Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

Глава 1 Коммунизм в России как социокультурный феномен

Начавшееся в 1860-е гг. проникновение марксизма в Россию к концу революции 1905–1907 гг. привело к оформлению трех основных направлений русского коммунизма. Эти направления получили наиболее глубокое воплощение в творчестве Георгия Валентиновича Плеханова, Владимира Ильича Ульянова (Ленина) и Льва Давидовича Бронштейна (Троцкого).

Плеханов и его сторонники (меньшевики) более всего дорожили марксистским тезисом о естественно-исторической эволюции человеческого общества, согласно которому одна социально-экономическая система приходит на смену другой не в силу каких-то субъективных факторов, а вследствие экономической эффективности нового способа производства, вызревающего в недрах старой формации. Соответственно, вслед за классиками марксизма они рассматривали социализм как такой общественный строй, при котором в результате широчайшего развития производительных с ил средства производства переходят в собственность всего общества (т. е. социализируются), полностью ликвидируется эксплуатация человека человеком и в условиях функционирования развитого гражданского общества устанавливается подлинное народовластие. Иными словами, они характеризовали социализм как посткапиталистическую, а отнюдь не альтернативную капитализму стадию естественного развития человеческой цивилизации.

Плеханов, П. Б. Аксельрод, Ф. И. Дан, В. И. Засулич, А. С. Мартынов и др. принимали во внимание, что Россия являлась отсталой в промышленном отношении страной, а российский рабочий класс был относительно малочислен; в силу этого, полагали они, российские рабочие не могли организовать производство более эффективно, чем буржуазия. Именно поэтому свой долг меньшевики видели в том, чтобы способствовать политической революции российской буржуазии против царизма и феодальных отношений с тем, чтобы ускорить капиталистическое преобразование страны, приблизив тем самым час торжества социализма. С их точки зрения, победа российской буржуазной революции была мыслима лишь под руководством либеральной буржуазии, которая и должна была взять власть в стране; буржуазно-демократический режим позволил бы российскому пролетариату с несравненно лучшими, чем прежде, шансами на успех вести борьбу за социализм.

Концепция Ленина была другой. Ленинизм (или большевизм) в том виде, как он выкристаллизовался в начале XX в., схематически может быть представлен следующим образом. Российская буржуазия по своему классовому положению не способна довести свою собственную революцию до конца, однако в России не созрели еще условия для непосредственного социалистического переворота. Революционный процесс должен, следовательно, вначале пройти этап буржуазно-демократической революции, но последняя примет форму народной революции при гегемонии пролетариата. Вместе с тем решительная победа революции над царизмом приведет не к пролетарской диктатуре, а к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства, то есть к совместной власти этих двух классов. Рабоче-крестьянская диктатура очистит страну от средневековья для широкого и быстрого, европейского, а не азиатского развития капитализма, укрепит пролетариат в городе и деревне и откроет возможности для перевода революции на социалистический этап. Победа буржуазно-демократической революции в России почти неминуемо вызовет сильнейший толчок к социалистической революции на Западе, а эта последняя не только оградит Россию от опасности реставрации, но и позволит русскому пролетариату в относительно короткий срок прийти к безраздельной власти[22].

Троцкий, создавший собственную фракцию в Российской социал-демократии, развивал следующую концепцию. Поскольку буржуазия в России действительно не способна возглавить революционное движение, полная победа демократической революции в этой стране мыслима не иначе как в форме диктатуры пролетариата, опирающегося на крестьянство. Только рабочее правительство, поддержанное крестьянством, в силах разрешить весь комплекс проблем, стоящих перед революцией. Ни буржуазная диктатура, ни даже революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства не в состоянии это сделать. Пролетарская диктатура, которая неминуемо осуществит не только социалистические, но и попутно демократические задачи, даст в то же время мощный толчок международной социалистической революции. Победа пролетариата на Западе оградит Россию от буржуазной реставрации и обеспечит ей торжество социализма.

В центре этой концепции, таким образом, лежала идея осуществления мировой перманентной революции, начало которой должен был положить непосредственно социалистический переворот в России. Троцкий концептуально обосновал не только возможность, но и неизбежность победы социалистической революции в одной стране, причем в стране отсталой в социально-экономическом и политическом отношениях, являвшейся наиболее слабым звеном мировой капиталистической системы. Впервые он изложил эту теорию в систематическом виде в 1906 г. в работе «Итоги и перспективы», хотя начал разработку этих идей ранее[23]. Вот что он писал по этому поводу: «В стране, экономически более отсталой, пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой… Представление о какой-то автоматической зависимости пролетарской диктатуры от технических сил и средств страны представляет собою предрассудок упрощенного до крайности „экономического“ материализма. С марксизмом такой взгляд не имеет ничего общего. Русская революция создает, на наш взгляд, такие условия, при которых власть может (при победе революции должна) перейти в руки пролетариата»[24].

При этом Троцкий никоим образом не отрицал революционную роль крестьянства как союзника пролетариата, его опоры. Это хотелось бы подчеркнуть особо, принимая во внимание, что взгляды Троцкого по данной проблеме подвергались усиленной фальсификации в советской историографии. Фактически он эту роль в то время переоценивал, ибо, согласно его концепции (как она изложена в «Итогах и перспективах»), выходило, что крестьянство в России в 1905–1906 гг. уже было готово поддержать диктатуру пролетариата. Недооценивал же он, похоже, нечто совсем иное — способность определенных слоев крестьянства к политической самостоятельности. Поэтому он считал излишним, чтобы пролетариат даже временно, пока будут решаться демократические задачи революции, допустил влияние крестьянства (то есть соответствующих крестьянских партий) на свою правительственную политику. Вместе с тем он отнюдь не исключал, а, наоборот, считал естественным вхождение в рабочее правительство революционных представителей непролетарских общественных групп. «Здравая политика заставит пролетариат приобщить к власти влиятельных вождей мещанства, интеллигенции или крестьянства, — писал он. — Весь вопрос в том, кто даст содержание правительственной политике, кто сплотит в ней однородное большинство?.. И когда мы говорим о рабочем правительстве, то этим мы отвечаем, что гегемония будет принадлежать рабочему классу»[25].

Таким образом, троцкизм явился самым радикальным из всех течений марксизма, сформировавшихся к тому времени в Российской социал-демократической рабочей партии. Вместе с тем концепция Ленина тоже была достаточно радикальной. Если мы забудем на минуту о той напряженной полемике, которая имела место между Лениным и Троцким в период, предшествовавший Февральский революции 1917 г., то увидим, что при всех очевидных различиях в рассматриваемых доктринах было немало общего. Ленина и Троцкого сближали как неверие в революционные потенции русской буржуазии, приведшее их к утверждению, что революция в России с самого начала перерастет рамки классической буржуазной демократии (до какой степени — это уже другой вопрос), так и общая установка на поддержку революционного процесса в России серией социалистических революций международного пролетариата. «Русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить, — писал Ленин. — Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы… Русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть: социалистический пролетариат на Западе»[26].

Практическое воплощение концепции Ленина вообще неизбежно снимало какие-либо теоретические разногласия большевиков и Троцкого. Ведь не к чему иному, как фактически к той же самой коммунистической диктатуре, о которой писал Троцкий, оно не вело, несмотря на заверения Ленина. Ее действительная реализация была маловероятной, во-первых, потому что рабочие и бедное крестьянство, пауперы и люмпены, составлявшие социальную базу левого крыла российского революционного движения, ни к какому капитализму не стремились. Наоборот, их вели на борьбу ярко выраженные антирыночные социальные чувства[27]. Трудно представить, как бы они, столкнувшись к тому же с буржуазией в процессе установления своей гегемонии в революции, стали после захвата власти способствовать «широкому и быстрому» развитию капитализма. Во-вторых, вызывает сомнения и возможность практического разделения власти между рабочим классом, который, по Ленину, уже должен был бы ко времени формирования правительства установить свою гегемонию в революции, и крестьянством.

Уязвимость положения Ленина о совместной рабоче-крестьянской диктатуре была, кстати, точно подмечена Троцким в полемике с большевиками. «Можно, конечно, назвать это правительство диктатурой пролетариата и крестьянства, диктатурой пролетариата, крестьянства и интеллигенции или, наконец, коалиционным правительством рабочего класса и мелкой буржуазии, — подчеркивал он. — Но все же останется вопрос: кому принадлежит гегемония в самом правительстве и через него в стране?»[28]. Разумеется, на практике эта гегемония принадлежала бы наиболее сильному и активному партнеру, и, если бы рабочий класс, а фактически большевики захватили в соответствии с установкой Ленина руководство народной революцией еще в процессе ее развития, совершенно очевидно, что отказываться от своей диктатуры они бы не стали.

Вместе с тем в тактическом плане ленинская теория, как видно, принципиально отличалась от схемы Троцкого и в этой связи могла иметь определенное значение как программа, направленная на привлечение к блоку с большевиками возможных союзников из числа крестьянских партий. Однако само название теории Ленина как бы символизировало ее противоречивость: «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства». (Как может быть диктатура демократической?) Концепция же Троцкого была более цельной в своей откровенной направленности на установление коммунистической власти в России.

Общность исходных позиций Троцкого и Ленина в большой степени объясняет тот факт, что, когда в марте – апреле 1917 г. революционный подъем в России поставил в повестку дня вопрос о практической борьбе большевистской партии за непосредственную государственную власть, Ленин сам отказался от ряда существенных положений своей теории, выдвинув курс на непосредственную социалистическую (то есть перманентную) революцию, в ходе которой, как он позже подчеркивал (в полном, даже местами текстуальном, совпадении с Троцким), большевики «решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как „побочный продукт“… главной и настоящей, пролетарски-революционной, социалистической работы»[29]. Позиции Ленина, таким образом, практически по всем основным вопросам совпали в то время с установками Троцкого[30]. Чтобы окончательно убедиться в этом, можно хотя бы сопоставить ленинские «Письма из далека» и «Апрельские тезисы» с серией статей Троцкого, опубликованных в конце марта – начале апреля 1917 г. в нью-йоркских журналах «Новый мир» и «Ди Цукунфт» («Будущее»)[31]. Тождество выводов двух революционеров очевидно.

Более того, есть основания полагать, что, придя к идее необходимости непосредственного социалистического переворота в России, Ленин существенным образом пересмотрел и характер своих прежних теоретических дискуссий с Троцким. По крайней мере об этом свидетельствует предсмертное письмо известного деятеля ВКП(б) А. А. Иоффе Троцкому от 16 ноября 1927 г. В нем, в частности, говорится: «Я неоднократно Вам заявлял, что собственными ушами слышал, как Ленин признавал, что и в 1905 году не он, а Вы были правы. Перед смертью не лгут, и я еще раз повторяю Вам это теперь»[32].

Речь, разумеется, шла о теории перманентной революции. Конечно, воспоминание Иоффе не может служить неопровержимым доказательством, однако его нельзя сбрасывать со счетов. Иоффе был одним из честнейших людей в большевистской партии и вряд ли стал бы кривить душой накануне гибели.

В любом случае приходится констатировать: Февральская революция и последовавшее за ней развитие революционных событий элиминировали основные теоретические разногласия между Троцким и Лениным. В итоге руководимый большевиками Октябрьский переворот в России произошел, по существу, в соответствии с политической теорией Троцкого, выдвинутой им в 1906 г. и взятой РСДРП(б) на вооружение в 1917 г. (Не случайно в первые годы после Октябрьской революции работа Троцкого «Итоги и перспективы» неоднократно переиздавалась, в том числе на иностранных языках, как теоретическое истолкование Октября.) Сам же большевизм обогатился новым (фактически троцкистским) идейно-теоретическим содержанием и именно как таковой получил дальнейшее развитие в послефевральских работах как Ленина и других бывших идеологов старого большевизма, так и Троцкого, в конце июля 1917 г. официально вступившего в РСДРП(б) и сразу занявшего в ней одно из руководящих мест. Сразу же после Октябрьского переворота идеи мировой перманентной социалистической революции стали пропагандироваться большевиками и за рубежом, в том числе в еще более, чем Россия, отсталых восточных странах. В марте 1919 г. они легли в основу программы вновь образованного Коммунистического Интернационала.

Какая же из доктрин в большей степени соответствовала классическому марксизму, приверженность которому декларировали представители всех трех направлений? Думаю, наиболее убедительный ответ дал русский философ Н. А. Бердяев, подчеркивавший, что Ленин (еще более это применимо к Троцкому) «делал из марксизма совершенно оригинальные по отношению России выводы, которые вряд ли могли быть приняты Марксом и Энгельсом»[33]. В то же время теоретически в концепции меньшевиков все соответствовало учению Маркса. И это-то как раз и являлось их «Ахиллесовой пятой». Марксизм Плеханова был, по мысли Бердяева, лишь «крайней формой русского западничества», своего рода «книжно-кабинетным истолкованием марксизма»[34]. Он не соответствовал социальной и политической реальности России, не вписывался в традиции русской политической и этнонациональной культуры, не отвечал тому типу общественного сознания, который свойственен простому русскому человеку (характерными элементами этого сознания являются мессианизм, непонимание демократии и неприятие ее, аскетическое отношение к культуре, жертвенность, склонность к нигилистическому цинизму и т. п.)[35].

Нетерпение, революционную экзальтацию Ленина и Троцкого меньшевики считали крайне опасными для дела реального социализма. Однако оба направления, и ленинизм, и троцкизм, отражали российскую действительность. В радикальном русском коммунизме нашла свое выражение специфика пролетарского крыла массового революционного движения в России, которое объективно было направлено против начавшего свое становление капитализма. Пролетарские массы города и деревни, поднявшиеся на великую антиимпериалистическую и антибуржуазную революцию, ненавидели или презирали рынок (в зависимости от опыта общения с ним) и выступали (в деревне) за сохранение правил общинного существования[36]. Ленинизм и троцкизм, кроме того, в огромной мере являлись реалией мирового развития начала XX в., характеризовавшегося резким обострением революционной активности народных масс.

Приспособление марксизма к российским условиям (или, на языке Бердяева, «русификация и ориентализация» марксизма) вело, таким образом, к закономерному появлению и усилению именно троцкистского и ленинского идеологических течений. В этой ситуации меньшевики, как и другие демократы, не имели серьезных шансов на успех. Демократия в России вообще была, по сути дела, обречена. Это, кстати, очень точно подметил М. Вебер еще в период первой русской революции 1905–1907 гг., когда он обратил особое внимание на роль традиционной общинной идеологии («архаического аграрного коммунизма») в российском массовом революционном движении и, соответственно, на слабость либерализма[37]. Показательно, что многие выводыМ. Вебера относительно русской революции, в том числе положение о политическом бессилии русской демократии, совпадали с ключевыми установками большевиков и Троцкого. Вебер же, как известно, был независимым наблюдателем, и то, что его оценки во многом сближались со многими тезисами российских радикалов, свидетельствует лишь о понимании последними соответствующих сторон отечественной действительности.

Вместе с тем, несмотря на радикализм российских революционеров, политическая программа Троцкого вплоть до апреля 1917 г. не пользовалась у них большой популярностью. Большинство российских социал-демократов следовало либо за Лениным, либо за меньшевиками. Связано это было в первую очередь с тем, что в мировоззрении Троцкого сочетались различные по своему характеру и социокультурным истокам идеи. Теория перманентной революции представляла собой центральное положение троцкизма. Однако ею, разумеется, не ограничивалось его содержание. Помимо проблем стратегии и тактики будущей революции в России и ее связи в новую историческую эпоху с мировым революционным процессом Троцкий уделял много внимания и вопросам организационного строительства социал-демократической (позднее — коммунистической) партии. И здесь его позиции также существенно отличались от ленинских.

Первое столкновение двух революционеров произошло на II съезде РСДРП (июль – август 1903 г.). Судя по протоколам съезда, расхождения проявились как раз по организационным вопросам, нашедшим отражение в двух принципиальных пунктах повестки дня: обсуждении параграфа I устава и выборах центральных партийных органов. Это явствует и из «Дневника заседаний II съезда РСДРП», который вел Ленин[38].

Дискуссия по параграфу I устава развернулась, как известно, вокруг двух формулировок — ленинской и мартовской. Ленин предлагал считать членом РСДРП всякого, кто, помимо прочего, поддерживает партию «личным участием» в одной из партийных организаций. Мартов настаивал на достаточности «личного содействия». Полемика, таким образом, шла вокруг самого понятия «партия», принципов ее организационного строительства. Центром разногласий фактически стал вопрос о соотношении внутрипартийной демократии и централизма. Ленин выступал решительным защитником централизации, специально подчеркивая необходимость оберегать твердость, выдержанность и идейную чистоту партии[39]. Мартов и его сторонники, одним из которых был Троцкий, ратовали за широкую, эластичную организацию, за свободный союз единомышленников, не связанный жесткой партийной дисциплиной. Они не могли принять точку зрения Ленина, который подчеркивал, например, в брошюре «Что делать?»: «Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должна быть: строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров. Раз есть налицо эти качества, — обеспечено нечто большее, чем „демократизм“, именно: полное товарищеское доверие между революционерами… Для избавления от негодного члена организация настоящих революционеров не остановится ни перед какими средствами»[40]. Именно поэтому и на съезде, и особенно после него Троцкий настойчиво повторял мысль о том, что организационное подчинение индивидуума партии приведет к перерождению последней в узкую радикально-заговорщическую организацию. Наиболее резко Троцкий критиковал организационные планы Ленина в своей брошюре «Наши политические задачи», которая вышла через год после съезда, в августе 1904 г. Желая показать, к чему может привести чрезмерное увлечение централизмом, Троцкий нарисовал такую картину: «Партийная организация [то есть аппарат партии] „замещает“ собою Партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, „диктатор“ замещает собою ЦК… комитеты делают „направление“ и отменяют его в то время, как „народ безмолвствует“… „организация профессиональных революционеров“, точнее, ее верхушка, является центром социал-демократического сознания, а под этим центром — дисциплинированные исполнители технических функций»[41].

Ясно, что взгляды Троцкого в этом вопросе были в то время гораздо ближе марксистским, чем ленинские. Они соответствовали тому, например, о чем писал Энгельс в одном из писем Марксу: «Мы не нуждаемся… ни в какой поддержке со стороны какой-либо партии какой бы то ни было страны… Разве могут подходить для какой-либо „партии“ такие люди, как мы, которые, как чумы, избегают официальных постов? Какое значение имеет „партия“, то есть банда ослов, слепо верящих нам… Революция — это чистое явление природы, совершающееся больше под влиянием физических законов, нежели на основании правил, определяющих развитие общества в обычное время… Только держа себя независимо, будучи по существу более революционным, чем другие, можно, по крайней мере, хоть некоторое время, сохранить свою самостоятельность по отношению к этому водовороту… Не надо не только никаких государственных постов, но, пока возможно, — и никаких официальных партийных постов»[42]. Однако позиции основателей марксизма (а Маркс в данном случае не оспаривал мыслей Энгельса) и следовавших за ними Троцкого и Мартова явно не отражали специфики оппозиционной политической деятельности в России, придавленной диктатурой царизма. Тем не менее понять их позиции можно. Ведь в сознании участников революционного демократического движения были еще живы образы Робеспьера, Ткачева, Нечаева, других революционеров-экстремистов, достаточно скомпрометировавших понятия «организационного централизма» и «революционной дисциплины». Ленин же оказался большим прагматиком, вписав свои организационные схемы в традиции российской оппозиции. Это во многом способствовало тому, что он в отличие от Троцкого смог создать крепкую массовую партию[43].

Следуя логике разногласий относительно устава, Троцкий встал в оппозицию Ленину и в вопросе о выборах центральных партийных органов. Голосование, как известно, принесло победу Ленину. Троцкий оказался в рядах меньшинства.

Его пребывание в меньшевистской фракции было недолгим. Уже в 1904 г. разногласия между ним и лидерами меньшевиков относительно возможностей гегемонии пролетариата в революции достигли такой степени, что в сентябре Троцкий объявил об отходе от меньшевиков. Но и к большевистской фракции он не примкнул.

Троцкий продолжал придерживаться независимой точки зрения. И именно поэтому вплоть до середины 1917 г., находясь формально вне фракций, прилагал немало усилий для примирения меньшевиков и большевиков. С этой целью летом 1912 г. в Вене он создал в рамках российской социал-демократии так называемый «августовский блок», на деле объединивший лишь сторонников Троцкого, а также часть бундовцев, меньшевиков и большевиков-ликвидаторов. Точка зрения Троцкого относительно возможности сосуществования в одной партии различных социал-демократических группировок не изменилась и с началом мировой войны, несмотря на то что он сам занял решительные интернационалистские позиции и всю войну выступал с осуждением политики империализма под лозунгом «пролетарской революции».

И даже вступление Троцкого в РСДРП(б) еще не свидетельствовало о полном принятии им ленинской концепции партии, хотя внешне это и выглядело та к. Да, уже в мае 1917 г. он начал вносить коррективы в свою организационную платформу, взяв курс на разрыв с меньшевиками-оборонцами, но все же, присоединяясь к большевикам, похоже, отдавал себе отчет, в какую организацию вступает. Об этом можно судить, по крайней мере, по воспоминанию Н. А. Иоффе — дочери его ближайшего соратника, присутствовавшей как-то в начале лета 1917 г. при одной из бесед своего отца с Троцким. Последние обсуждали вопрос о слиянии их малочисленной группы («Междурайонной организации объединенных социал-демократов») с РСДРП(б)[44]. По словам Надежды Адольфовны, ее отец тогда возражал Троцкому, настаивавшему на объединении. Дискуссия затянулась. «Лев Давидович! Они же политические бандиты», — не выдержал, наконец, Иоффе. «Да, я знаю, — ответил Троцкий. — Но большевики сейчас единственная реальная политическая сила»[45].

Лишь позже, с осени 1917 г., во взглядах Троцкого, по-видимому, произошел перелом. Тесное сотрудничество с Лениным, подготовка и осуществление Октябрьского переворота, руководство Красной армией в период гражданской войны отодвинули старые споры с апологетами централизма на задний план. Чрезвычайная обстановка требовала сплочения, и Троцкий активно поддерживал многие ленинские мероприятия, направленные на ограничение демократии в партии (известную резолюцию X съезда РКП(б) «О единстве партии» и пр.). Стремясь объяснить свою линию поведения в то время, он позже писал, что «его [Ленина] собственная организационная политика вовсе не представляет одной прямой линии. Ему не раз прошлось давать отпор излишнему централизму в партии и апеллировать к низам против верхов. В конце концов партия в условиях величайших трудностей, грандиозных сдвигов и потрясений, каковы бы ни были колебания в ту или иную сторону, сохраняла необходимое равновесие элементов демократии и централизма»[46].

Трудно заподозрить Троцкого в неискренности. Скорее всего он действительно верил в то, что писал. Хотя в ряде случаев даже в послеоктябрьский период пытался оказывать противодействие другим лидерам РКП(б), в том числе Ленину, когда последние, с его точки зрения, проявляли излишнее стремление к централизму, а соответственно, к внутрипартийной замкнутости. Особенно показательна его реакция на предложения Ленина, высказанные во время работы XI конференции РКП(б) (декабрь 1921 г.) по вопросу о чистке партии и условиях приема в нее. В первый день конференции Ленин, по существу, поддержал проект соответствующей резолюции, устанавливавший жесткие ограничения приема; в проекте говорилось даже о необходимости временно, на шесть месяцев, закрыть доступ в партию. Свои соображения по этому поводу Ленин изложил 19 декабря в письме кандидату в члены ЦК П. А. Залуцкому (автор проекта), члену Центральной контрольной комиссии А. А. Сольцу и членам Политбюро[47]. В ответ Троцкий высказал решительное несогласие, почувствовав, что принятие резолюции может в огромной степени способствовать катастрофической бюрократизации партийного аппарата.

«В. И.! У меня очень большие сомнения по поводу Ваших запретительно-ограничительных предложений насчет приема в партию, — написал он Ленину 21 декабря. — У нас сейчас, вероятно, 400 000 членов, и это — на 1½ года почти останется. При неизбежной тенденции всякие ответств[енные] и полуответствен[ные] посты поручать партийцам у нас будет замкнутая партия администраторов. Рабочим, фактически работающим на заводах, надо всемерно облегчить вступление в партию, сократив кандидатство до ½ года maximum. Лучше время от времени чистить здание, чем закупоривать все окна и щели.

Партия администраторов значит партия пользующихся привилегиями. Одни — более осторожно и „тактично“, другие — менее осторожно… Разумеется, я подчеркиваю только одну сторону дела, но она чревата большими осложнениями…»[48].

Ленин с возражениями Троцкого в принципе согласился[49], однако уже через два года Троцкий вновь ощутил, что «равновесие элементов демократии и централизма» в партии оказалось нарушенным. В октябре 1923 г. он восстал против системы внутрипартийного «аппаратного террора», заговорив о необходимости расширения внутрипартийной демократии. Этому были посвящены его письмо членам ЦК и ЦКК от 8 октября 1923 г., ряд статей в «Правде», брошюра «Новый курс», речь на XIII съезде РКП(б) [май 1924 г.], другие выступления. «Тот режим, который в основном сложился уже до XII съезда [то есть уже до апреля 1923 г.], а после него получил окончательное закрепление и оформление, — писал Троцкий 8 октября 1923 г., — гораздо дальше от рабочей демократии, чем режим самых жестких периодов военного коммунизма. Бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития… Теперь нет и в помине …откровенного обмена мнений по вопросам, действительно волнующим партию… Секретарскому бюрократизму должен быть положен конец»[50].

Троцкистская концепция партии являлась, таким образом, во многом демократической, а потому и не пользовалась в России серьезной поддержкой — ни до, ни после Октябрьской революции. Простому русскому человеку с характерным для него тоталитарным сознанием, не имевшему ни малейшего представления о гражданском обществе и личной свободе и представлявшему себе оппозиционную деятельность в традициях тайных религиозных сект, она была чужда уже чисто психологически.

Аккумулировав в теории перманентной революции социальные чувства огромной массы российского населения, Троцкий в то же время в вопросах строительства организации, призванной возглавить эту революцию, действовал в традициях западной политической культуры, одним из важнейших элементов которой был классический марксизм. И если в том, что касалось возможности активизации в России массового радикального движения с целью захвата политической власти, он был достаточно реалистичен, то в своей теории демократической компартии, по сути дела, исходил из субъективистских оценок. Подобная дихотомия во многом предопределила его политические достижения и поражения.

Большевизм же, напротив, базируясь изначально на ленинских антидемократических установках, в 1917 г. получил свое логическое структурное дополнение, впитав в себя троцкистскую доктрину перманентной революции. Неудивительно, что очень скоро он превратился в доминирующую политическую идеологию отсталой России, приведя в конце концов массы отчаявшейся бедноты к величайшему социальному перевороту.

Глава 2 Теория перманентной революции в Китае

Процессы, происходившие в российском революционном движении в начале XX в., находили глубокое отражение в странах Востока, в том числе в Китае. И это не случайно: Россия и Китай в социокультурном плане были достаточно близки. Подобно России, в Китае в начале века капитализм еще не стал определять все стороны общественной жизни. Конечно, Россия была промышленно более развита, однако в экономике и той, и другой страны были представлены все известные истории хозяйственные уклады. Отдельные территории и районы как в России, так и в Китае существенно отличались по уровню социально-экономического развития. Данное обстоятельство объясняется тем, что в рамках обоих государств единый рынок, по существу, так и не сформировался; экономическая и социальная жизнь значительной массы населения (в Китае — большей его части, в России — меньшей) замыкалась в стабильных местных границах. Многоукладность экономики обусловила сосуществование исторически различных типов общественных отношений — дофеодальных, феодальных, полуфеодальных и капиталистических в их разных фазах. Ни в той, ни в другой стране не существовало гражданского общества.

Также как в России, да, впрочем, и во всех остальных государствах в период становления в них капиталистического производства, в Китае в оппозиции к рынку оказалось огромное число населения. Не более 10% китайского населения видели в товарном производстве, если использовать выражение К. Маркса, «пес plus ultra [вершину] человеческой свободы и личной независимости»[51]. Остальные относились к рынку в лучшем случае прохладно[52]. В районах, где преобладали натуральные повинности, патриархальный крестьянин, как правило, испытывал к рыночным связям полнейшее презрение. В областях же господства денежной ренты, а также налога, исчислявшегося в звонкой монете, отношение крестьянина к рынку выражалось обычно в сильнейшей ненависти и неприязни, поскольку при коммутации налога и ренты норма эксплуатации крестьян возрастала: простой китаец проигрывал дважды от связи с рынком вследствие значительных колебаний цен. Осенью для уплаты повинностей он вынужден был продавать часть своего необходимого продукта по бросовым ценам, а затем весной, когда цены уже возрастали, выкупать эту же часть с большими потерями, чтобы избежать голода. Патриархальный крестьянин стремился пресечь или даже разорвать товарные связи между городом и деревней, натурализовать деревенскую экономику. Той же цели, как отмечают В. И. Глунин и А. С. Мугрузин, отвечали его требования максимально снизить налогообложение и норму рентной эксплуатации[53]. Сильные антирыночные настроения были характерны и для китайских пауперов и люмпенов, составлявших приблизительно 9–11% населения[54].

Стержнем социальной психологии простого китайца было ярко выраженное стремление к восстановлению «справедливого» социального гоэядка на основе обычаев идиллически воспринимавшегося им патриархального прошлого. Иными словами, китайские бедняки тяготели к возврату общества к сакраментальной модели азиатского абсолютизма, в основе которого лежала государственная, безрыночная монополия на все сферы общественной жизни, отрицавшая право частной собственности. Негативное отношение к последней объяснялось следующими причинами: на протяжении всей китайской истории в обществе шла борьба между крупными феодалами, стремившимися закрепить свои претензии на неограниченное владение земельной собственностью, и центральной властью, персонифицировавшей в себе всесилие и монополию государства. В ходе этой борьбы, разворачивавшейся в рамках так называемых «династийных циклов» (отрезок времени от установления некой монархической династии до ее падения), центральная власть неизбежно слабела, а местные феодалы разными путями добивались права собственности на землю. В результате резко возрастала норма эксплуатации крестьянства: с одной стороны, феодалы, чувствовавшие себя полными хозяевами, увеличивали арендную плату, с другой — правительство, стремясь пополнить оскудевавшую казну, взвинчивало налоги. Это, разумеется, вызывало недовольство крестьян, которым ничего не оставалось делать, как подниматься на борьбу. Мощные крестьянские войны, как правило, приводили к падению ослабевшей династии и воцарению новой, основатель которой обычно начинал с того, что восстанавливал неограниченную государственную монополию на все виды хозяйственной деятельности. Жизнь входила в свою колею, и феодалы вновь начинали бороться с властью за права частной собственности. Маньчжурская династия Цин, воцарившаяся в Китае в 1644 г., внесла в социальную систему лишь формальные изменения: правивший двор уже в начале «династийного цикла» номинально признал частную собственность, однако фактически продолжал сдерживать ее развитие до тех пор, пока имел силу. Все это неизбежно вело к тому, что в сознании эксплуатировавшегося народа закреплялись определенные социальные ориентиры: частная собственность на средства производства (в первую очередь на землю) воспринималась как нечто такое, что разрушает веками устоявшийся жизненный порядок, несет разорение бедному люду и, следовательно, заслуживает осуждения и запрещения. Ненависть к ней находила выражение в программных документах практически всех крестьянских восстаний в Китае, стремившихся повернуть общество вспять.

Проникновение капитализма в Китай, начавшееся в 40-х гг. XIX в., совпало по времени с вступлением китайского общества в завершающую фазу очередного «династийного цикла». Социальное положение значительного числа населения, и без того ставшее ухудшаться вследствие внутренних причин, под воздействием западного, а затем и японского капитализма оказалось вскоре просто невыносимым. Китайцы стали ассоциировать капитализм (по существу, привнесенный из-за океана) с враждебным империализмом. Ситуация осложнилась еще и тем, что капиталистическое проникновение в Китай обернулось превращением этой страны в полуколонию империалистических держав, разделивших ее на сферы влияния. Это положило начало уродливому и крайне противоречивому развитию собственно китайского отечественного капитализма. Отвечая на вызов эпохи, правящая элита (маньчжурское правительство и местные китайские милитаристы) инициировали так называемую «политику самоусиления» (1861–1894 гг.), в период проведения которой начали собственную капитализацию Китая. Они вместе с тем старались монополизировать этот процесс, вытесняя частных предпринимателей и ограничивая развитие рынка свободной рабочей силы. Такой государственно-милитаристский капитализм власть придержащих не способствовал, разумеется, подлинной капиталистической трансформации общества. Полуколониальное, униженное состояние страны наряду с ее зависимым положением в глобальном разделении труда на мировом рынке также являлись мощным сдерживающим фактором в развитии китайской национальной буржуазии. Все это не могло не обострять антиимпериалистические, националистические настроения в Китае, подогревая решимость разоренных и разорявшихся людей «идти войной» против империализма и сотрудничавшего с ним маньчжурского правительства.

В начале XX в., после успешной антимонархической революции 1911–1912 гг., положение национальной средней и мелкой буржуазии, а в еще большой степени — неимущего и малоимущего народа еще более усугубилось вследствие милитаристской раздробленности страны и связанных с этим беспрерывных гражданских войн. Империалистические державы начали поддерживать различных милитаристов; отсутствие же политического единства привело к разрушению унифицированной денежной системы, что, в свою очередь, крайне негативно сказалось на жизненном уровне большинства населения. Антиимпериалистические настроения, таким образом, оказались существенно усилены антимилитаризмом. Вслед за Россией мощное радикальное революционное движение стало зарождаться и в Китае. Однако, в отличие от России, оно в основе своей было направлено прежде всего против империализма.

Социальные чувства народа отражались в мучительных идейных исканиях китайской интеллигенции, стремившейся найти выход из кризисного состояния Китая, раздиравшегося на части империалистами и внутренней реакцией. В поисках истины многие образованные люди обратились к различным идеологическим учениям Запада. Среди прочих их внимание привлек и марксизм.

Первые сведения о марксизме проникли в Китай в самом конце XIX в. Имя Маркса появилось в китайской прессе в феврале 1899 г., в журнале «Ваньго гунбао» («Международное обозрение»), в переводе первой главы из книги английского социолога Бенджамина Кидда «Социальная эволюция». Имя Энгельса было впервые упомянуто три месяца спустя, в мае, в той же работе Кидда, изданной отдельной брошюрой шанхайским издательством «Гуан сюэхуй» («Общество славы»). В публикации было сказано, что Энгельс вместе с Марксом являлись одними из тех, кто в Германии «проповедовал теорию о том, как накормить народ»[55].

В начале 1903 г. впервые на китайском языке был опубликован небольшой отрывок из «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Он появился в виде цитаты, приведенной в изданной в Китае работе японского автора Фукуды Шиндзо «Современный социализм». Цитаты из «Манифеста», а также из книги Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке» были приведены и в работе другого японца, Котоку Шусуй, «Социалистическое наследие», опубликованной в журнале «Чжэцзян чао» («Прибой Чжэцзяна») в сентябре 1903 г.

В конце июня 1905 г. китайский автор Чжу Чжисинь, один из ближайших соратников крупнейшего идеолога китайского национально-революционного движения Сунь Ятсена, в сжатой форме изложил вторую главу «Манифеста» в статье, озаглавленной «Краткие биографии германских социал-революционеров». Эта статья была им опубликована во втором номере суньятсеновского журнала «Миньбао» («Народ») под псевдонимом Ши Шэнь. В последовавшие два года еще три отрывка из «Манифеста» были опубликованы в Китае, и вновь — в «Миньбао». Еще один отрывок появился в китайском анархистском журнале «Тяньи бао» («Небесная справедливость»), издававшемся в Токио.

В январе 1908 г. китайские анархисты опубликовали в том же «Тяньи бао» (номер 15) перевод предисловия Энгельса к английскому (1888 г.) изданию «Манифеста Коммунистической партии». Это была первая работа основоположников марксизма, изданная в Китае в полном виде. Вскоре после этого в «Тяньи бао» (в номерах 16–19) была опубликована целиком первая глава «Манифеста». В тех же номерах приводились цитаты из произведения Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В июне–сентябре 1912 г. в шанхайском журнале «Синьшицзе» («Новый мир») была наконец напечатана одна из важнейших работ Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке» (в китайском переводе — «Утопический социализм и научный социализм»). Автором перевода был Ши Цуньтун, ставший позднее одним из первых китайских коммунистов[56].

Впечатления о марксизме, однако, оставались противоречивы. К тому же лишь крайне ограниченное число передовых интеллектуалов знало о некоторых сторонах марксистской теории. Марксов социализм в то время еще ничем не выделялся в глазах китайских демократов из многих других социалистических учений[57]. Вот что вспоминал по этому поводу позднее, в апреле 1945 г., Мао Цзэдун: «У нас в Китае, помимо небольшого числа студентов, обучавшихся за границей, никто не знал [что такое марксизм]. Я также не знал, что в мире был такой человек, как Маркс… Мы… ничего не знали о том, что в мире есть какой-то империализм, какой-то марксизм… Раньше были люди, как Лян Цичао, Чжу Чжисинь, которые упоминали о марксизме. Был говорят, и еще кто-то, кто в одном журнале перевел „Развитие социализма от утопии к науке“ Энгельса. В общем, в то время я не видел [этих изданий], а если и видел то всего лишь скользнул глазом, не обратив внимания»[58].

Только после Октябрьской революции в России и завершения мировой войны распространение марксистской идеологии в этой стране побило более быстрыми темпами. Это было связано со многими причинами. Одной из наиболее важных являлось разочарование значительной части китайской интеллигенции в западной буржуазной демократии. Лидеры последней оказались в глазах передовой китайской общественности «предателями» в связи с тем, что не удовлетворили требований китайской делегации в ходе Версальской мирной конференции 1919 г., от которой китайцы ждали восстановления попранных прав своей родины и признания за ней равного места в системе новых, послевоенных международных отношений. Иностранные империалисты по-прежнему относились к Китайской республике как к полуколонии; триумф англо-американской «демократии», повергшей в прах «германский» тоталитаризм, не принес никаких перемен Китаю. Иллюзии периода войны относительно англо-американского «либерализма», разделявшиеся тысячами китайских патриотов, развеялись в одночасье. Это привело к кризису буржуазно-либеральной мысли в Китае, усилило идейное и политическое размежевание в интеллигентской среде[59].

В период антиимпериалистического движения «4 мая» 1919 г. передовые элементы китайского общества еще острее ощутили безотлагательную потребность найти выход из кризисного состояния страны. В то время на сцену китайской истории впервые выступили промышленные рабочие. Их пробуждение [в движении приняло участие около 100 тыс. рабочих] явилось для тех китайских революционеров, кто уже начал знакомство с марксизмом, как бы наглядным подтверждением правильности теории, утверждающей всемирно-историческую миссию рабочего класса[60]. Изучение марксистских концепций стало важнейшим вопросом, поставленным в повестку дня китайской революции движением «4 мая»[61].

Но наиболее существенными факторами, определившими интерес китайской общественности к марксизму, были победоносный характер Октября, резко антиимпериалистическая и антикапиталистическая направленность политики Советского государства, осуществленный большевиками разгром империалистической интервенции и внутренней контрреволюции в Советской России. «С русской революции марксизм проявил себя как сила, способная всколыхнуть мир», — подчеркивал в 1919 г. Ли Дачжао, один из будущих организаторов первых коммунистических кружков в Китае[62]. Успехи российских коммунистов вызывали желание разобраться в той идеологии, которой они руководствовались. И именно в опыте большевиков патриотически настроенная китайская интеллигенция стала искать теорию, которая, как рычаг, могла бы перевернуть Китай. Таким образом, марксизм и начал, по сути дела, распространяться и восприниматься в Китае сквозь призму большевистского опыта. «Китайцы обрели марксизм в результате применения его русскими, — писал, как известно, Мао Цзэдун. — … Идти по пути русских — таков был вывод»[63]. Из всего богатого спектра марксистских течений передовая китайская интеллигенция начала, соответственно, заимствовать наиболее широко лишь одно — послефевральский ленинизм, ядром которого являлась троцкистская концепция перманентной революции. Этому в значительной степени способствовала прямая теоретическая и практическая помощь китайским революционерам со стороны партии Ленина и Коминтерна, а также Советского государства в первые годы после Октябрьской революции.

Нетрудно заметить, что в то время именно большевистский опыт в наибольшей степени соответствовал и тому типу общественного сознания, который был свойственен радикально настроенной части китайской интеллигенции, аккумулировавшей антикапиталистические социальные чувства подавляющего большинства беднейшего китайского населения. Это также стимулировало действительный интерес революционеров Китая к радикальному варианту русского марксизма. Ведь «смысл, сила и сущность большевизма», как справедливо отмечал Троцкий, в том и заключались, что он обращался «не к верхам рабочего класса, а к толще, к низам, к миллионам, к угнетенным из угнетенных. Вот почему, — подчеркивал один из теоретиков этого направления, — не теоретическим содержанием своим, еще далеко не усвоенным, не продуманным, но освободительным веянием своим он стал излюбленным учением стран Востока». Отсюда Троцкий делал закономерный вывод: «Мы знаем, чтоб Китае трудящиеся, которые, вероятно, не прочли в своей жизни ни одной статьи Ленина, страстно тяготеют к большевизму, ибо так могуче веяние истории! Они почувствовали, что это есть учение, которое обращается к партиям, к угнетенным, к придавленным, к миллионам, к десяткам, сотням миллионов, которым нет иначе спасения»[64].

Первые сведения о большевизме проникли в Китай вскоре после Февральской революции в России. 19 мая 1917 г. шанхайская газета «Миньго жибао» («Республика») опубликовала репортаж под названием «Известия о внутренних беспорядках в России в последнее время», в котором вкратце (четырьмя-пятью фразами) охарактеризовала положение в российском социалистическом движении. Среди других была названа «группировка Николаса Ленина», которая «бескомпромиссно выступает против войны и призывает к „сверхреволюционаризму“»[65]. Кстати, именно в этой заметке впервые в Китае было упомянуто имя Ленина.

8 ноября 1917 г. на страницах китайской газеты «Чжунхуа синьбао» («Новая газета „Китай“») появилось первое сообщение о вооруженном восстании в Петрограде, а 10 ноября в газетах «Миньго шибао» («Газета фактов „Республика“») и «Шиши синьбао» («Новая газета „Факты“») были опубликованы основные положения выступлений Троцкого и Ленина на II Всероссийском съезде Советов (в тот день имя Троцкого было названо в Китае в первый раз). В кратких сообщениях говорилось, в частности, что Ленин внес три предложения: немедленно прекратить мировую войну, передать землю крестьянам и преодолеть экономический кризис. В последующие несколько дней информации о Ленине, Троцком, большевизме и Октябрьской революции появились и в некоторых других китайских изданиях.

28 декабря 1917 г. в «Чжунхуа синьбао» была опубликована первая статья, знакомившая общественность с теоретическими взглядами Ленина. Ее автором был Ян Паоань — один из будущих первых сторонников коммунизма в Китае.

Первые произведения теоретиков российской пролетарской революции (в английском переводе) стали появляться в Китае из-за границы уже в 1918 г. Наиболее ранним из них была, по-видимому, работа Троцкого «Война и Интернационал», написанная в период первой мировой войны. В англоязычном издании, имевшем хождение в Китае, она называлась «Большевики и мир во всем мире»[66]. Эта работа оказала большое влияние на мировоззрение Ли Дачжао, и именно он впервые, хотя и в весьма лаконичной форме, познакомил широкую китайскую общественность с некоторыми узловыми положениями теории Троцкого, зафиксированными в этом произведении: их изложение было включено в его статью «Победа большевизма», опубликованную в январе 1919 г. в журнале «Синь циннянь» («Новая молодежь»)[67].

Впоследствии в Китае получили распространение англоязычные издания книг Ленина «Очередные задачи Советской власти», «Государство и революция», «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме» и работы Троцкого «Октябрьская революция»[68]. Широкой известностью пользовался и сборник «Пролетарская революция», изданный в 1918 г. в Нью-Йорке одним из руководителей американских коммунистов Луисом Фрайной. В него вошли некоторые статьи и главы из более крупных работ Ленина и Троцкого за 1917 — начало 1918 г. в английском переводе. В приложении были опубликованы отдельные небольшие статьи Г. В. Чичерина. Ряд разделов работы, излагающих основные позиции теоретиков большевизма, с большим количеством цитат был подготовлен самим Фрайной[69].

Что же касается произведений лидеров русской революции в переводах на китайский язык, то они начали появляться лишь после движения «4 мая». 1 сентября 1919 г. в пекинском журнале «Цзефан юй гайцзао» («Освобождение и реконструкция») была опубликована первая в Китае ленинская работа — «Политические партии в России и задачи пролетариата» (написана в начале апреля 1917 г.) Перевод был выполнен студентом Фуданьского университета (г. Шанхай) Цзинь Гобао с английского издания этой статьи. Примерно тогда же появилась и первая в Китае работа Троцкого, перевод которой был сделан китайцем. Речь идет о «Манифесте Коммунистического Интернационала к пролетариям всего мира», написанном Троцким для I конгресса Коминтерна (в китайском переводе — «Манифест новой коммунистической партии»). Текст Манифеста был опубликован в номерах пекинской газеты «Чэньбао» («Утро») за 7–11 ноября 1919 г. в рубрике «Возрождение мира». Документ, опубликованный «Чэнь бао», был подписан псевдонимом переводчика — «И». Как установил Шевелев, автором перевода был Ло Цзялунь, один из активнейших участников движения «4 мая», организатор прогрессивного молодежного общества «Синьчао» («Ренессанс»). О том же, что он принадлежит перу Троцкого, в газете, разумеется, ничего сказано не было: авторство документов Коминтерна, как правило, не афишировалось самим Коммунистическим Интернационалом.

Близкая по времени публикация произведений Ленина и Троцкого скорее всего являлась случайностью, однако весьма знаменательной: Троцкий закономерно воспринимался в то время в Китае и во всех других странах как второй после Ленина человек в руководстве Российской коммунистической партии, один из крупнейших идеологов Октября. С именем Троцкого связывались как важнейшие внешнеполитические декреты Советской власти, в том числе имевшие отношение к Китаю, так и победы большевиков на фронтах гражданской войны. По степени популярности среди передовой китайской интеллигенции, интересовавшейся событиями в России, Троцкий в те годы уступал одному Ленину, поэтому, наряду с ленинскими, к его работам в Китае был заметен особенно большой интерес. Распространение большевизма в Китае начиналось, таким образом, с почти одновременных переводов работ Ленина (послефевральского периода) и Троцкого.

С сентября 1919 по начало 1922 г. в Китае, по неполным данным, было опубликовано еще одиннадцать произведений Ленина — также отражавших его послефевральские взгляды. Примерно за тот же период — с ноября 1919 по начало 1922 г. — на китайском языке вышли еще пять работ Троцкого. Наиболее крупными из переведенных произведений Ленина и Троцкого были: брошюра Ленина «Очередные задачи Советской власти», вышедшая отдельным изданием в декабре 1921 г. в первом, подпольном, издательстве КПК «Жэньминь чубаньшэ» («Народное издательство»)[70], книга Троцкого «Октябрьская революция» (была опубликована тем же издательством в январе 1922 г.) и «Манифест II конгресса Коммунистического Интернационала», текст которого тоже принадлежал Троцкому (вышел в конце августа или начале сентября 1921 г. в 6-м номере журнала «Гунчаньдан» [«Коммунист»] — теоретического органа китайских коммунистов).

В последующие годы в Китае началось более систематическое распространение трудов Ленина. Так, с 1922 по 1927 г. на китайском языке было опубликовано уже более 30 его произведений. Из них, кстати, всего пять — «Империализм как высшая стадия капитализма» и четыре небольшие статьи о Китае — были написаны до февраля 1917 г. Преобладающий интерес в Китае к работам Ленина, в которых были изложены его теоретические позиции, определившиеся после буржуазной революции в России, таким образом, сохранился. Деятельность по переводу и изданию ленинского наследия была еще более активно продолжена в 30–40-е гг. Ко времени образования КНР в Китае были известны уже практически все основные ленинские работы.

Что же касается произведений Троцкого, то о масштабах их распространения в Китае с начала 1922 г. составить более или менее полное представление пока не удалось. Известно только, что в планах издательства «Жэньминь чубаньшэ» на 1922 г. значилось издание еще двух его крупных работ: «Война и Интернационал» и «Терроризм и коммунизм», однако вышли они или нет, сказать трудно. За период с февраля 1922 по 1929 г. мне удалось обнаружить в доступных китайских изданиях лишь один перевод произведения Троцкого: в декабре 1924 г. в журнале «Синь циннянь» была опубликована речь Льва Давидовича на трехлетием юбилее КУТВ «Перспективы и задачи на Востоке» (переводчик — Чжэн Чаолинь)[71]. Работы Троцкого стали вновь активно переводиться в Китае уже впоследствии, с образованием китайской левой оппозиции.

Помимо произведений Ленина и Троцкого в послеоктябрьский период в Китае переводились и сочинения других лидеров большевиков, в основном Н. И. Бухарина, Г. Е. Зиновьева и А. В. Луначарского, в которых также пропагандировались идеи мировой перманентной революции. Особенно широкое распространение имела брошюра Н. И. Бухарина и Е. А. Преображенского «Азбука коммунизма», представляющая собой популярное изложение программы РКП(б), принятой на VIII съезде большевистской партии. Среди передовой части китайской молодежи она была известна как в английском, так и в китайском переводах.

Для сравнения: в период с июня 1919 по апрель 192? г. в Китае было опубликовано, целиком или частично, только десять произведений Маркса, включая «Критику Готской программы» (четыре издания), предисловие к первому изданию «Капитала» и несколько глав из этой книги, а также предисловие к его работе «К критике политической экономии». В то же время были изданы четыре работы Энгельса, в том числе «Развитие социализма от утопии к науке» (была издана дважды, в новых переводах), «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (дважды), вторая и третья главы из третьей части «Анти-Дюринга» и «Об авторитете». Кроме того, были опубликованы совместные работы Маркса и Энгельса — «Манифест Коммунистической партии» и «Обращение Центрального комитета к Коммунистической Лиге». Первое полное издание «Манифеста» появилось в августе 1920 г. Перевод был осуществлен с японского одним из сторонников коммунизма в Китае Чэнь Вандао; эта работа Маркса и Энгельса также издавалась дважды в сокращенных переводах[72].

Разумеется, не все из указанных переводов были совершенны. Быстрому восприятию коммунистических взглядов мешала неразработанность понятийного аппарата новейших для того времени общественных наук в китайском языке, обусловленная неразвитостью социально-классовой структуры Китая. Такие кардинальные категории социологии, как «пролетариат», «буржуазия», «класс» и другие, только начинали обретать свои китайские синонимы. Последние к тому же не всегда точно, а зачастую искаженно передавали значение соответствующих им терминов. Так, термин «буржуазия» в начале 20-х гг. обычно интерпретировался в Китае как ючаньцзецзи, то есть «класс (или слой), который обладает собственностью». Такого определения, естественно, недостаточно для того, чтобы читателю стало ясно, о ком идет речь: ведь собственностью обладают не только буржуа. Точное определение категории «буржуазия» — цзычаньцзецзи, то есть «класс (слой), который капитализирует собственность», вошло в китайский язык несколько позже — к середине 20-х гг.

Отдельные выражения заимствовались из древнекитайского и японского языков либо переводились анархистами и революционными демократами, интерпретировавшими их сквозь призму собственных политических убеждений[73]. Часто новые слова транскрибировались, превращаясь попросту в ничего не значащий набор иероглифов: сувэйай («совет»), буэрсайвэйкэ («большевик») и т. п. О сложности адаптации новых терминов в китайском языке свидетельствует то, что как в ряде оригинальных работ китайских обществоведов и политиков, так и в переводной литературе 20-х гг., в том числе в переводных работах Ленина и Троцкого, нередко за каким-либо новым выражением в скобках для пущей ясности помещался его английский эквивалент.

На всестороннее восприятие нового учения влияла, разумеется, и нехватка переводной литературы: переводы некоторых статей и трехчетырех брошюр Ленина, Троцкого, Зиновьева, Бухарина, Преображенского, Чичерина и Луначарского не могли, конечно, сразу создать у китайских революционеров целостную картину послефевральского большевизма. Ее дополняли работы некоторых зарубежных популяризаторов Октябрьского опыта, в частности книга Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», имевшая хождение в Китае[74], а также отдельные публикации о новой России и РКП(б), появлявшиеся в этой стране, биографические очерки (переводные и написанные самими китайцами) о лидерах большевиков.

Уже в первые годы после Октябрьской революции в Китае было опубликовано несколько биографий Ленина и Троцкого; в отдельных печатных материалах приводились сведения и о других руководителях Советской России. Наиболее ранняя биография Ленина появилась в марте 1918 г. в третьем номере журнала «Дунфан цзачжи» («Восток»). Это был перевод работы японского автора, носившей название «О Ленине — вожде экстремистской партии России» и ранее опубликованной в токийской газете «Нитинити симбун» («День за днем»). К публикации была приложена фотография Ленина — его первое изображение, появившееся в китайской печати. 15 сентября 1919 г. во втором номере журнала «Цзефан юй гайцзао» была помещена большая статья другого японца, Масакити Имаи, «Ленин, Троцкий и осуществление их принципов», из которой китайский читатель мог впервые почерпнуть биографические данные Троцкого[75]. Помимо кратких биографий двух руководителей Октябрьского переворота, примерно равных по объему, в работе излагались основные положения их учения — в основном в соответствии с программой РКП(б). Автор подчеркивал, что «идеалом», к которому стремятся большевики, является построение всемирной республики в результате борьбы международного рабочего класса против буржуазии и империалистов. «Поэтому, — подытоживал он, — принципы российской группы большевиков можно назвать принципами подлинно всеобщего равенства („датунчжуи“)»[76].

В августе 1920 г. в Японии на китайском языке была издана ставшая вскоре весьма популярной в Китае книга известного журналиста, издателя пекинской прогрессивной газеты «Цзин бао» («Столица») Шао Пяопина «Изучение новой России», представлявшая собой, по сути дела, первый довольно подробный (в книге насчитывается 140 страниц) очерк истории российского коммунистического движения за последние 17 лет, принадлежавший перу китайского автора. В качестве двух заключительных глав в книгу были включены биографии Ленина и Троцкого[77]. В начале июля 1921 г. в журнале «Синь циннянь» в статье Ли Дачжао «Прошлое и настоящее русской революции» были приведены биографические сведения о 14 «центральных деятелях, внесших вклад в строительство новой России». Первым среди них был назван Ленин, вторым — Троцкий, и только Ленину, Троцкому и Луначарскому Ли Дачжао посвятил сравнительно большие очерки, остальным же руководителям большевистской партии, включая Сталина, — всего по нескольку строк[78].

Интерес к большевистскому опыту у радикально настроенной молодежи подогревали и лекции известных философов и общественных деятелей Джона Дьюи (прибыл в Китай в 1919 г. и оставался там более двух лет) и особенно Бертрана Рассела (находился в этой стране в начале 1920 г.). Последний, кстати, приехал в Китай, предварительно посетив Советскую Россию, и его заметки о ней были опубликованы в одном из номеров журнала «Синь циннянь»[79]. В четырех же последующих номерах этого журнала, а также в журнале «Шугуан» («Заря») были помещены подробные рецензии на воспоминания Рассела, переведенные из англоязычных изданий. Рассел достаточно объективно и всесторонне характеризовал деятельность российских коммунистов[80]. В его лекциях и статьях было обращено внимание и на огромное значение большевистского опыта для развития мира, на необходимость поддержки Советской России социалистами всех стран, и в то же время — на несовместимость действий большевиков с принципами демократии, на развязывание ими террора, наводившего «страх на людей»[81]. В целом отношение Рассела к российскому коммунизму было критическим. Несмотря на это, а возможно, и благодаря этому, лекции и публикации известного ученого укрепляли его китайских слушателей и читателей в стремлении к углубленному изучению теории Ленина и Троцкого. Ведь Рассел подвергал большевиков осуждению за такие вещи, которые у определенных групп китайской молодежи, остро переживавшей слабость и униженность своей страны, могли вызывать лишь восхищение — как проявление непоколебимой силы. «Все они [его студенты в Китае] были большевиками, — вспоминал Рассел, — за исключением одного, являвшегося племянником императора. Это были очаровательные молодые люди, бесхитростные и смышленые в одно и то же время, жаждавшие постичь мир и вырваться из плена китайских традиций… Не было предела тем жертвам, которые они были готовы принести ради своей страны. Атмосфера была наэлектризована надеждой на великое пробуждение. После многовекового сна Китай начинал осознавать современный мир»[82]. Таким образом, по разным каналам, хотя и с определенными трудностями, до общественности в далеком Китае доходил общий смысл важнейших идей радикального русского коммунизма, в том числе наиболее существенных положений теории перманентной революции, которые воспринимались частью революционно настроенной интеллигенции как откровение. «Можно понять, — писал, например, Ли Дачжао, — что Троцкий рассматривал русскую революцию как бикфордов шнур мировой революции. Русская революция всего лишь одна из революций в мире, неисчислимые народные революции еще поднимутся друг за другом»[83].

С этой концепцией Ли Дачжао был горячо солидарен. Он первым в Китае принял позицию большевиков. «Повсюду реют красные знамена, — подчеркивал он, — повсюду возникают профсоюзы. С полным основанием можно сказать, что это революции русского образца, революции XX в… Русская революция… предвещает перемены на земле. Хотя большевизм создан русскими, однако он отражает пробуждение всего человечества XX в.»[84].

Стремление побыстрее осуществить у себя на родине то, что произошло в России, приводило к тому, что китайские сторонники коммунизма воспринимали большевистский эксперимент, направленный на пресечение естественно-исторической эволюции России к капитализму, практически без всякого критического осмысления. Даже те их них, кто более или менее серьезно читали основателей классического марксизма и в силу этого не могли не ощущать определенного расхождения между теорией и практикой большевиков, с одной стороны, и материалистической концепцией Маркса — с другой, действительный «марксизм» все же склонны были видеть в деятельности российских коммунистов, приходя к выводу о «недостатках» в марксовом историческом материализме. Трудно не согласиться с Шевелевым, который, например, после знакомства с творчеством Ли Дачжао констатировал: «Если к большевизму Ли Дачжао всегда относился с восхищением, ибо с самого начала видел в нем „революционный социализм“, то о марксизме… он отзывался подчас с известной долей сомнения»[85].

Еще дальше шел другой китайский революционер Ши Цуньтун, призывавший брать из учения Маркса только то, что созвучно идее социалистической революции в отсталых странах. В статье «Коммунизм Маркса», опубликованной в августе 1921 г. в журнале «Синь циннянь», он писал: «Я полагаю, что в целом марксистская теория основана на материале промышленно развитых стран, поэтому кое-что из его [Маркса] слов не может найти применения в странах, где промышленность находится в младенческом состоянии… Если в Китае осуществлять марксизм, то, может быть, внешне надо будет прийти в конфликт со словами Маркса, но это совершенно неважно, так как сущность марксизма — отнюдь не мертвый шаблон… Коммунизм Маркса, несомненно, может быть осуществлен в Китае»[86].

Соответственно из самого марксизма деятели зарождавшегося китайского коммунистического движения легче всего уясняли резко революционные идеи классовой борьбы рабочих против капиталистов, антикапиталистической социальной революции и диктатуры пролетариата[87]. Среди же известных им работ Маркса и Энгельса («Капитал», «Нищета философии», «К критике политической экономии» с ее знаменитым «Предисловием» и некоторые другие) они особенно выделяли откровенно публицистическую и политизированную, но зато исключительно страстную, зовущую к непосредственным революционным действиям брошюру молодых Маркса и Энгельса «Манифест Коммунистической партии». Вот как, например, Ли Дачжао подходил к анализу марксистской теории в статье «Мои марксистские взгляды», написанной летом–осенью 1919 г.: «Сторонники исторического материализма обвиняются в детерминизме на основании того, что ход экономического развития считают естественным и неотвратимым. Поэтому противники Маркса утверждают, что социалистические партии марксистского направления, уверовав в детерминизм, кроме ожидания естественного вызревания общественной собственности, ничего не предлагают, ничем другим не занимаются, в результате чего они якобы стоят перед лицом большого кризиса. Здесь есть известная недоработка в самом материалистическом понимании истории. Однако именно тогда только стало понятно, что без народа нельзя осуществить социализм, когда в „Манифесте Коммунистической партии“ Маркс и Энгельс громко призвали мировой рабочий класс объединиться и свергнуть капитализм. Это величайшая заслуга марксизма. Независимо от того, признавать или не признавать марксизм, факт этот очевиден»[88].

Именно в «Манифесте» в первую очередь черпали китайские сторонники коммунизма подтверждение подлинно марксистского характера большевистской теории. В этом плане показательны, например, лекции будущего руководителя КПК Чэнь Дусю «Критика социализма», прочитанные в Юридическом институте в Гуанчжоу и опубликованные 1 июля 1921 г. в журнале «Синь циннянь». Обильно цитируя «Манифест», а также еще одну публицистическую работу Маркса — «Критику Готской программы» и сравнивая содержащиеся в них идеи с теоретическими и политическими позициями российских коммунистов и германских социал-демократов, Чэнь Дусю приходил к заключению: «Только в России возродили истинную суть учения Маркса, назвав ее коммунизмом… Лишь русская компартия и по словам, и по делам своим является подлинно марксистской, а германская социал-демократическая партия не только забыла учение Маркса, но и совершенно явно выступает против Маркса, хотя и рядится в тогу марксистов»[89].

О том же писал в конце декабря 1920 г. член шанхайского коммунистического кружка Ли Да в статье под характерным названием «Возрождение Маркса»: «Марксов социализм уже полностью осуществлен в России… Ленин отнюдь не творец, его можно назвать практиком, однако он сумел блестяще раскрыть истинную суть марксизма и умело применить его. В этом величие Ленина, и современники должны преклоняться перед ним.

Марксизм, извращенный Вильгельмом Либкнехтом, Бебелем, Бернштейном и Каутским, к настоящему времени, озаренный ленинским светом, смог возродить свой истинный облик»[90].

Понятно поэтому, что в полном согласии с учением Ленина и Троцкого первые марксисты Китая разрешали конкретные и стратегические проблемы китайской революции. Это достаточно подробно изучено в историографии, в том числе отечественной (имя Троцкого, разумеется, в соответствующей советской литературе практически не упоминалось, но речь шла о заимствовании китайскими коммунистами российского опыта социалистической революции). Остановимся лишь на наиболее характерных моментах.

Все китайские последователи большевиков в начале 20-х гг. сходились на том, что непосредственной целью их движения являлась подготовка собственного Октября. Китайская пролетарская революция, по их мысли, должна была уничтожить не только господство феодально-милитаристских сил в их стране, но и положить конец развитию капиталистических отношений: она должна была быть направлена против как старых эксплуататорских классов, так и новых, в том числе против национальной буржуазии. В то же время она рассматривалась и как антиимпериалистическая, целью которой считалось свержение засилья в Китае иностранного капитала. В результате такой революции в Китае, естественно, должна была быть установлена диктатура пролетариата. К таким мыслям в конечном счете, после соответствующих, как правило, кратковременных идейных колебаний[91], пришли Ли Дачжао, Чэнь Дусю, Ли Да, Ши Цуньтун, Юнь Дайин, Цай Хэсэнь, Ли Цзи и ряд других молодых китайских революционеров[92].

«Чистое дыхание» послефевральского ленинизма, то есть троцкистской теории перманентной революции, ясно ощущается в документах I съезда Компартии Китая (23–31 июля 1921 г.), провозгласившего следующие программные принципы КПК: «а) вместе с революционной армией пролетариата свергнуть капиталистические классы, возродить нацию на базе рабочего класса и ликвидировать классовые различия; б) установить диктатуру пролетариата, чтобы довести до конца классовую борьбу вплоть до уничтожения классов; в) ликвидировать капиталистическую частную собственность, конфисковать все средства производства, как-то: машины, землю, постройки, сырье и т. д., и передать их в общественную собственность; г) объединиться с III Интернационалом»[93]. Этот курс определил и принятую на съезде тактическую линию: «Наша партия одобряет форму советов, организует промышленных и сельскохозяйственных рабочих, солдат, пропагандирует коммунизм и признает социальную революцию в качестве нашей главной политической установки. Она полностью порывает все связи с желтой интеллигенцией и другими подобными группами»[94].

Последний тезис, прозвучавший в «Первой программе Коммунистической партии Китая», получил дальнейшее обоснование и развитие в принятом также на I съезде «Первом решении о целях КПК». «В отношении существующих политических партий, — записано в документе, — должна быть принята позиция независимости, наступательности и недопущения их в свои ряды. В политической борьбе, в выступлениях против милитаризма и бюрократии, в требованиях свободы слова, печати и собраний мы обязаны открыто заявлять о своей классовой позиции; наша партия должна защищать интересы пролетариата и не вступать ни в Какие отношения с другими партиями или группами»[95].

Изоляционистской позиции придерживались члены компартии и по отношению к такой национал-революционной организации Китая, как Гоминьдан, возглавлявшейся Сунь Ятсеном. С учетом этого следует с большой осторожностью относиться к известному заявлению одного из делегатов I съезда Чэнь Таньцю о том, что I съезд КПК будто бы принял следующую установку: «Вообще к учению Сунь Ятсена нужно подходить критически, но отдельные практические прогрессивные действия необходимо поддерживать, применяя формы внепартийного сотрудничества»[96]. Возможно, данная точка зрения и прозвучала в ходе дискуссии на съезде, однако, судя по документам, она была отвергнута большинством депутатов.

Как видно, юные сторонники коммунизма в Китае кое в каких вопросах были даже радикальнее Ленина и Троцкого: последние, например, никогда не зарекались от любого сотрудничества с другими политическими силами. Но уж слишком велико, похоже, было желание китайских левых радикалов, только что официально порвавших с национал-демократизмом, заявить о своей действительной идейной и организационной конституционализации!

Заимствуя большевистскую теорию, участники формировавшегося коммунистического движения в Китае особенно сильный акцент делали на содержащихся в ней принципах интернационализма. И это понятно. Ведь только с победой мировой революции они, подобно их российским кумирам, могли с достаточным основанием связывать надежды на построение в своей стране социализма. Именно вера в наступавший мировой Октябрь позволяла им с легкостью абстрагироваться от национально-политической специфики Китая (засилье империалистов и господство милитаристов), игнорировать отсутствие в Китае материальных предпосылок, необходимых, по Марксу, для перехода к социализму, да и вообще — находить оправдание собственному радикализму. «Чтобы решить вопрос о том, имеются ли в современном Китае экономические условия для построения социализма, нужно прежде всего ответить на другой вопрос: созрели ли экономические предпосылки социализма в мировом масштабе», — декларировал Ли Дачжао и далее пояснял, что последние-то как раз налицо, а раз так, то хотя «в Китае противоречие между трудом и капиталом не стало еще серьезной проблемой, но тем не менее бесполезно и бессмысленно полагать, будто здесь можно сохранить капиталистический режим»[97].

Те же идеи развивал Ши Цуньтун. «Российское коммунистическое государство, — подчеркивал он в июне 1921 г. в статье „Как мы осуществим социальную революцию“ — уже открыло новую эру для пролетариата всего мира, и теперь среди пролетариата всего мира начнется могучий подъем, и мировой пролетариат стремительно пойдет вперед во имя свержения буржуазии. Он объединит свои усилия с русскими товарищами, чтобы построить коммунистический мир. Китай — это часть мира, и пролетариат, живущий в этой части, должен соединить свои средства и силы с мировым пролетариатом, совершить мировую социальную революцию и вместе построить „Мир Человека“. Если же мы сами не поднимемся, то, боюсь, что „Мир Человека“ не допустит к себе таких ничтожных! В целом же, хотя капитализм в Китае не развит, мировой капитализм уже от роста идет к гибели, и совершенно невозможно, чтобы после гибели мирового капитализма китайский капитализм мог бы существовать один. С точки зрения мировой тенденции Китай не может не осуществить коммунизм»[98].

Аналогичные мысли высказывали и другие китайские коммунисты.

Все это свидетельствует о том, что ко времени образования КПК идеи Октябрьского переворота получили в среде наиболее радикально настроенной части китайской интеллигенции в целом достаточно адекватное восприятие. Радикальный русский марксизм привлек внимание китайских революционеров. Следовательно, китайские коммунисты, называвшие себя марксистами, на самом деле нашли теорию, которую стали применять к Китаю, не в классическом марксизме, а в послефевральском (1917 г.) большевизме, существо которого составляла троцкистская концепция перманентной революции. Их ранние социалистические идеи были в основе своей троцкистские. Что же касается классического марксистского мировоззрения, то оно не оказало глубокого воздействия на политическую теорию и практику КПК.

Троцкистская концепция перманентной революции завладела умами пусть пока небольшой, но чрезвычайно активной группы сторонников коммунистического движения в Китае. Первые члены КПК (узкая группа, состоявшая из 50–60 человек[99]) начали свое проникновение в рабочее движение. Невзирая на неимоверные трудности, они развернули подготовку к китайскому Октябрю.

Жизнь, однако, вскоре заставила их лидеров внести серьезные коррективы в политическую линию партии. Связано это было прежде всего с изменением соответствующих тактических установок самого Коммунистического Интернационала.