Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Распространение большевизма в Китае, последовавшее за Октябрьским переворотом в России, с одной стороны, и поражение КПК в Национальной революции 1925–1927 гг. — с другой, ознаменовали первый этап в развитии коммунистического идейно-политического течения на китайской почве. Политические процессы, проходившие в КПК в то время, отражали ситуацию, складывавшуюся в большевистской партии и Коминтерне. Китайские коммунисты послушно следовали в идейном развитии за своими российскими кумирами, непосредственно заимствуя их теоретический опыт. Только в самом начале движения, в 1920–1922 гг., они осмеливались не подчиняться директивам ИККИ, определявшим их тактический курс. Вот почему история большевизма в Китае в 1919–1927 гг. может быть разделена на три периода — в соответствии с эволюцией взглядов российского коммунистического руководства на китайскую революцию.

Первый период охватывал время с конца 1910-х гг. вплоть до конца 1922 г. В то время троцкизм, определявший с весны 1917 г. основное содержание большевизма, являлся господствующим направлением в мировоззрении китайских сторонников коммунизма. Важнейшим фактором, способствовавшим изначальной популярности в Китае теории Троцкого о перманентной революции, был глобальный кризис капиталистической системы, вызванный первой мировой войной и большевистским триумфом в России. Международная обстановка создавала у многих сторонников коммунизма представление о возможности относительно быстрого «прорыва» в социализм, подогревало их веру в близкую всемирную революцию.

Выход мировой экономики из кризиса развеял эти иллюзии, что привело к ослаблению политического влияния троцкизма. Это произошло в течение второго периода (с конца 1922 г. по начало 1925 г.), когда троцкизм в сознании коммунистов Китая был оттеснен на задний план возросшим авторитетом ортодоксального ленинизма, призывавшего к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства. При этом ленинская теория, трансформированная в концепцию единого антиимпериалистического фронта, была приспособлена к особым условиям Китая как полуколониальной, отсталой страны.

Третий период, начавшийся в 1925 г. с установлением контроля над большевистской политикой в Китае со стороны Сталина, привел к замене ленинизма сталинской концепцией китайской революции. Лидеры китайской компартии последовали за Сталиным в силу того, что КПК полностью зависела от советской финансовой помощи. Руководство Сталина политикой Коминтерна привело, однако, к катастрофическому поражению КПК.

Названные три большевистские концепции китайской революции резко различались между собой, а их развитие сопровождалось ожесточенной идеологической борьбой в ВКП(б). Разногласия вместе с тем носили тактический, а не стратегический характер. Все три большевистских лидера изо всех сил стремились к победе китайских коммунистов, которая обеспечила бы превращение Китая в социалистическое или «некапиталистическое» государство. Вот почему особое значение имели столкновения по проблемам тактики.

В самом начале первого периода распространения большевизма в Китае, в 1919–1920 гг., все деятели Коминтерна, включая Ленина, придерживались по существу троцкистских взглядов на характер революционного процесса в этой стране. Окончательная победа мировой пролетарской революции казалась им настолько близкой, что любые преграды на пути ее достижения, такие как, малочисленность рабочего класса, экономическая отсталость, полуколониальное положение страны, отсутствие в ней гражданского общества, представлялись несущественными. Мировая революция рассматривалась как естественное продолжение гражданской войны в России. Нереалистичность такой политики вскоре стала очевидной самому Ленину. Ведь даже наиболее активные китайские рабочие на самом деле оказывались настроены более националистически, чем социалистически. Это заставило большевистского лидера довольно быстро внести изменения в тактику Коминтерна. Однако ни китайские коммунисты, ни многие другие члены Коммунистического Интернационала, включая Троцкого, не смогли сразу оценить преимущества ленинского поворота.

Ленинская новая тактическая линия не являлась ни «утопичной», ни «авантюристичной». Она была, разумеется, левой, однако Ленин и не скрывал этого; он открыто декларировал свою программу на нескольких коминтерновских форумах, и в начале 1920-х гг. она начала приносить плоды. Возможно, он в глубине души и надеялся на непосредственный социалистический переворот в странах Азии и Африки. Может быть, даже мечтал о вторжении Красной армии в Китай. Не секрет, что несмотря на острую полемику с Роем на II конгрессе Коминтерна, он с энтузиазмом поддерживал советскую интервенцию в Центральную Азию и Закавказские республики в 1920–1921 гг. и в Монголию в 1921 г. Он всерьез рассматривал возможность захвата Константинополя в 1921 г. и не выступал против советской агрессии в Персии[857]. Тем не менее нет никаких свидетельств подобного экстремизма Ленина в отношении Китая. Ленин действительно признавал национальный характер китайской революции и требовал от КПК поддержки национальной буржуазии в этой стране. Конечно, он оставался интернационалистом и коммунистом и как таковой призывал Коминтерн защищать интересы КПК в национально-революционном движении. «Умеренным» он никогда не был. Союз с буржуазией ограничивался им рядом условий, которые позволяли КПК сохранять политическую и организационную независимость в блоке с ГМД; сам же блок должен был существовать лишь до тех пор, пока компартия не превратилась бы в массовую политическую организацию — наиболее авторитетного лидера национальной революции. В целом его китайская политика представляла собой искусный маневр, преследовавший цель помочь неопытным китайским коммунистам временно и в собственных интересах использовать их потенциальных противников. Ведь в отличие от Центральной Азии, Кавказа, Персии или Монголии Китай никогда не находился под политическим контролем или культурным влиянием России. Фронтальное наступление здесь вряд ли могло быть успешным. Оно не привело к желаемым результатам даже в Персии. Решающими факторами в Китае, по логике Ленина, были отношение масс к коммунистической партии, а также способность коммунистов развернуть всенародное революционное движение, умело эксплуатируя националистические настроения.

Сталин отошел от этой позиции, хотя, возможно, и был искренне убежден в том, что всего лишь развивает линию Ленина. На самом деле он ревизовал ее, доведя до абсурда. Сталинская концепция была тоже левой, даже ультралевой. Многие из его идей относительно социально-экономического развития азиатских стран были гораздо ближе роевским взглядам, чем ленинским. Однако их революционный импульс был подорван сталинской приверженностью концепции «многоклассовой партии», которую Сталин взял на вооружение в начале 1925 г. Именно эта теория на практике приводила к тому, что внутрипартийное сотрудничество с буржуазной политической организацией приобретало для КПК и самого Сталина самодовлеющий характер. По логике, в соответствии с этой концепцией коммунисты должны были внутри Гоминьдана следовать одной из двух тактических линий: либо наступательной (с различной силой), либо оборонительной — в зависимости от обстоятельств. В первом случае, то есть при наиболее благоприятном для них стечении обстоятельств, им следовало использовать пребывание в Гоминьдане для превращения самой этой организации в как можно более «левую», а именно — в «рабоче-крестьянскую партию». Они должны были сделать это путем вытеснения с руководящих постов, а затем и исключения из ГМД «представителей буржуазии»; после этого им надо было подчинить своему влиянию «мелкобуржуазных» союзников, с тем чтобы в конце концов установить «гегемонию пролетариата» в Китае не напрямую через компартию, а через Гоминьдан. Во втором случае, то есть тогда, когда гоминьдановцы оказывались сильнее коммунистов, КПК вменялось в обязанность идти им на уступки, по существу — на ограничение самостоятельности и политической независимости, ради своего сохранения в Гоминьдане — «народной» партии.

Эта концепция по самой сути своей была чисто бюрократической, основанной почти полностью на кабинетных расчетах в отношении баланса сил в Гоминьдане. Будучи чрезвычайно искусен во всем, что касалось аппаратных интриг, Сталин должен был быть абсолютно уверен в неизбежном успехе такой политики: как раз в то время он сам занимался тем, что вытеснял своих главных антагонистов из руководства большевистской партии. Между тем эта политика не могла быть эффективной в Китае, объятом пламенем национальной революции. В отличие от деградировавшей ВКП(б) Гоминьдан 1925–1927 гг. был революционной партией, антикоммунистическая военная фракция которого пользовалась популярностью не только в офицерском корпусе, но и среди значительных слоев китайского общества. Просто так вытеснить членов этой группы из их собственной политической организации было невозможно.

Китайские коммунисты объективно оказались заложниками сталинской линии. С одной стороны, обязанность сохранять внутрипартийное сотрудничество с гоминьдановцами неизбежно вела к тому, что вопрос о цене такого сотрудничества сам собой ослабевал. С другой стороны, находясь в Гоминьдане, КПК не могла успешно бороться за гегемонию: любой ее шаг в соответствующем направлении, любая попытка организовать наступление, пусть даже «осторожное», были чреваты конфликтом с действительно более сильным партнером, опиравшимся, помимо прочего, на собственные вооруженные силы. Столкновение же могло привести к расколу «многоклассовой» партии или попросту к исключению коммунистов из Гоминьдана. В этой связи события «20 марта», а затем и «12 апреля» оставались грозным предупреждением КПК.

Очутившись в плену сталинской схемы, компартия, таким образом, фактически обрекла себя на постоянное отступление перед союзником вне зависимости от того, какие директивы она получала из Москвы. Выполнить указания о коммунизации Гоминьдана, не рискуя разорвать единый фронт, ’-’было нельзя. Выйти же из ГМД означало похоронить все надежды на превращение этой партии в «рабоче-крестьянскую». Сам Сталин, по существу, оказался в тупике. В том положении, в какое он себя загнал, он вынужден был довольствоваться антиимпериализмом гоминьдановцев вплоть до того момента, когда в конце июня 1927 г. его политика полностью обанкротилась.

Троцкий не сразу осознал подлинное значение сталинской ревизии коминтерновского курса и до апреля 1926 г. полностью поддерживал линию Коминтерна в Китае. Только изменение баланса сил в ГМД в пользу гоминьдановских «центристов» и «правых» после событий «20 марта» заставило его пересмотреть эту политику. Вначале он как будто действовал неохотно, но с осени 1926 г. стал проявлять настойчивость и энергичность и в конце концов оказался втянут в новую борьбу со сталинистами. Все, что он старался в то время сделать, это убедить руководство большевистской партии в необходимости возродить революционный импульс ленинской теории. Вплоть до конца Национальной революции 1925–1927 гг. он боролся со сталинистами под знаменем ортодоксального ленинизма, настаивая на том, что для КПК пришло время выйти из ГМД и действовать более самостоятельно, как соруководитель национальной народной революции, на основе межпартийного сотрудничества с Гоминьданом. Самодовлееющие бюрократические маневры он отвергал.

Мог бы Троцкий переломить ход событий в Китае, будь его точка зрения принята ИККИ? Ответить на этот вопрос невозможно. В своей полемике со сталинистами Троцкий большую часть времени был даже не в состоянии открыто излагать свои взгляды из-за разногласий с другими лидерами оппозиции, Зиновьевым и Радеком, чья политическая позиция была довольно противоречива. Зиновьев и Радек, с одной стороны, постоянно подчеркивали значение массового революционного движения и акцентировали внимание на независимости КПК в ГМД. С другой — тяготели к тому же бюрократическому маневрированию внутри Гоминьдана. В то же время они безоговорочно отказывались поддерживать частые сталинские отступления перед националистами. Таким образом, их позиция была даже более иррациональной, чем сталинская. Зиновьев и Радек могли завести КПК в тупик и спровоцировать резню коммунистов намного раньше, чем Сталин. Не могло изменить ситуацию и принятие ими в июне 1927 г. точки зрения Троцкого. Сталинисты не желали всерьез обсуждать никакое предложение оппозиции. Да и в любом случае было уже слишком поздно.

Катастрофа, потрясшая КПК в следующем месяце, и неминуемо приближавшееся поражение оппозиции в большевистской партии и Коминтерне заставили Троцкого осенью 1927 г. вернуться к своим прежним идеям перманентной революции в Китае, обосновывавшимся им в период до 1922 г. Большинство китайской компартии, однако, слушать его не желало. Лишь небольшая группа коммунистов Китая последовала за ним. Большая же часть КПК продолжала подчиняться Сталину, который в сентябре 1927 г. был наконец вынужден дать распоряжение китайской компартии выйти из Гоминьдана.

Победа сталинистов в большевистской партии и Коминтерне создала крайне неравные условия для развития руководящей и оппозиционной фракций в КПК. ЦК китайской компартии не только опирался на разностороннюю помощь Страны Советов, но и использовал жесточайший полицейский аппарат Сталина — в борьбе против своих оппонентов в Советской России. Китайские сталинисты могли, кроме того, эффективно использовать в массовой пропаганде экономические достижения находившегося в капиталистическом окружении Советского Союза, с тем чтобы оправдать собственную политическую программу. Оппозиционеры же предлагали лишь абстрактные формулы будущей мировой революции или, с конца 1928 г., программу демократической перестройки существовавшего в Китае военно-административного режима. Последний же перестраиваться не хотел и не мог, так как демократическая идея в обществе, продолжавшем испытывать мощное давление традиций абсолютизма, была просто нереализуема. Разумеется, оппозиционеры делали политический капитал на ошибках ИККИ и КПК, допущенных в период революции 1925–1927 гг., на практически полном подчинении китайской компартии российским сталинистам, усилении бюрократического режима и росте социального неравенства в СССР, репрессивной политике Сталина и т. п. Это помогало им привлекать на свою сторону некоторых интеллектуалов-диссидентов и интернационалистов из КПК, однако не являлось достаточно эффективным методом агитационно-пропагандистской работы в массах — в немалой степени потому, что такого рода критика во многом совпадала с гоминьдановской антикоммунистической пропагандой.

Трагедия первых китайских троцкистов в Советской России предзнаменовала неизбежный крах коммунистической оппозиции в самом Китае. Небольшая троцкистская партия Китая (483 человека[858]) была организована в 1929–1931 гг. с тем только, чтобы в 1932 г. быть разгромленной гоминьдановской полицией. Попытки ее реанимации успеха не имели. Чистый троцкизм был обречен в Китае на поражение.

Ленинская же концепция китайской революции оказалась жизнестойкой. Китайские коммунисты вернулись к ней в период второго единого фронта 1937–1945 гг. и новой гражданской войны против Чан Кайши 1946–1949 гг., положив ее в основу своего тактического курса. Разумеется, ситуация на этот раз была совершенно иной. КПК выступала как массовая партия, полностью независимая и способная обеспечить свою гегемонию над относительно широкой коалицией антиимпериалистических национальных сил. Именно поэтому коммунисты в конце концов победили. Континентальный Китай оказался в тисках коммунистической диктатуры.