Реиса, который показал в своих картах Антарктиду, открытую через триста лет русскими моряками.

Кем была эта женщина? Хладнокровной злодейкой или жертвой гарема, ставшей жестокой поневоле, в процессе свирепой борьбы за выживание? История «Дома радости» темна и загадочна, и ответить на этот вопрос невозможно. Со смертью Роксоланы-Хуррем женское влияние на ее овдовевшего мужа не прекратилось. Место матери заняла ее дочь Михрима и внучка Айше Хумашах. Именно к их советам стал прислушиваться Сулейман, принимая решения, а после смерти этого великого правителя султаны замкнулись в стенах своего «малого царства», оставаясь одновременно его повелителями и заложниками. Женщины, с которыми они стали проводить все свое время, сумели воспользоваться ситуацией и усилили свое влияние. И с 1603 по 1687 год силою обстоятельств вся реальная власть оказалась в руках гарема, откуда женщины стали руководить империей.

История другой легенды Дома османов, Эме де Ривери, или Нахши-Диль, еще более таинственна, полна странных мистических совпадений, предсказаний и неожиданных поворотов судьбы.

Эме родилась на острове Мартиника в 1763 году в семье родовитого богатого дворянина, чей род вел свое происхождение от норманнских рыцарей. От этих далеких предков девочка унаследовала северную красоту и непреклонную силу воли, а влияние прекрасного южного острова сказалось на ее характере — по-креольски жизнерадостном и предприимчивом. Там же, на Мартинике, жила ее очаровательная кузина Жозефина Мари Роз Ташер да ла Важери. Однажды, прогуливаясь в сопровождении слуг, девочки зашли к местной колдунье и попросили предсказать им судьбу. Предсказание, развеселив юных аристократок, превзошло самые смелые ожидания: обеим была обещана корона. Эме она ожидала на Востоке, Жозефину Мари Роз — на Западе.

По традиции образование, достойное родовитой дворянки, юную Эме отправили получать во Францию, в монастырскую школу в Нанте. И кузины расстались, чтобы никогда более не увидеться. Жозефина Мари Роз через какое-то время превратится в Жозефину и станет императрицей Франции. Ее кузине Эме выпадет еще более фантастический жребий.

В 1784 году, закончив обучение в монастырской школе, Эме на корабле возвращалась из Франции на Мартинику. Неудачи преследовали путешественницу с самого начала. Сперва судно попало в шторм, а затем она сама — в руки пиратов. Алжирский дей[14], к которому была привезена живая добыча, сразу же оценил ее редкостную ценность, но оставить у себя не посмел. Его первая жена, испанка Фатима сообщила, что информация о красавице поступила в Большой Сераль, и было бы гораздо лучше, да и безопасней подарить ее султану, который сумеет оценить степень принесенной деем жертвы. Испанка говорила правду, «запрос» из Большого Сераля об Эме уже поступил, но, возможно, она сама несколько торопила события. Задерживать подобную красавицу на глазах мужа в. гареме не хотелось…

Но, так или иначе, вскоре Эме, охраняемая ротой янычар, была доставлена в «Дом радости», и его двери захлопнулись, навсегда отрезав девушку от прежней жизни. Француженка оказалась в незнакомом мире, о нравах которого она знала только по слухам, а они не обнадеживали. Что должна была ощутить эта лучшая выпускница монастырской школы, оказавшись в совершенно чуждой ей среде, не зная ни языка, ни обычаев, представить сложно. Но в гареме у Нахши-Диль или Прекраснейшей (именно так стала там именоваться Эме), оказалась могущественная покровительница. Именно она потребовала отправить Эме в Стамбул, но приказ могущественной дамы не был вызван желанием пополнить гарем новым редким «экземпляром». В дело вмешалась большая политика, и юная француженка должна была стать ее орудием.

Почти за двадцать лет до прибытия Эме в гарем, туда была доставлена юная грузинка, дочь священника — дивная красавица с гибким, упругим телом и огромными темными очами. Как и Эме ее похитили, но, в отличие от случайного пленения француженки, это было продумано и осуществлено по заказу гарема. Абрекам было поручено найти девушку, достойную стать женой Мустафе III (1757–1773). Надежды традиционно возлагались на Кавказ, и Михри-шах (Лунноликая), так стали называть грузинку, их полностью оправдала. Она обладала недюжинным умом, железной выдержкой и присущим жительницам Гюрджистана (Грузии) независимым нравом. Последнее внушало надежду ее соперницам. Независимость в гареме каралась, и все ожидали скорого падения горянки. Но гордость Лунноликой в сочетании с дивной красотой и изумительным искусством любви, которое она быстро освоила, пленила повелителя. Она не только выжила, но сумела стать любимой женой Мустафы и родила ему наследника престола — Селима, будущего султана-реформатора (1789–1808). Влияние Михри-шах и ее положение было настолько прочным, что после смерти мужа новый султан Абдул-Хамид I (1773–1789) оставил ее при дворе — случай небывалый в истории «Дома радости». Абдул-Хамид был немолод, после смерти на престол должен был взойти Селим, а Михри-шах стать валиде. Но Селим был бесплоден и следовало срочно найти женщину, которая могла бы дать наследника, способного выполнить возложенные на него цели. Они были поистине великими, определяя дальнейшую судьбу империи.

На рубеже XVIII–XIX веков Турция переживала затяжной упадок и искала пути к возрождению. Османская империя нуждалась в реформах, провести в жизнь которые мог только очередной султан, с новым взглядом на мир и империю. Дать такого султана-реформатора, ориентированного на Запад, мог только гарем, и Эме, представительница Европы, стала новой надеждой Дома Османов. Действовать Михри-шах и ее единомышленникам следовало незамедлительно и чрезвычайно осторожно. До укрепления позиций наследника Селима и его молодых друзей, начавших долгий путь к реформам и сближению с Западом, следовало продлить жизнь правящему султану Абдул-Хамиду. Шестьдесят лет — немалый возраст для правителя, а достигший его Абдул-Хамид богатырским здоровьем не отличался.

Другая задача реформаторов — противостоять влиянию на султана со стороны первой жены султана красавицы Айше, прозванной Черный Янтарь, представительницы знатнейших свободных и воинственных курдских кланов, сын которой, маленький Мустафа, уже начал поражать своей жестокостью даже видавших виды придворных. Впрочем, его мать Айше считала эту черту необходимой для будущего правителя, не только не находя ничего предосудительного в том, что мальчик душил дворцовых кошек, но даже поощряла его.

Необходимо было успеть зачать будущего султана, а для этого Эме должна была пленить пресыщенного и уже уставшего от обилия гаремных красавиц Абдул-Хамида. Следовало в кратчайшие сроки освоить сложную гаремную науку, и Эме с ее богатой европейской культурой и решительностью потомка рыцарей-завоевателей справилась со своей сложнейшей задачей блестяще. Впрочем, так, как Прекраснейшую, в гареме готовили только избранных, да и сама она училась с усердием и страстью, сделавшими ее первой ученицей в монастырской школе. Стремление быть первыми во всем отмечалось у обеих честолюбивых кузин, которые были к тому же и необыкновенно удачливы. Жозефина, заключенная во время Французской революции как аристократка в тюрьму, чудом спаслась от гильотины. Эме много лет спустя также чудом избежала смерти во время захвата власти Мустафой. Пока же она жила, спрятанная в глубине гарема, постигая сложное искусство телесного и духовного очарования немолодого и пресыщенного султана. Курс обучения включал турецкий язык, персидскую поэзию, музыку, танцы и многое другое. Это другое носило столь пикантный характер, что Михри-шах должна была проявить весь присущий ей такт, гибкость и дипломатический талант, объясняя бывшей невинной монастырке ее задачи и пути их достижения. К юной Эме были приставлены самые опытные учителя, с помощью которых ей следовало постичь главную науку гарема — искусство изысканной эротической игры. Наконец, когда ее сочли готовой пленить султана, состоялась их встреча, время для которой выбирали с помощью астрологов и врачей. И на сочельник декабря 1784 года был зачат будущий Махмуд II.

Первый вечер с властелином, ощутившем в себе невиданную мужскую силу, был днем победы Прекраснейшей. Она совершенно очаровала Абдул-Хамида изысканной грацией, прекрасными манерами и умением развлечь не утомляя. Эме уже владела турецким, могла читать на память стихи персидских поэтов, пела и аккомпанировала себе на гитаре и… владела своим собственным «стилем» любви. И ночь, проведенная с султаном, закрепила ее успех. Когда же сдержанная, державшаяся со спокойным достоинством золотоволосая Нахши-Диль полностью вытеснила из сердца (и чресл) султана страстную Айше, то и нажила себе смертельного врага. Неистовая Черный Янтарь не могла понять, как сумела эта невозмутимая, такая холодная на вид особа завоевать любовь ее Абдул-Хамида. Ответ дали евнухи, знавшие все тайны гарема и поделившиеся ими (за немалую мзду) с европейскими дипломатами. Особый «стиль» Эме был создан ими в противовес мощному натиску неистовой Айше, от которого уже начал уставать стареющий султан. Эме же овладела умением ненавязчиво возбуждать желание и дарила наслаждение с нежной виртуозностью. Превосходно освоившая таинственную и неотразимую силу ароматов, легких прикосновений и шепота, она усовершенствовала «любовное мастерство» собственным (или евнухов) изобретением — эротическим массажем ручными и ножными браслетами со специально ограненными рубинами и изумрудами.

Страсти в гареме накалились до предела, когда стало известно, что «Звезда Севера» (второе имя Эме в гареме) забеременела. Михри-шах усилила ее охрану, но смерть могла настигнуть Прекраснейшую в питье, еде, неожиданном ударе кинжала. Именно тогда ей подарили «броню» — ожерелье из рубинов, плотно закрывающее шею и грудь, которое было велено носить не снимая. К страху будущей матери потерять жизнь свою или ребенка примешивалась тревога Михри-шах и Селима. Если бы у Прекраснейшей родилась девочка, все надежды пошли прахом. Но удачливая Эме подарила империи в июле 1785 года сына и стала любимой женой Абдул-Хамида.

Старый султан угас в апреле 1789 года. На трон взошел Селим, полюбивший своего маленького смышленого племянника как сына. Новый султан питал пристрастие к Франции, и француженка Нахши-диль стала его негласным советником и верным другом. Но либеральные нововведения Селима не пришлись по вкусу приверженцам старого. В мае 1807 года религиозные фанатики во главе с сыном Айше Мустафой ворвались во дворец, свергли с трона, заключили в кафесе (а впоследствии убили Селима III). Заговорщики хотели также убить и Махмуда, но находчивая Эме успела спасти сына, спрятав его в печке. На престол взошел сын Айше Мустафа, но, к счастью для империи, его правление длилось всего несколько месяцев (более долгое ввергло бы Турцию в кровавую гражданскую войну).

Следующим султаном стал сын Эме Махмуд II (1808–1839), которого прекрасно воспитала и подготовила к власти мать. Подобно Михри-шах, она действовала тактично, осторожно и мудро. Ее Махмуд, европейски образованный, говоривший на французском языке, как на родном, и впитавший помимо восточной культуры западную, остался истинным сыном османов и вошел в историю как величайший из султанов. Он завершил реформы, начатые его предшественником (их авторство приписывалось Эме), стал вдохновителем новых и во многом определил систему государственного управления, позволившую Турции возродиться на новой основе после падения Османской империи.

В правление Махмуда II развивалась наука, строились медресе и школы, началось производство невиданных товаров, окрепли торговые и дипломатические связи с Европой. И, разумеется, с Францией, императрицей которой была его тетушка Жозефина. Кузины начали обмениваться письмами и подарками во время похода Наполеона в Египет (1798–1799). Султанша Нахшидиль с нетерпением ждала вестей от Жозефины и знала обо всем, происходящем во Франции, в том числе и о разводе императора с ее сестрой. Прощать в гареме не умели и по странному совпадению тогда же резко ухудшились турецко-французские отношения…

Империя османов вступила в эпоху перемен, во многом определивших ее дальнейшее развитие. Та же, кто во многом явилась их вдохновительницей, жила в роскошных покоях, обставленных в стиле рококо, пользуясь всеобщим уважением и наслаждаясь тихой, спокойной жизнью. Впрочем, Нахшидиль продолжала стараться быть в курсе событий, происходящих в мире, и с удовольствием принимала жен иностранных дипломатов и путешественников. Один визит был ей особенно приятен. В 1815 году султаншу навестила экс-королева Голландии Гортензия, дочь Александра Богарне и Жозефины, жены императора Наполеона, с маленьким сыном Луи-Наполеоном. Красавица-хозяйка радушно приняла племянницу и подарила мальчику драгоценный кинжал, который он будет хранить как талисман.

Луи Наполеон Бонапарт, ставший императором Наполеоном III, посетит Стамбул во время Крымской войны (1853–1856). Там он встретится со своим кузеном, внуком Эме султаном Абдул Меджидом (1839–1861). Беседа двух суверенов будет протекать очень живо, так как в интересах и вкусах обоих (возможно из-за общих предков) обнаружится много схожего. Наполеон посетит и место последнего упокоения Прекраснейшей, где, удивив непосвященных, преклонит перед надгробием колено.

А «Звезда Севера», хоть и приняла ислам, как того требовали правила гарема, в душе оставалась христианкой. В Нанте процветал на анонимные щедрые подношения монастырь, где когда-то училась Эме, а перед смертью она попросила привести к ней католического священника. Султан Махмуд не смог отказать матери в ее последней просьбе, и она ушла из жизни по закону своих предков — исповедовавшись и причастившись.