Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

Глава 9 Сталинисты и оппозиция в период наивысшего подъема китайской революции

К началу марта 1927 г. войска Национально-революционной армии подчинили своему контролю значительные районы Центрального и Восточного Китая. Гоминьдановское правительство, возглавлявшееся так называемыми «левыми» гоминьдановцами, переехало к тому времени из Гуанчжоу в г. Ухань, располагающийся в центральной части страны и представляющий собой конгломерат, состоящий из трех городов — Ханькоу, Учан и Ханьян. Информаторы Коминтерна доносили в Москву о подъеме массового рабоче-крестьянского движения в долине реки Янцзы. 19 февраля 1927 г. на политическую борьбу поднялись рабочие Шанхая. Три дня спустя их всеобщая забастовка переросла в вооруженное восстание, и, несмотря на то что через два дня оно было приостановлено, общая ситуация в стране, казалось, резко радикализировалась. В этих условиях Сталин вновь предпринял попытку активизировать наступательную политику внутри ГМД. В феврале Политбюро стало настойчиво принимать меры к тому, чтобы способствовать возвращению вождя «левых» гоминьдановцев Ван Цзинвэя, который жил в то время во Франции, в Китай.

С возвращением Ван Цзинвэя (причем непременно через Москву[444], где соответствующие коминтерновские работники готовы были обсудить с ним китайские дела) советское руководство вполне логично связывало надежды на усиление «левой» группировки в Гоминьдане.

3 марта 1927 г. Политбюро в категорической форме постановило внести изменения в политику и систему работы китайской компартии. По предложению своей китайской комиссии оно обязало КПК «во что бы то ни стало» развить рабочее и крестьянское движение, вовлечь рабочие массы в компартию, рабочие и крестьянские массы — в Гоминьдан. Было заявлено о необходимости «со всей энергией подводить под левый Гоминьдан крестьянскую, мелкобуржуазную и рабочую базу… вести курс на вытеснение правых гоминьдановцев, дискредитировать их политически и систематически снимать снизу с руководящих постов… вести политику на овладение важнейшими постами в армии… усилить в армии работу гоминьдановских и коммунистических ячеек… держать курс на вооружение рабочих и крестьян, превращение крестьянских комитетов на местах в фактические органы власти с вооруженной самообороной». КПК вменялось в обязанность «всюду и везде» выступать под своими собственными лозунгами. «Недопустима политика добровольной полулегальности, — подчеркивалось в постановлении, — компартия не может выступать как тормоз массового движения… В противном случае революции грозит огромная опасность»[445].

Новый курс, однако, не повлиял на отношение Политбюро к аграрному вопросу в Китае[446]. Сталин и его единомышленники не без оснований опасались, что радикальная революция в китайской деревне разрушит внутрипартийный блок компартии с Гоминьданом. Между тем возвращение Ван Цзинвэя в Китай в начале марта 1927 г. привело к неизбежному расколу в Гоминьдане. 3-й пленум ЦИК Гоминьдана, проходивший 10–17 марта 1927 г. в Ухани, принял ряд резолюций, направленных на ограничение власти Чан Кайши в партии. Пленум решил сформировать новый состав Национального правительства, в котором два поста (министра труда и министра сельского хозяйства) были предложены коммунистам — соответственно Су Чжаочжэну и Тань Пиншаню (последний являлся членом ЦИК КПК). Чан Кайши был вынужден объявить о поддержке решений пленума. Но все это усилило поляризацию Гоминьдана. Вместе с тем коминтерновские агенты сообщали в Москву о дальнейшем развитии массового рабоче-крестьянского движения. 21 марта в Шанхае вновь вспыхнуло народное восстание, на этот раз закончившееся успехом. Местный милитарист Сунь Чуаньфань был свергнут. Вечером 22 марта в уже освобожденный рабочими дружинами Шанхай вошли части НРА. На следующий день был взят Нанкин.

Вскоре, однако, из Китая начали приходить тревожные вести. 24 марта в войну в Китае открыто вмешались империалисты. Занятый войсками НРА Нанкин был подвергнут обстрелу с английских и американских кораблей. Главнокомандующий Национально-революционной армией Чан Кайши явно стремился к повторению событий 20 марта 1926 г., но на этот раз с гораздо более жестким финалом[447]. Участились случаи столкновений отрядов армии Чан Кайши с рабочими и крестьянскими вооруженными формированиями. В ряде мест чанкайшисты разгромили профсоюзные организации.

В этих условиях, очевидно, опасаясь спровоцировать Чан Кайши, Сталин опять отступил. В конце марта 1927 г. Политбюро приняло решение пойти на уступки Чан Кайши. В Китай были направлены директивы, обязывавшие Центральный исполнительный комитет КПК «всячески избегать столкновений с Национальной армией в Шанхае и ее начальниками»[448].

О тактических зигзагах Политбюро не сообщалось в советских средствах массовой информации; маневры Сталина осуществлялись в строжайшей тайне. Партийная пресса концентрировала внимание на успехах Северного похода и национальной революции и по существу играла особую роль в сталинском замысле, искусно прикрывая «кабинетные» ходы правящей бюрократии. Это вполне понятно. Хорошо подготовленный «тихий» коммунистический переворот.-внутри Гоминьдана стал к тому времени настоящей сталинской идеей фикс. А он мог оказаться успешным только при соблюдении строжайших мер конспирации.

Будучи удалены из Политбюро, лидеры оппозиции ничего не знали о гамбитах Сталина. Его действительные левацкие намерения ими недооценивались. В то же время они испытывали все большее беспокойство по поводу напряженной обстановки в Китае. Вот почему весной 1927 г. они приняли наконец решение начать открытую дискуссию со сталинистами по китайскому вопросу. В первую очередь их волновала необходимость обеспечения безопасности коммунистов Китая на случай вооруженных выступлений гоминьдановских генералов. С подчинением контролю НРА промышленных районов Восточного Китая национальная революция приближалась к своей окончательной победе. По мере этого, с точки зрения оппозиционеров, обострялся вопрос о неизбежном «предательстве» Чан Кайши. Единственный выход из создавшейся ситуации большинство из них видело в немедленной активизации, расширении и радикализации китайского рабоче-крестьянского движения, в соединении революции с массовым социальным переворотом. Их рекомендации отражали российский революционный опыт.

Первым вновь стал действовать Радек. В течение трех недель марта 1927 г. он сделал ряд докладов о китайской революции, жизни и деятельности Сунь Ятсена в Академии коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской[449], в клубе Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена[450] и в Коммунистической академии[451]. (12 марта исполнялась вторая годовщина смерти Сунь Ятсена.)

Выступления Радека имели широкий резонанс, особенно его доклад в Коммунистической академии, носивший название «Движущие силы китайской революции». Он был произнесен 13 марта. Наряду с докладом Раскольникова, сделанным в тот же день, и выступлением С. А. Лозовского 17 марта этот доклад спровоцировал длительную и оживленную дискуссию. В течение двух дней (20 и 27 марта) в прениях выступило не менее 17 человек, среди которых были как сторонники официальной линии — Рафес, Мартынов, Шумяцкий, Чжоу Давэнь и др.[452], так и оппозиционеры — С. А. Далин, М. Альский, С. В. Гингор, М. П. Жаков, А. Г. Пригожин, А. Я. Гуральский. 27 марта Радек подвел итоги дискуссии.

На этих собраниях Радек, другие оппозиционеры стремились прежде всего донести до собравшихся свою тревогу по поводу критической ситуации в Китае, характеризовавшейся, с их точки зрения, усилением антипролетарской и антикрестьянской тенденций в революционном движении. Они требовали ознакомить широкую общественность с реальной картиной соотношения сил в Китае и призывали аудиторию «бить в набат» в связи с возможной победой буржуазии. Их особое неудовольствие вызывал успокаивающий и дипломатичный тон «Правды», а также других средств массовой информации. Даже если они и предполагали, что советская пресса старается закамуфлировать реальную политику Политбюро (тому, правда, нет никаких свидетельств), они решительно настаивали на ведении классовой пропаганды. Вот что, в частности, заявил Радек: «Чан Кайши… разрешает расстреливать рабочих… Расстрелы идут под знаменем Гоминьдана, и в то же время коммунисты не выступают перед широкими массами как самостоятельная коммунистическая партия… [То,] что [настало] время спешить насчет усиления самостоятельной коммунистической партии и насчет ее открытых выступлений перед массами, это не подлежит ни малейшему сомнению… Если мы замалчиваем расстрелы, то… кит[айские] генералы приходят к убеждению, что мы не хотим на них нажимать и что они будут иметь нашу помощь даже при расстрелах рабочих… Ленин в тезисах ко Второму Конгрессу Коминтерна… говорит: „Будем поддерживать национально-буржуазное движение, если оно нам не будет мешать организовывать рабочих и крестьян“[453]. А это, когда громят крестьянские организации, когда расстреливают рабочих, это мешает организовывать рабочих и крестьян? Мне кажется, что немножко мешает. И поэтому мне кажется, что необходимо, чтобы товарищи, которые руководят нашей прессой, это знали, иначе получается такое впечатление, что мы смотрим на такие вещи, как расстрелы рабочих, как разгром крестьянских организаций, сквозь пальцы»[454].

Ссылка на Ленина была особенно знаменательна. Оппозиционеры предупреждали, что КПК потеряет свой классовый характер, будучи вынужденной под давлением Коминтерна беспринципно маневрировать внутри ГМД. Ссылаясь на соответствующие радикальные установки резолюции VII пленума ИККИ о Китае, они призывали к их немедленной реализации. В то же время они все еще не предлагали выход из Гоминьдана. Их задачи оставались весьма ограниченными. «Мой доклад в первую очередь имел только одну цель — чтобы мы все начали говорить о классовых противоречиях этой китайской революции», — подчеркивал Радек[455].

Разумеется, сталинисты не могли принять эти предложения. Наиболее информированные из них (Раскольников и Лозовский) не желали раскрывать карты ни перед оппозиционерами, ни перед кем бы то ни было. Остальные послушно следовали официальной линии. Требования Радека их раздражали. Вот почему, избегая серьезной дискуссии, они просто обвинили последнего в «панических настроениях», «ликвидаторстве», «клевете» на Компартию Китая и «подыгрывании» китайской реакции. «Он [Радек] поднял крик тогда, когда для этого не имеется ни оснований, ни объективных условий», — резюмировал Рафес, объявивший Гоминьдан одним из «приводных ремней, которые связывают коммунистическую партию с родственными ей близкими слоями». Рафес, кроме того, огульно обвинил Радека в том, что тот втайне желает выхода коммунистов из Гоминьдана. При этом он констатировал: «Можно сказать, что кто хочет выхода коммунистов из Гоминьдана — враг китайского революционного движения, а кто хочет выйти — дурак»[456]. Вот такие были аргументы!

Негодование сталинистов в отношении Радека усиливалось тем, что как раз накануне и вскоре после своего выступления в Коммунистической академии (11 и 15 марта) он смог поместить в «Известиях» обширную статью, в которой обстоятельно изложил узловые моменты своей тактической линии в китайском вопросе. Именно тогда Радек впервые проинформировал общественность о событиях 20 марта 1926 г. При этом он рассказал о нарастании классовых противоречий между китайской буржуазией[457], с одной стороны, и блоком рабочих, крестьян и городской мелкой буржуазии — с другой. Он потребовал «решительного поворота Гоминьдана против крупной буржуазии» и заявил, что «при наличии антикапиталистического фронта в деревне и городе удастся укрепить блок рабочих и мелкой буржуазии, который гарантирует переход революции в новую фазу, еще не пролетарскую, но фазу демократической диктатуры пролетариата, крестьянства и мелкой буржуазии города». В работе содержался и слабо закамуфлированный выпад против защитников официальной линии Коминтерна. «Открытое наступление империализма на Китай, — предупреждал Радек, — может заставить пролетариат наложить руку на экономические твердыни в Китае раньше, чем, скажем, это будет отвечать международным тактическим расчетам руководителей китайской революции»[458]. Определенную тревогу по поводу появившейся в Гоминьдане тенденции «наступления на рабочий класс [и] разрыва с коммунистической партией» выражала также статья Далина — соратника Радека, опубликованная 12 марта в «Правде»[459].

В Москве заговорили о разногласиях в ВКП(б) по китайскому вопросу[460], и сталинисты вынуждены были принять ответные меры. Их первой реакцией было помещение в «Правде» 15 марта информации ТАСС из Ханькоу под характерным заголовком «Положение в Гоминьдане — опровержение ложных слухов», в которой со ссылкой на гоминьдановское Национальное агентство говорилось об отсутствии каких-либо «внутренних трений» в этой партии. В том же номере были опубликованы выдержки из декларации Чан Кайши, опубликованной после III пленума Центрального исполнительного комитета Гоминьдана, в которой главнокомандующий Национально-революционной армией клялся в верности идеалам китайской революции и в соблюдении внутрипартийной дисциплины. Через три дня после публикации статьи Далина «Правда», таким образом, опровергла саму себя.

16 марта в этой же газете появилась передовая статья, в которой уже открыто и в резкой форме осуждались «некоторые „спецы“ по китайскому вопросу», оказавшиеся падкими на «империалистическую теорию перерождения китайской революции». В статье подвергалась критике их «слезливая и нехитрая логика», а также указывалось, что эти люди являются «пособниками» «правых» и «ликвидаторами наших дней». Автор передовицы (судя по стилю, это был Бухарин) не остановился и перед тем, чтобы опять приписать оппозиционерам требование выхода КПК из Гоминьдана. Со своей стороны, «Правда» объявила, что «правые» и близкие к «правым» круги Гоминьдана, Национального правительства и армии, в том числе Чан Кайши, вынуждены подчиняться давлению рабоче-крестьянских масс[461]. 22 марта, однако, Радек поместил в «Известиях» новую статью, в которой весьма искусно и осторожно ответил на некоторые обвинения «Правды», заметив, что «взятие Шанхая усилит борьбу классов»[462]. Но через несколько дней, 29 марта 1927 г., сам Сталин, в речи на V Всесоюзной конференции ВЛКСМ, вновь заявило сплочении сил внутри Гоминьдана и о новой передвижке революционного движения в Китае влево[463].

Положение в Шанхае, охваченном рабочим восстанием и занятом вслед за этим Национально-революционной армией, добавило новых волнений и Троцкому. 22 марта 1927 г. в частной записке, предназначавшейся, по всей видимости, для обсуждения в среде оппозиционеров, он выразил глубокое опасение по поводу того, что включение Шанхая в подконтрольную гоминьдановскому правительству территорию будет иметь катастрофические последствия для КПК, продолжавшей находиться в составе Гоминьдана. «Можно не сомневаться, что, завладев громадными территориями, оказавшись лицом к лицу с гигантскими и труднейшими задачами, испытывая нужду в иностранных капиталах и сталкиваясь повсеместно с рабочими, национальное правительство Китая совершит резкий поворот направо — в сторону Америки, до известной степени и Англии, — писал Троцкий. — В этот момент рабочий класс окажется без руководства… Мы окажемся курицей, которая высидела утенка…»[464].

Именно поэтому Троцкий вновь настаивал на полной организационной самостоятельности коммунистической партии. Во второй раз после апреля 1926 г. он призвал участников оппозиции поставить этот вопрос перед Политбюро. В то же время он все еще полагал необходимым для КПК продолжать оказывать поддержку национальной армии и правительству ГМД; не возражал он и против вхождения членов компартии в гоминьдановский кабинет министров.

Эти же мысли были им изложены 29 марта 1927 г. в письме оппозиционеру М. Альскому (В. М. Штейну) по поводу брошюры последнего «Кантон побеждает…». Непосредственным поводом для письма явилось несогласие Троцкого с тезисом Альского, что после шанхайских событий в Китае «сложилось два резко враждебных друг другу лагеря» — империалистов, милитаристов и компрадоров, с одной стороны, и рабочих, ремесленников, мелкой буржуазии, студенчества, интеллигенции и некоторых групп национально настроенной средней и крупной буржуазии — с другой[465]. Троцкий оценивал ситуацию сквозь призму существования в Китае трех лагерей: реакционеров, либеральной буржуазии и пролетариата, боровшегося за влияние на «низы мелкой буржуазии и крестьянства». Иллюзию двух лагерей, подчеркивал он, создавало вхождение КПК в Гоминьдан; эта иллюзия облегчала «предательство» буржуазией дела национальной революции. В данном письме Троцкий высказался за незамедлительное выдвижение в Китае лозунга советов рабочих, крестьянских, ремесленных и солдатских депутатов[466].

К постановке вопроса о лозунге советов в Китае он пришел почти одновременно с Зиновьевым, который впервые сформулировал эту мысль 25 марта 1927 г. в процессе работы над «Тезисами по китайскому вопросу», предназначенными на рассмотрение предстоявшего пленума Центрального комитета ВКП(б). Ситуацию, сложившуюся в Китае и Гоминьдане, Зиновьев оценивал точно так же, как Троцкий. В своем предварительном наброске этих тезисов, завершенном в тот день, он писал: «Объективно экономич[еская] политика Гоминьд[ана] до сих пор = зачастую соц[иальная] реакция… Чан Кайши… хуже Керенского, ибо больше реальная сила. Разоружения рабочих, подавления крестьянских движ[ений], разгоны рабоч[их] митингов курсантами Чан Кайши, смещения левых, аресты. Замалчивать это нельзя. Эти вопросы нельзя „уладить“ „дипломатич[еским]“ путем (Сталин). Это вопросы классовые».

Именно поэтому он приходил к выводу о необходимости создать советы — «центр револ[юционного] движ[ения] масс рабочих и кр[есть]ян» в Китае, который позволил бы компартии «стать на деле самостоят[ельной] силой», говорящей с массами «от своего имени». В рассматриваемых тезисах Зиновьев изложил основные пункты программы («первой платформы») китайских советов:

«1) Нац[ионализация] земли;

2) нац[ионализация] жел[езных] дорог;

3) 8-ч[асовой] день для рабоч[их] (и ряд вольностей);

4) подлинная аграрная революция (а не только реформа), со всеми вытекающими отсюда последствиями;

5) конфискация китайских фабр[ик] и завод[ов] (крупн[ых] и сред[них]);

6) в перспективе конфискация иностранных фабр[ик] и завод[ов] (концессий) — можно допустить „в принципе“ выкуп (чтобы смягчить на первых порах);

7) создание регулярной подлин[но] Красн[ой] армии;

8) вооружение рабочих;

9) аннулирован[ие] го[сударственных] долгов;

10) со[циальное] равноправие (раскрепощ[ение] женщин и etc)»[467].

Признание актуальности лозунга советов в Китае, которые Зиновьев и Троцкий рассматривали в то время как «органы демократической диктатуры пролетариата и крестьянства», не привело, однако, к переоценке Зиновьевым своей точки зрения о недопустимости выхода КПК из Гоминьдана. И после того, как войска НРА вступили в Шанхай, он, как и Радек, продолжал выражать свое несогласие с Троцким в этом вопросе.

Вновь Троцкий вынужден был пойти на компромисс. 31 марта 1927 г. он направил в Политбюро короткое письмо, в котором все внимание уделил вопросу о безотлагательной необходимости образования советов в Китае, сознательно обойдя вопрос о взаимоотношениях КПК и Гоминьдана[468]. Его письмо, таким образом, выражало общую точку зрения объединенной оппозиции.

Послание от 31 марта привело лишь к углублению дискуссии. Ни с каким предложением Троцкого руководители ВКП(б), конечно, соглашаться не собирались. Но и не отреагировать на него не могли. Тем более, что вслед за письмом, 3 апреля 1927 г., Троцкий направил в «Правду» развернутую статью с критикой официальных взглядов[469]. Сразу же после этого он, по-видимому, собирался написать работу, посвященную критике некоторых публикаций сталинского сподвижника Мартынова, однако не смог завершить задуманное; в архиве остались лишь некоторые предварительные наброски предполагавшейся статьи[470].

4 апреля Бухарин, руководивший в то время ИККИ, а на следующий день Сталин выступили с разъяснениями своей позиции на закрытом собрании актива Московской партийной организации в Колонном зале Дома союзов[471]. Основной доклад сделал Бухарин, который признал «начало» острой классовой борьбы в Китае, выражавшейся в наступлении «правых» гоминьдановцев на КПК, рабочее и крестьянское движение. Он даже отметил случаи расстрела рабочих гоминьдановскими солдатами. Тем не менее весь пафос своего выступления он направил на то, чтобы оправдать политику отступления. «Не нужно представлять так, что это сплошной поход на рабочих и крестьян, — успокаивал он аудиторию. — … Мы не замазываем безобразия правых. Их надо разоблачать. Но нужно использовать своеобразие организационной структуры. Во время конфликтов Чан Кайши и правительства мы вели переговоры и заставили Чан Кайши подчиниться. Это выигрыш для нас»[472]. Он охарактеризовал ГМД как нечто «среднее между партией и советами», подчеркнув стремление Исполкома Коминтерна «все больше превращать Гоминьдан в выборную организацию, двигать влево». За «недооценку феодализма в Китае» Бухарин резко критиковал Радека, в то время как сам видел смысл китайской революции наряду с противодействием империализму именно в борьбе с феодальными пережитками. Наличие последних, с его точки зрения, подогревало революционный потенциал китайской буржуазии[473].

С еще более успокаивающей речью выступил Сталин[474]. Он отверг обвинения оппозиции в том, что руководители Коминтерна и ВКП(б) замалчивали случаи подавления чанкайшистами рабоче-крестьянского движения в Китае. «Если мы здесь этих вопросов не раздуваем — это неверно, что мы их скрываем, — заявил он, — то это потому, что „факты“ надо проверить». Ведь в целом, по словам Сталина, обстановка внутри ГМД была достаточно благоприятной для коммунистов: они являлись «фактическими руководителями» Гоминьдана, составляя вместе с «левыми» «большинство» в этом своего рода «Революционном парламенте». «Правые» их слушались, и Чан Кайши, о котором Сталин сказал, что тот «выше» лидеров российского Временного правительства Керенского и Церетели, направлял свою армию против империалистов. «Какой же хозяин согласится выкинуть плохую кобылу, пока она дает некоторую выгоду и слушается хозяина, — резюмировал он. — … Плохая кобыла… может пригодиться, если она слушается, а когда правые перестанут слушаться, мы их выгоним». «Правые» разлагают тыл милитаристов и дают деньги на революцию; только в едином фронте с ними коммунисты и «левые» смогут противостоять объединенным силам империалистов[475].

Точку зрения оппозиции на собрании (5 апреля) защищал Радек, вновь предупредивший, что дело в Китае идет к кровавой расправе Чан Кайши над китайскими коммунистами[476] На следующий день он был снят с поста ректора Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена.

Через несколько дней тактика отступления в систематическом виде была изложена Мартыновым[477]. Суть мартыновских разъяснений состояла в следующем. В Китае, писал он, имеет место антиимпериалистическая буржуазная революция, руководящей силой которой на данном этапе является «блок четырех классов» — промышленной буржуазии, пролетариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии, — находящий свое выражение в Гоминьдане; пролетариат стремится завоевать в этом блоке и вообще в революции гегемонию, превратив Гоминьдан «в орудие революционной диктатуры трех классов» — то есть в блок тех же социальных сил, но без буржуазии. Однако торопиться пролетариату не следует. Буржуазия сама «отпадет» в результате укрепления его позиций; форсирование событий может лишь привести к усилению в ГМД крупной буржуазии и к изоляции рабочего класса. В статье Радек, единственный из всех участников оппозиции, был подвергнут открытой поименной критике. Но обрушиваясь на Радека, Мартынов, разумеется, выступал против всей платформы оппозиционеров в китайском вопросе.

Нетрудно заметить, насколько резко рассмотренная концепция контрастировала со всей традицией русского радикального марксизма, как троцкизма, так и ленинизма, в основе которого лежала идея о необходимости активизации естественно-исторического процесса. Но именно этот контраст сближал ее с теорией меньшевиков. До Октябрьской революции Мартынов являлся одним из теоретиков меньшевизма, что, понятно, делало его достаточно уязвимым для критики со стороны оппозиции. Сразу же вслед за появлением названной статьи ее противники начали настоящую кампанию против «мартыновщины» и «меньшевизма» в китайской политике большевистской партии и Коминтерна. 12 апреля всестороннему критическому разбору статью Мартынова подверг Троцкий — в специальном развернутом комментарии[478]. Несколько позже основные аргументы Мартынова были тщательно проанализированы Зиновьевым в работе, посланной им в «Правду»[479].

Обострение дискуссии совпало с шанхайским переворотом 12 апреля. Предсказания оппозиционеров полностью подтвердились. Заручившись поддержкой империалистов, Чан Кайши развязал «белый» террор в Шанхае и других районах Восточного Китая. Несмотря на предчувствие переворота, многие из сторонников Троцкого были глубоко потрясены случившимся, так же как и большинство членов большевистской партии. Душевные переживания значительной части последних довольно точно отразили в своем письме в Центральный комитет и Центральную контрольную комиссию ВКП(б) оппозиционеры В. Д. Каспарова и Г. Л. Шкловский: «Тревожные предсказания представителей оппозиции насчет близости неизбежного предательства Чан Кайши многие из нас считали, полагаясь на решительный и успокоительный тон „Правды“, неосновательными. Поэтому переворот Чан Кайши и измена национальной буржуазии глубоко потрясли партийную толщу…»[480].

Некоторые оппозиционеры начали предвкушать скорую победу над сталинистами. На самом деле их положение стало еще тяжелее. Поражение в Китае не только обозлило Сталина и его единомышленников, но еще более ухудшило психологический климат в партии. Вот что об этом спустя много лет вспоминал Троцкий: «Наши товарищи выражали оптимизм, потому что наш анализ был так ясен, что все должны были бы видеть его, а мы должны были бы быть уверены, что завоюем партию. [Но] я ответил, что удушение китайской революции в тысячу раз важнее массам, чем наши предостережения. Наши предостережения могли завоевать несколько интеллигентов, которые проявляли интерес к таким вещам, но не массы.

Переворот Чан Кайши должен был спровоцировать моральную депрессию и разочарование в партии, а они могли только усилить фракцию Сталина, которая осуществляла курс на строительство социализма в одной стране»[481].

Несмотря на это, оппозиция решила дать бой на очередном пленуме Центрального комитета ВКП(б), который проходил с 13 по 16 апреля 192? г. Основные документы на этот форум с их стороны были представлены Зиновьевым. 13 апреля он направил в Политбюро ЦК свои «Тезисы по китайскому вопросу»[482] с просьбой распространить их среди участников пленума, а на следующий день внес на рассмотрение членов Центрального комитета соответствующий проект резолюции. Наиболее важным из этих материалов был, разумеется, второй[483], написанный сразу после того, как в Москве стало известно о перевороте Чан Кайши[484]. Что же касается «Тезисов», то они были написаны Зиновьевым в конце марта – начале апреля, и утром 14-го Зиновьев смог дописать к ним лишь небольшой постскриптум, который также направил в Политбюро. В нем он отметил, что происходившие в Китае события «целиком подтверждают линию, изложенную в прилагаемом документе»[485].

Оба документа призывали к незамедлительному выдвижению в Китае лозунга советов «рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и вообще трудящихся города и деревни» как органов демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Это положение особенно подробно развивалось в «Тезисах», в которых было дано его детальное теоретическое обоснование, подтвержденное многочисленными ссылками на Ленина. Проект резолюции пленума, напротив, был кратким и четким. В нем содержался анализ конкретной ситуации в Китае и определялись меры, направленные на ее разрешение. Помимо призыва к пропаганде и организации («где это возможно») советов к наиболее неотложным мерам были отнесены: осуществление аграрной революции; вооружение рабочих; беспощадная борьба с «правыми» в ГМД и оказание всесторонней поддержки уханьскому правительству, выступавшему против Чан Кайши. Зиновьев решительно настаивал на необходимости для китайских коммунистов сохранять свою полную организационную и политическую независимость, однако продолжал призывать к их дальнейшему пребыванию в Гоминьдане — теперь уже в «левом». По мнению Зиновьева, коммунисты в «левом» ГМД должны были предпринять активные шаги, с тем чтобы завоевать важные партийные посты и подчинить «левых» гоминьдановцев влиянию КПК. В отличие от Троцкого он в то время (весна 1927 г.) по-прежнему ратовал за ту же самую тактику наступления на Гоминьдан, которую Исполнительный комитет Коминтерна использовал уже несколько раз в бытность самого Зиновьева его Председателем. От Сталина его отличало то, что Зиновьев был особенно последователен и настойчив в проведении этого наступательного курса. Вот почему он так активно защищал идею китайских советов.

Сталин, однако, отнюдь не стремился продолжать полемику с оппозиционерами; переворот Чан Кайши коренным образом изменил ситуацию. Признать просчеты значило усилить оппозицию. К открытой же дискуссии Сталин не был готов. В этой связи его первой реакцией было свести на нет какое бы то ни было обсуждение причин поражения. Несмотря на настойчивые требования Троцкого и Зиновьева, апрельский пленум Центрального комитета, собравшийся вскоре после переворота, уделил китайской проблеме не более 3–4 часов. Пленум по существу ограничился заслушиванием сообщения председателя СНК А. И. Рыкова о последних событиях в Китае и о решениях Политбюро, принятых в связи с ними. Причем, по предложению Молотова, соответствующее вечернее (14 апреля) заседание не стенографировалось[486]. Члены ЦК, за исключением сторонников оппозиции, одобрили политику Политбюро «по международному вопросу»[487]. «Тезисы» Зиновьева не были розданы участникам пленума, а проект резолюции, написанный им, отвергнут большинством голосов почти без дискуссий.

Действительное обсуждение ситуации в Китае происходило, по-видимому, вне пленума — на продолжительных частных заседаниях Сталина со своими единомышленниками. Это, по крайней мере, предполагали оппозиционеры[488]. Открытая же реакция сторонников большинства в первые дни после переворота носила довольно общий характер: сталинисты свели вначале все дело к тому, что заклеймили позором как предателя, продавшегося империализму, Чан Кайши, возложив при этом главную вину за шанхайскую трагедию на мировой империализм[489]. Вскоре, однако, последовало и более глубокое объяснение. В журнале «Коммунистический Интернационал» появилась редакционная статья, в которой была сформулирована мысль о том, что ИККИ «предвидел» события в Шанхае еще на своем VII пленуме, в декабре 1926 г.[490] Автор имел в виду содержащийся в соответствующей резолюции VII пленума общий тезис о неизбежном отходе от революции «большей части крупной капиталистической буржуазии» и выражал по поводу «прозорливости» Коминтерна закономерное удовлетворение, тем более что по его словам, «измена» буржуазии свидетельствовала о переходе китайской революции на более высокую ступень[491].

Все это, понятно, не могло удовлетворить оппозиционеров. 16 апреля, в последний день пленума, Троцкий в специальном заявлении вновь попытался привлечь внимание партийного руководства к проблеме советов в Китае. «Пленум по этому основному вопросу не высказался, — подчеркнул он. — Между тем… дальше оттягивать его нельзя, с вопросом о создании Советов связана вся судьба китайской революции»[492]. В ответ на переворот Чан Кайши Троцкий потребовал принятия таких мер в Китае, которые привели бы к формированию настоящего революционного правительства, находящегося в реальной зависимости от рабочих, мелкой буржуазии, крестьян и солдатской массы. А «это и есть Советы», — резюмировал он[493].

Аргументация оппозиции получила во время пленума неожиданное подтверждение в фактическом материале и выводах, содержавшихся в письме четырех работников Дальбюро ИККИ, сторонников сталинского большинства, — Т. Г. Мандаляна, Н. М. Насонова, Н. А. Фокина и А. Е. Альбрехта, отправленном из Шанхая 17 марта и дошедшем в Москву в середине апреля. Авторы письма, написанного за три недели до переворота, жаловались на то, что коминтерновские представители в Китае Войтинский и Бородин препятствовали развитию активной коммунистической политики в этой стране, не давая возможности КПК поднимать рабоче-крестьянские массы. Высказывая глубокую тревогу по этому поводу, Мандалян, Насонов, Фокин и Альбрехт совершенно независимо от оппозиции настаивали на углублении китайской революции[494]. Это письмо не было распространено среди участников пленума Центрального комитета и не доводилось до сведения членов Исполкома Коминтерна, но относительно быстро стало известно и Троцкому, и Зиновьеву, которые использовали его бессчетное число раз как лишнее доказательство своей правоты.

20 апреля Троцкий подготовил новый документ, вновь призывавший к формированию советов в Китае[495]. Свою позицию по вопросу об образовании советов в этой стране он, кроме того, детально изложил в специальном письме в Центральный комитет ВКП(б) и партийную организацию Института красной профессуры[496], направленном адресатам 22 апреля[497].

20 же апреля Зиновьев и Троцкий обратились в Политбюро ЦК и Президиум Центральной контрольной комиссии с предложением созвать в срочном порядке (не позднее чем через 2–3 дня) новое закрытое заседание пленума Центрального комитета с привлечением к его работе членов Президиума ЦКК для обсуждения международного положения. «Нельзя замалчивать значения китайского поражения, — отмечали они, — нельзя замалчивать того, что опасность для нас растет»[498].

Ответ они, по существу, получили уже на следующий день. 21 апреля «Правда» опубликовала работу Сталина «Вопросы китайской революции», представлявшую собой по сути дела платформу большинства ВКП(б) на период, последовавший за переворотом Чан Кайши. Эта работа была составлена в виде «Тезисов для пропагандистов», якобы получивших одобрение Центрального комитета партии. На самом деле она была утверждена к печати узкой группой в составе Сталина, Бухарина и Молотова, которым такое право было дано Политбюро ЦК[499]. В ней Сталин попытался дать теоретическое объяснение происходивших в Китае событий и определить основные направления развития ситуации в будущем. Основное содержание «Тезисов» в принципе соответствовало тому, о чем писал Мартынов в статье от 10 апреля: через всю работу Сталина проходила мысль о необходимости следовать принципу «естественности» в развитии революционного процесса в Китае. Но, разумеется, с учетом изменившейся ситуации Сталин внес в обоснование этой идеи ряд новых моментов. Прежде всего он разделил китайскую революцию на два этапа, определив как первый из них тот, который, по его словам, продолжался вплоть до апрельского (1927 г.) переворота Чан Кайши. Сталин охарактеризовал этот этап как «революцию объединенного общенационального фронта», в рамках которого и национальная буржуазия, и пролетариат старались «использовать» друг друга в собственных целях. Шанхайские события ознаменовали, по логике Сталина, «отход национальной буржуазии от революции», положив начало ее второму этапу, на котором стал осуществляться «поворот от революции общенационального объединенного фронта к революции многомиллионных масс рабочих и крестьян, к революции аграрной». В этой обстановке, подчеркивал Сталин, дело следует вести к сосредоточению всей власти в стране в руках «революционного Гоминьдана» как блока между «левыми» гоминьдановцами и коммунистами, превращая его на деле в орган революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Главным «противоядием против контрреволюции» Сталин на этот раз объявил «вооружение рабочих и крестьян». В то же время он напомнил читателям, что революция в Китае носит по-прежнему национальный характер и разворачивается в особых, отличных от России условиях. Одним из важнейших отличий, по его мнению, являлось наличие единого антиреволюционного фронта империалистов.

В этой связи Сталин кратко остановился на «ошибках» оппозиции, заметив, что «Радек и компания» (ни Троцкого, ни Зиновьева он поименно не назвал) не понимают, что революция в Китае, отсталой, полуколониальной стране, не может идти таким же темпом, как Октябрьская в России, поэтому-то они и выдвигают лозунг советов в неблагоприятный момент. Имелось в виду, что советы в Китае будут направлены против власти «революционного Гоминьдана». Разумеется, он не мог принять этот лозунг. Все его расчеты строились на неизбежной коммунизации самого ГМД. В заключение Сталин обвинил оппозицию в том, что она якобы выступает за «уход» компартии из Гоминьдана[500].

Эта работа свидетельствовала о том, что Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) начал опять, в который уже раз, пересматривать тактику отступления КПК в Гоминьдане. Объективные условия для этого, по его логике, создавало «самоотстранение» «правых» от революции. Вместе с тем он по-прежнему отказывался пойти на компромисс с оппозицией, рассчитывая осторожно радикализировать революцию, «умело» комбинируя «наступательные» маневры внутри Гоминьдана с развитием массового движения.

Через несколько дней основные положения, высказанные Сталиным в «Вопросах китайской революции», были развиты им в новой работе — ответе Политбюро от 7 мая 1927 г. на зиновьевские «Тезисы по китайскому вопросу», направленные в Политбюро еще 13 апреля. Этот сталинский документ, помеченный грифом «Совершенно секретно» и рассылавшийся вместе с «Тезисами» Зиновьева только членам Центрального комитета, был непосредственно заострен против взглядов объединенной оппозиции. Он никогда не публиковался, но некоторые из сформулированных в нем выводов воспроизводились Сталиным в его открытых выступлениях того периода[501]. В дополнение к тому, что было сказано об оппозиции ранее, Сталин добавил тезис о присвоении ею некоторых постулатов из резолюции VII пленума ИККИ о Китае: как уже отмечалось, эта резолюция была весьма противоречива. Заимствовав эти постулаты, утверждал Сталин, оппозиция соединила их с «ликвидаторскими» установками. Вместе с тем он конкретизировал и успевшие стать расхожими некоторые специфические обвинения в адрес оппозиционеров. В сталинском ответе был особенно выделен вопрос о несвоевременности организации советов в Китае. Сталин на этот раз расценил лозунг советов не только как призыв к восстанию против «революционного Гоминьдана», но и как авантюристическое стремление оппозиционеров к установлению в этой стране пролетарской диктатуры. Из рассуждений Сталина выходило, что о советах как органах демократической диктатуры пролетариата и крестьянства можно было говорить лишь применительно к наиболее отсталым странам Востока, таким, как Персия, Афганистан и т. п., но никак не к Китаю. Сталин делал особый акцент на том, что, если бы советы были организованы в Китае, они бы приняли форму советов рабочих и крестьянских депутатов, а не просто советов трудящихся. Рабочие же советы он рассматривал только как органы пролетарской диктатуры и в этой связи рекомендовал Зиновьеву вспомнить резолюцию II конгресса Коминтерна, озаглавленную «Когда и при каких условиях можно создавать Советы рабочих депутатов». Речь шла о том, что это можно делать только в период социалистической революции[502].

Сталинские работы, разумеется, не были оставлены без ответа. «Тезисам для пропагандистов» Троцкий посвятил одну из наиболее обширных своих статей по китайской тематике, озаглавленную «Китайская революция и тезисы т. Сталина». Основная ее часть была завершена 7 мая 1927 г.; через десять дней Троцкий написал к ней два «Постскриптума»: один был назван «Речь т. Чэнь Дусю о задачах китайской компартии» (имелся в виду доклад Чэнь Дусю на V съезде КПК в апреле 1927 г.); другой постскриптум был озаглавлен «Необходимый заключительный аккорд». Статья предназначалась для публикации в журнале «Большевик», но наряду с другими работами оппозиционеров была отвергнута.

Именно в этой статье тогдашние взгляды Троцкого на проблемы китайской революции были изложены в наиболее систематическом виде. Главный тезис заключался в следующем: тактика коммунистической партии в Китае в ходе национальной, антиимпериалистической революции при всех нюансах должна в основе своей соответствовать политическому курсу Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) в период русской антимонархической революции 1905 г. Троцкий вел речь лишь о тактической линии поведения коммунистов, его представление о национальном характере революционного процесса в Китае оставалось неизменным. «Большевистский же путь, — подчеркивал он, — состоит в безусловном политическом и организационном отмежевании от буржуазии, в беспощадном разоблачении буржуазии с первых шагов революции, в разрушении всяких мелкобуржуазных иллюзий насчет единого фронта с буржуазией, в неустанной борьбе с буржуазией за руководство массами, в беспощадном изгнании из компартии всех, кто сеет надежды на буржуазию и приукрашивает ее»[503].

Разумеется, учитывая специфику полуколониального Китая, Троцкий никоим образом не выступал против блоковых отношений компартии с буржуазными организациями. Более того, следуя линии объединенной оппозиции, он и в этой своей работе оправдывал вхождение КПК в Гоминьдан. Его формальное несогласие вызывала, как уже говорилось, лишь утрата компартией самостоятельности в едином фронте в результате навязывавшейся ей Сталиным политики частных отступлений. Вот что он писал по этому поводу: «Если коммунистическая партия, несмотря на массовое рабочее движение, на мощно развивающиеся профессиональные союзы, на аграрно-революционное движение деревни, должна составлять по-прежнему подчиненную часть буржуазной партии и в качестве бессильного придатка входить в создаваемое этой буржуазной партией национальное правительство, тогда надо бы прямо сказать: для коммунистической партии в Китае время еще не настало. Ибо лучше совсем не создавать коммунистической партии, чем так жестоко компрометировать ее в эпоху революции»[504].

Большое место в статье занимала критика Сталина за неприятие им лозунга советов в Китае. Переворот Чан Кайши, писал Троцкий, породил среди рабочих недоверие к верхам Гоминьдана. Ведь погром в Шанхае устроили те, кого рабочие считали своими вождями. Следовательно, по мысли Троцкого, нужно было создать какой-то новый революционный центр, который мог бы вдохнуть энтузиазм в массы; «одной уханьской верхушки для этого недостаточно, нужны Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, Советы трудящихся?».Тем более, добавлял он, что «левый» Гоминьдан на местах не имеет ничего, кроме продажной бюрократии. В этой связи лозунг советов будет означать всего лишь призыв к созданию действительных органов новой власти через «переходный режим» двоевластия. Что же касается отношения советов к Уханю, то оно, замечал Троцкий, будет соответствовать отношению самого «революционного Гоминьдана» к советам, ибо последние «будут терпеть над собою только такое правительство, которое захочет опираться на вооруженных рабочих и крестьян». Троцкий откровенно высмеивал Сталина, полагавшего возможным «вооружение рабочих и крестьян» без создания советов. Впрочем, он тут же с иронией оговаривался, что если верить сталинской характеристике «революционного Гоминьдана» как блока рабочих и мелкой буржуазии, то тогда вообще никаких проблем между советами и Уханем не будет: «Почему же создание Советов рабочих и крестьянских депутатов будет означать войну против власти рабоче-крестьянского Гоминьдана?»[505].

Троцкий отверг и все остальные положения Сталина, а также его выпады в адрес оппозиции, со своей стороны обвинив его в механическом понимании характера империалистического гнета. Он заявил, что Сталин не учитывал взаимосвязи между внутренней классовой борьбой и засильем иностранного империализма. В то же время Троцкий обвинил Сталина и в приписывании оппозиционерам «бессмысленного утверждения», что Китай стоит якобы непосредственно перед социалистической диктатурой пролетариата. Он, кроме того, предъявил ему обвинения в оправдании «соглашательской» линии ссылками на «феодальное засилье» в Китае, в ошибочном представлении о темпах китайской революции, в жертвовании интересами рабочих и крестьян и в попытках «сохранить мину при плохой игре». В заключение он предупредил, что «левые» вожди Гоминьдана «втайне лелеют мысль о компромиссах направо» и только путем формирования советских органов власти можно революционные элементы Уханя «толкнуть влево, а контрреволюционные — заставить убраться восвояси… Только углубление революции может спасти ее»[506].

В начале мая с большой работой, предназначавшейся к публикации в виде брошюры и озаглавленной «„Измена“ китайской крупной буржуазии национальному движению», выступил Радек[507]. В ней были систематически проанализированы основные факторы, которые, по мнению Радека (а оно несколько отличалось отточки зрения Троцкого), привели к чанкайшистскому перевороту. И Троцкий, и Зиновьев уделили этому документу большое внимание. Троцкий высказал автору ряд замечаний общего порядка. Единственное серьезное возражение у него вызвало чрезмерное, на его взгляд, восхваление Радеком китайской политики Коминтерна, проводившейся в 1920 — первой половине 1926 г. Это, однако, являлось ключевым звеном в анализе Радека: как один из архитекторов восточной политики ИККИ начала 1920-х гг. Радек попытался показать принципиальное различие между его собственной (и зиновьевской) политикой и тактикой Сталина. Он посвятил специальную главу своего эссе оправданию изначальной линии Коминтерна. По этому поводу Троцкий написал: «Глава „Коминтерн предупреждал, китайская компартия знала опасность“, на мой взгляд, недостаточно характеризует то, что было. Коминтерн, по существу дела, ни о чем не предупреждал, а компартия опасности не знала. Иначе как объяснить то, что произошло?.. Эту главу надо, на мой взгляд, перестроить или совсем исключить»[508].

С критикой Троцкого не был согласен Зиновьев, который даже заимствовал некоторые идеи Радека. Начав в то время перерабатывать свои «Тезисы по китайскому вопросу» в статью, названную им «Уроки китайской революции», он сделал в ней объемные вставки (без ссылок на автора) как раз из той самой радековской главы «Коминтерн предупреждал, китайская компартия знала опасность», которую более всего критиковал Троцкий[509]. Его статья, правда, осталась незавершенной[510].

17 мая Зиновьев подготовил «Вынужденный ответ» на критику его «Тезисов» со стороны Политбюро. В нем содержались практически те же идеи, что и в работе Троцкого о «Тезисах» Сталина. Зиновьев добавил лишь некоторые моменты, с тем чтобы парировать новые выпады Сталина против оппозиции. Много внимания он уделил опровержению тезиса Генерального секретаря о том, что советы рабочих депутатов могут быть только органами диктатуры пролетариата. «Чтобы „доказать“ этот тезис, — заявил Зиновьев, — нужно было… забыть всю историю нашей революции 1905 г. [и] … извратить все учение Ленина о Советах». Ведь рабочие советы в 1905 г. в России, подчеркнул он, были органами демократической власти пролетариата, крестьянства и городской бедноты и могли превратиться в органы диктатуры пролетариата только в процессе перерастания буржуазной революции в социалистическую. В ответ на предложение Сталина вспомнить соответствующую резолюцию II конгресса Коммунистического Интернационала Зиновьев с плохо скрываемым презрением заметил: «Названная резолюция писана мною». Он далее пояснил, что речь в резолюции шла о рабочих советах в странах, где буржуазная революция была завершена.

Не согласился он и со сталинским обвинением оппозиции в заимствовании определенных положений резолюции VII пленума ИККИ по китайскому вопросу. «Некоторые общие положения VII расшир[енного] пленума ИККИ мы действительно разделяем… Но в целом мы считаем резолюцию VII пленума ИККИ ошибкой, опровергнутой фактами и потому подлежащей пересмотру», — указал он. Развернутой критике Зиновьев подверг и идею Сталина о двух этапах китайской революции, заявив о невозможности противопоставления общенационального характера революционного движения аграрной революции[511].

11 мая Троцкий подготовил статью «Верный путь», в которой вновь призвал к тому, чтобы «дать аграрному движению и рабочим Советам [в Китае] ясную программу практических действий»[512]. 16 мая Зиновьев, а на следующий день Троцкий объяснили свою позицию вдове Ленина Н. К. Крупской, являвшейся, помимо прочего, членом Центральной контрольной комиссии[513]. 17 мая Радек вновь подверг публичной критике китайскую политику Коминтерна, выступая в Институте мировой экономики и международной политики во время дебатов по докладу сталиниста Л. Н. Геллера о рабочем движении в Китае[514]. В то же время Зиновьев выступил с критикой Коммунистической партии Китая за ее «раболепство» перед Коминтерном[515]. Поводом для критики послужила публикация в конце апреля 1927 г. доклада VII пленуму ИККИ члена Политбюро ЦК КПК Тань Пиншаня, который в апреле уже являлся министром уханьского национального правительства[516].

В начале мая сталинисты решили принять некоторые организационные меры. И мая 1927 г. Политбюро постановило сформировать специальную комиссию в составе Молотова, С. В. Косиора и Сталина для «решения вопроса о печатании статей тт. Зиновьева и Троцкого по китайскому вопросу»[517], а уже на следующий день приняло рекомендацию этой комиссии считать печатание «нецелесообразным»[518]. Через пять дней Троцкий направил протест в Политбюро и Президиум ЦКК[519].

За несколько дней до того, 9 мая, Политбюро одобрило предложенный Бухариным текст ответа на письмо Зиновьева и Троцкого от 20 апреля по поводу проведения нового заседания пленума Центрального комитета для обсуждения международного положения. В нем в исключительно резкой форме, с набором ряда политических обвинений (в подрыве «тыла» СССР, стремлении «ликвидировать» китайскую революцию, «борьбе против партии») до сведения лидеров оппозиции был доведен отказ Политбюро и Президиума Центральной контрольной комиссии принять предложение последних[520].

12 мая, воспользовавшись тем, что Зиновьев в своем выступлении на собрании, посвященном 15-летию «Правды» (9 мая), публично высказал ряд критических замечаний в адрес газеты за публикацию статей Мартынова, а также работы А. А. Свечина[521], Политбюро положило начало бурной антизиновьевской кампании[522]. С осуждением бывшего Председателя Исполкома Коминтерна за «дезорганизаторское поведение» и «нарушение партийной дисциплины» выступили не только партийная печать, но и некоторые коммунистические организации. Зиновьеву вменялось в вину, что он «нарушил партийную дисциплину», критикуя партийную газету в присутствии беспартийных[523]. Он же, оправдываясь, утверждал, что в зале присутствовали только члены ВКП(б), имевшие на руках мандаты Московского комитета партии. Целью кампании, очевидно, была полная дискредитация Зиновьева накануне VIII пленума ИККИ, с тем чтобы подготовить общественное мнение в поддержку задуманного сталинистами решения не допустить Зиновьева на этот форум. Формально они имели право отказать ему в приглашении: будучи освобожден от должности Председателя Исполкома Коммунистического Интернационала, Зиновьев не вел более никакой работы в ИККИ. Однако оставались еще определенные моральные мотивы. В конце концов Зиновьев возглавлял ИККИ с самого основания Коминтерна в 1919 г.

Расширяя борьбу с оппозицией, сталинское руководство в то же время предпринимало шаги с тем, чтобы привести тактику КПК в соответствие с генеральным курсом, определенным Сталиным в его работах конца апреля – начала мая. Эти работы («Вопросы китайской революции» и ответ Политбюро на «Тезисы» Зиновьева) определили направление китайской политики Политбюро и Коминтерна на период вплоть до конца июня 1927 г. Если до середины апреля 1927 г. советское руководство более всего занимал вопрос о том, как «вычистить» из Гоминьдана «правых», сохранив при этом единый фронте «левыми» и «центристами», то теперь Москва сделала ставку на радикализацию самого «левого» ГМД. На этот раз, однако, китайские коммунисты должны были не вытеснять партнеров из их же собственного Гоминьдана, а настойчиво «толкать» ванцзинвэевцев к организации настоящего социального переворота, разъясняя им мысль о том, что, если они «не научатся быть революционными якобинцами, они погибнут и для народа, и для революции»[524]. 13 мая ИККИ послал Центральному комитету КПК инструкцию большевистского Политбюро, содержавшую директиву направить «левый» Гоминьдан на развертывание аграрной революции во всех провинциях и организацию «восьми или десяти дивизий» революционных крестьян и рабочих в качестве «гвардии Уханя»[525].

Курс Политбюро был полностью поддержан VIII пленумом ИККИ (18–30 мая 1927 г.), на который Политбюро решило вынести вопрос о дискуссии с оппозицией по китайскому вопросу. 19 мая оно обратилось в Исполком Коминтерна с письмом (копии были направлены членам Центрального комитета и Президиума Центральной контрольной комиссии), в котором, введя Исполком Коминтерна в курс соответствующих разногласий с оппозицией, выдвинуло ряд принципиальных обвинений против Зиновьева и Троцкого. Причем Политбюро объявило, что Зиновьев и Троцкий говорят о «гибели» китайской революции, ведут дело к «сдаче революционных позиций в Китае», к «отказу от превращения пролетариата в Китае в вождя буржуазно-демократической революции в угоду ликвидаторам»[526].

К схватке на пленуме подготовились и оппозиционеры. Их подготовка, похоже, сопровождалась интенсивными внутрифракционными дебатами. 10 мая 1927 г. в частной переписке со своими соратниками Троцкий предложил выход КПК из «левого» Гоминьдана[527], однако его точка зрения и на этот раз была отвергнута другими лидерами оппозиции. Основные документы, представленные оппозиционным меньшинством членам ИККИ, отражали точку зрения Зиновьева. Они включали его статьи «К урокам китайской революции. По поводу статьи тов. А. Мартынова», «Еще к урокам китайской революции. Потрясающий документ» и «Вынужденный ответ», а также письмо Зиновьева и Троцкого в Политбюро ЦК и Президиум ЦКК ВКП(б) от 20 апреля 1927 г. Среди делегатов также циркулировали текст речи Зиновьева на собрании, посвященном 15-летию «Правды», и его письмо в редакцию «Правды» по поводу развернутой Политбюро против него кампании[528]. Кроме того, делегатам были розданы работы Троцкого «Китайская революция и тезисы т. Сталина» (с обоими послесловиями) и «Верный путь», а также письмо четырех членов Дальневосточного бюро в русскую делегацию ИККИ от 17 марта 1927 г. Специально для пленума Зиновьев и Троцкий написали даже так называемую «хронологическую справку», озаглавленную ими «Факты и документы, которые должны стать доступны проверке каждого члена ВКП(б) и всего Коминтерна». В справке излагалась история борьбы оппозиции со сталинским большинством ВКП(б) по проблемам Китая начиная с апреля 1926 г.[529]

Во время работы пленума, 25 мая, большая группа оппозиционеров представила в Центральный комитет ВКП(б) развернутое заявление, в котором высказала принципиальное несогласие с линией сталинского большинства по всем основным вопросам текущей политики, включая Китай. Под этим документом, вошедшим в историю как «Заявление 83-х», в целом подписалось 84 человека — в их числе Троцкий, Зиновьев, Радек и ряд других старых деятелей партии и Коминтерна[530]. С заявлением были также ознакомлены члены пленума ИККИ.

На самом же пленуме главный удар принял на себя Троцкий. Два других члена ИККИ — С. М. Гессен и В. Вуйович, поставившие свои подписи под «Заявлением 83-х», оказали ему посильную помощь. Вуйович принял активное участие в дискуссии по китайскому вопросу, развернувшейся на пленуме. С некоторыми оговорками позицию Троцкого поддержал также член ИККИ А. Трэн. Зиновьева же так и не допустили к участию в заседаниях. Не имея возможности участвовать в пленуме он тем не менее пристально следил за его заседаниями, продолжая в то же время анализировать опыт китайской революции. Именно в эти дни он работал над обширной статьей «Революция в Китае и „мастер“ революции Сталин». Она осталась незавершенной[531].

Троцкий старался привлечь внимание руководителей международного коммунистического движения ко все более обострявшейся необходимости обеспечить полную самостоятельность КПК в рамках единого фронта, призывал к немедленному провозглашению в Китае лозунга советов, предупреждал о неизбежном «предательстве» «левых» вождей Гоминьдана, требовал срочного изменения политики сталинского руководства[532]. Он брал слово восемь раз, из них по китайскому вопросу — три. Помимо этого, он передал в секретариат пленума несколько письменных обращений. Его основные предложения были в конце концов суммированы в альтернативном проекте резолюции: «Крестьянам и рабочим не верить вождям левого Гоминьдана, а строить свои Советы, объединяясь с солдатами. Советам вооружать рабочих и передовых крестьян. Коммунистической партии обеспечить свою полную самостоятельность, создать ежедневную печать[533], руководить созданием Советов. Земли у помещиков отбирать немедленно. Реакционную бюрократию искоренять немедленно. С изменяющими генералами и вообще с контрреволюционерами расправляться на месте. Общий курс держать на установление демократической диктатуры через Советы рабочих и крестьянских депутатов»[534].

Но все было тщетно. Подавляющее большинство участников пленума слушать его не желало. В одобренных резолюциях («Задачи Коминтерна в борьбе против войны и военной опасности» и «Вопросы китайской революции») была зафиксирована сталинская оценка создавшегося в Китае положения. Резолюции пленума вновь нацеливали КПК на осуществление мероприятий, направленных на преобразование Гоминьдана в прокоммунистическую «рабоче-крестьянскую» партию, которая возглавила бы аграрно-революционное движение в деревне, вооружила рабочих и крестьян, провела реорганизацию армии и превратила уханьское правительство в орган революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства[535].

Эти решения были конкретизированы в ряде директив Политбюро Центральному комитету КПК и коминтерновским представителям в Китае — от 30 мая, 3, 6, 9, 18 и 20 июня 1927 г.[536] Политбюро 23 июня даже послало телеграмму Ван Цзинвэю в надежде убедить его в том, что «Гоминьдан должен обязательно поддержать аграрную революцию и крестьян»[537]. 25 июня лидерам ГМД была послана еще одна телеграмма с призывом создавать преданные революции воинские части «из рабочих и крестьян»[538]. При этом советская сторона активно снабжала уханьское правительство займами.

В последний день пленума по предложению делегаций коммунистических партий Германии, Англии, Франции, Италии, Чехословакии и США собравшиеся приняли специальную «Резолюцию о выступлении тт. Троцкого и Вуйовича на пленарном заседании ИККИ», в которой обвинили своих оппонентов в том, что те «начинают ожесточеннейшую борьбу с Коминтерном… и с Советским Союзом». Пленум «категорически» запретил Троцкому и Вуйовичу всякое продолжение «фракционной» деятельности и, констатировав «несовместимость» их линии и поведения с их положением в Коминтерне, уполномочил Президиум ИККИ совместно с Интернациональной контрольной комиссией в случае, если сопротивление оппозиции будет продолжено, «формально исключить тт. Троцкого и Вуйовича из ИККИ». В резолюции содержалось также предложение в адрес ЦК ВКП(б) принять решительные меры к «избавлению» большевистской партии от «фракционной работы тт. Троцкого и Зиновьева»[539].

Вскоре после VIII пленума два лидера оппозиции были вызваны на комиссию ЦКК, которой было поручено разобрать их «дело». Зиновьеву и Троцкому были предъявлены обвинения в нападках на большевистскую линию Коммунистического Интернационала и Центрального комитета ВКП(б). 1.3 июня на комиссии ЦКК давал объяснения Зиновьев, 14-го — Троцкий. Вины своей ни тот ни другой не признали. Наоборот, решительно продолжали отстаивать свои взгляды[540]. Будучи не в состоянии противопоставить им какие бы то ни было серьезные возражения, члены комиссии ограничились голословными осуждениями.

Такой «разбор дела» не мог, разумеется, удовлетворить Сталина. Он пришел в ярость, когда ознакомился со стенограммами заседаний комиссии. «Получается впечатление сплошного конфуза для ЦКК, — написал он Молотову. — Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий… Решительно протестую против того, что комиссия по обвинению Тр[оцкого] и Зин[овьева] превратилась в трибуну по обвинению ЦК и КИ с заострением „дела“ против Сталина… Неужели эту „стенограмму“ отдадут на руки Троц[ко]му и Зиновьеву для распространения! Этого еще не хватало»[541]. Под давлением Сталина рассмотрение вопроса о фракционной деятельности Троцкого и Зиновьева было перенесено в Президиум ЦКК, который на специальном заседании 24 июня 1927 г.[542] пригрозил двум главным оппозиционерам исключением из состава Центрального комитета партии[543].

Между тем из Китая продолжали поступать тревожные вести. В середине июня стало известно, что по пути Чан Кайши активно готовится пойти Фэн Юйсян, считавшийся в Коминтерне одним из наиболее надежных «левых» военачальников. В этих условиях Троцкий возобновил настойчивые попытки склонить соратников по единому антисталинскому блоку (прежде всего Зиновьева и Радека) принять его предложение о немедленном выходе КПК из Гоминьдана. 20 июня 1927 г. он ознакомил их с подготовленным им заявлением в Президиум ИККИ, в котором эта идея была узловой[544].

На этот раз даже Зиновьев был вынужден согласиться. Лидеры оппозиции решили выступить с совместным письмом в Политбюро, Президиум Центральной контрольной комиссии и Исполком Коминтерна. Единственное, что их смущало, это необходимость дать объяснения по поводу того, почему они раньше открыто не требовали выхода КПК из ГМД: раскрыть перед своими противниками наличие внутренних разногласий они, разумеется, не хотели. Обсуждения внутри фракции заняли несколько дней. Все сходились на том, что заявить можно было примерно следующее: хотя оппозиция и не выдвигала открыто лозунг разрыва с буржуазной верхушкой в Китае, по существу те условия, которые она ставила Гоминьдану (полная самостоятельность КПК), «наделе, а не на бумаге», исключали возможность дальнейшего пребывания китайской компартии в ГМД. Зиновьев и Троцкий, однако, по-разному оценивали такую политику. Первый считал, что оппозиционеры «оказались правы по всей линии»[545], второй предлагал признать ошибки[546]. Радек соглашался с Троцким[547]. В конце концов, по-видимому, сошлись на том, что вопрос об оценке собственной линии до поры до времени поднимать не следует, и письмо в высшие инстанции партии и Коминтерна было составлено в виде коротких, лозунговых тезисов, целиком отражавших текущие настроения оппозиционеров. В нем содержались требования немедленного перехода от внутрипартийного сотрудничества с ГМД к межпартийному — с гоминьдановскими «низами», выхода коммунистов из состава Национального правительства, выдвижения курса на образование советов, проведения аграрной революции и борьбы за установление революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства под пролетарским (то есть коммунистическим) руководством. 25 июня оно было послано по адресатам за подписями Зиновьева, Троцкого, Радека и Евдокимова[548].

Руководили оппозиции не могли прийти к компромиссу относительно оценки своей прошлой политики вплоть до начала июля. В итоге объяснения были использованы зиновьевские. Зиновьев же выступил и как основной автор большой статьи по этому вопросу, которая была закончена 2 июля 1927 г. Помимо Зиновьева, Троцкого, Радека и Евдокимова ее подписал также Г. И. Сафаров[549]. Статья была отправлена в «Правду», хотя шансов на публикацию у руководителей оппозиции, естественно, не имелось, тем более что через два дня после ее написания Евдокимов, Зиновьев и Троцкий подали на редакцию «Правды» в партийный суд (то есть в ЦКК), обвинив ее в том, что она «вполне сознательно старается… затушевывать, замазывать и скрывать разгул контрреволюции в Ухане от рабочих и крестьян СССР»[550]. 7 июля Вуйович, Зиновьев и Троцкий направили новое письмо в Президиум Исполкома Коммунистического Интернационала, в котором предложили срочно созвать его заседание для исправления «ошибочной линии» Коминтерна в отношении уханьского правительства[551].

Обращения лидеров оппозиции только озлобляли сталинистов. Обстановка усугублялось тем, что именно в тот момент (в конце июня – начале июля 1927 г.) Сталин сам наконец начал осознавать, что политика Коминтерна в Китае стремительно терпит крах; его личные письма Молотову и Бухарину, написанные в ту пору, дают достаточное представление об этом. В письме от 27 июня он признал: «Боюсь, что Ухан[ь] сдрейфит и подчинится Нанкину [то есть Чан Кайши]»[552].

События обгоняли Сталина. Национальное правительство в Ухане разваливалось буквально на глазах. Один за другим в поддержке ему отказывали генералы, только вчера клявшиеся в преданности «левому» Гоминьдану. Стихийная эвакуация промышленников и торговцев из городов, находившихся под его контролем, привела к тяжелейшему экономическому положению. Будучи не в силах спасти ситуацию, сами руководители правительства стали переходить ко все более открытой антирабочей и антикрестьянской политике. Отношения между «левыми» гоминьдановцами и коммунистам становились все более напряженными.

Все это приводило к тому, что недовольство уханьским правительством со стороны Сталина и Политбюро нарастало. Какое-то время, правда, Сталин пытался еще маневрировать, склоняясь к новым уступкам Ван Цзинвэю по государственной и коминтерновской линии. Он был готов снять Бородина, «если Ухан[ь] захочет», послать дополнительные субсидии — «лишь бы иметь заручку, что Ухан[ь] не сдается на милость Нанкину»[553]. Однако наряду с беспокойством все более усиливалось раздражение по поводу уханьского правительства, явно не желавшего радикализироваться. В конце концов от идеи уступок Сталин решительно отказался, и советское руководство стало склоняться к идее мобилизации КПК на захват власти внутри «левого» ГМД.

Отражением этого явилась статья Бухарина в «Правде» от 30 июня 1927 г., написанная сразу после того, как на сторону Чан Кайши перешел Фэн Юйсян[554]. (Сталин, ознакомившись со статей Бухарина, оценил ее как «удачную».)[555] В статье выражался призыв очистить «левый» Гоминьдан от «буржуазного охвостья и ренегатов всякого вида» и сорганизовать «настоящую якобинскую „левую“, т. е. своего рода уханьский „ревком“»; концентрировалось особое внимание на необходимости мобилизации и вооружения масс, развязывания аграрной революции и рабочего движения, организации «решительнейшей» борьбы против изменников и предателей. Вся статья подводила читателя к мысли о том, что руководители «левого» Гоминьдана скоро тоже окажутся «предателями». Вместе с тем о советах по-прежнему не говорилось, а от КПК требовалось ни в коем случае не покидать Гоминьдан, а, объединившись с «гоминьдановскими низами», вести дело к его превращению в «могучую рабоче-крестьянскую… партию, орган демократической, плебейской революции». Как бы предохраняя ИККИ от неизбежного провала его политической линии в Китае, Бухарин на этот раз сформулировал и ряд претензий к руководителям китайской компартии (пока еще в общей форме, без упоминания КПК), важнейшими из которых были «невыполнение» «правильных» директив Коминтерна, а также «торможение» аграрной революции и вооружения рабочих.

Вскоре после этого, 8 июля, Исполком Коминтерна отправил ЦК КПК директиву с требованием выхода коммунистов из состава Национального правительства, поскольку «главные вооруженные силы Уханя… фактически стали орудием контрреволюционеров». Однако, отставку министров-членов компартии он не связал с выходом КПК из Гоминьдана[556]. В тот же день в письме Молотову Сталин так прокомментировал данную директиву: «Мы использовали уханьскую верхушку, как только можно было ее использовать. Теперь ее надо отбросить. Надо сделать попытку овладеть периферией ГМД и противопоставить ее нынешней верхушке»[557].

Но и последняя директива не могла переломить обстановку в Китае. Как и руководители уханьского ГМД, «левые» гоминьдановцы на периферии также не торопились стать «революционными якобинцами». Наоборот, все откровеннее занимали антикоммунистическую позицию. Поражение китайской компартии, а с ней и сталинской линии в Китае становилось фактом.

Глава 10 Поражение оппозиции и эволюция взглядов Сталина и Троцкого на Китай

По мере расширения антикоммунистического террора в Китае Сталина все больше начинал занимать вопрос о спасении собственного реноме. Признать ошибки он не желал даже в письмах ближайшим соратникам. «Наша политика [в Китае] была и остается единственно правильной политикой, — отмечал он в записке Молотову 11 июля 1927 г. — Никогда я не был убежден так глубоко и прочно в правильности нашей политики… в Китае… как теперь»[558]. Спустя две недели, 28 июля, он опубликовал в «Правде» статью, большая часть которой была непосредственно посвящена оправданию китайской политики Коминтерна[559].

Основную вину Сталин решил возложить на Центральный комитет КПК. 9 июля в письме на имя Молотова и Бухарина (с разрешением дать его «на прочтение» и другим членам Политбюро) Сталин выдвинул целый «пакет» претензий в адрес руководителей китайской компартии, резко и в грубой форме обвинив ЦК КПК в том, что тот оказался «совершенно неприспособленным» к новой, аграрной фазе революции. «В ЦК [КПК] нет ни одной марксистской головы, способной понять подоплеку (социальную подоплеку) происходящих событий», — заявил он, добавив, что раз уж сложился такой ЦК, то от него требовалось только одно — выполнять директивы ИККИ; он же «их либо не понимал, либо не хотел выполнять и надувал ИККИ, либо не умел их выполнять». Раздосадованный, Сталин, в частности, предложил следующее: «Пора заняться теперь по-настоящему организацией системы партсоветников при ЦК ККП [КПК], при отделах ЦК, при областных организациях в каждой провинции, при отделах этих облорганизаций, при комсомоле[560], при крестотделе ЦК, при военотделе ЦК, при ЦО, при федерации профсоюзов Китая… Нужно поставить дело так, чтобы все эти партсоветники составляли одно целое в своей работе, направляемое главным советником при ЦК (он же представитель КИ). Эти „няньки“ необходимы на данной стадии в виду слабости, бесформенности, политической аморфности и неквалифицированности нынешнего ЦК. ЦК будет учиться у партсоветников. Партсоветники будут восполнять громадные недочеты ЦК ККП и его областных верхушек. Они же послужат (пока что) гвоздями, скрепляющими нынешний конгломерат в партию»[561].

Однако негодовать по поводу неспособности китайских коммунистов выполнить решения Коминтерна было бессмысленно. Сталинская политика не могла не привести к жесточайшему поражению коммунистического движения в Китае. Вышеизложеное предложение Сталина никогда не было осуществлено, но оно отразило общую тенденцию в его отношении к «братской» коммунистической партии — установление контроля над ней сверху донизу через своих агентов. Значительную часть вины Сталин возложил на представителей Коминтерна в Китае (главными из них в июле 1927 г. были Бородин и Рой), потребовав «вычистить» их из Китая.

Сталинская критика нашла отражение в статье Мандаляна «Почему обанкротилось руководство китайской компартии», напечатанной в «Правде» 16 июля 1927 г. Критическому разбору этой «позорной статьи» была посвящена большая часть неопубликованной работы Зиновьева «События в Китае»[562].

15 июля 1927 г. в самом Ухане «левые» гоминьдановцы развязали «белый» террор. Сталинская тактика потерпела очевидное поражение. Это, естественно, обострило вопрос об отношениях с оппозицией до предела. Продолжение критики с ее стороны Сталин терпеть уже больше не мог. Еще в начале июля он склонялся к тому, чтобы отправить Троцкого в Японию (очевидно, послом)[563], однако затем отказался даже от этой мысли: фактическая дискредитация его китайской политики, разумеется, наряду с углублением разногласий по внутренним проблемам СССР и ВКП(б) делала мирный исход борьбы с троцкистско-зиновьевским меньшинством невозможным. Важной вехой в борьбе с оппозицией должен был стать очередной объединенный пленум Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии ВКП(б).

Этот пленум проходил с 29 июля по 9 августа 1927 г., и китайский вопрос был на нем, естественно, одним из узловых, хотя и рассматривался в рамках более широкой проблемы — анализа международного положения СССР. С основными докладами по этой теме выступили Чичерин и Бухарин, защищавшие, понятно, точку зрения Политбюро. В дискуссии со стороны большинства приняли участие Осинский, Мануильский, Бауман, Молотов, Милютин, Ворошилов, Лозовский, Сталин, Крупская, Бубнов, Рыков. Взгляды оппозиции представляли только Зиновьев, Каменев, Троцкий[564]. Китайский вопрос был тесно связан с еще одним, не менее важным, сформулированным в повестке дня следующим образом: «О последних выступлениях оппозиции и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым». Доклад по нему делал Орджоникидзе.

Ничего конструктивного в осмысление опыта и уроков китайской революции пленум не внес. Позиции обеих сторон были в систематическом виде изложены до него, а обсуждение серьезных вопросов прошлого и их теоретическое осмысление потонули во взаимных упреках представителей двух враждующих фракций. Лидеры оппозиции, настойчиво заявляя о «меньшевизме» руководителей ВКП(б) и ИККИ, вменяли своим оппонентам в вину то, что те предали революцию в Китае и, более того, создали условия для возможного развязывания империалистами новой войны против СССР[565]. Сталинисты же, в свою очередь, обвиняли оппозиционеров в авантюризме, двурушничестве, антипартийном поведении. И те и другие вели полемику под знаменем ленинизма, то и дело инкриминируя деятелям из противоположного лагеря «отход» от основных принципов ленинской тактики в антиколониальной революции. Итоги обсуждения были, разумеется, предрешены. Большинством голосов пленум вынес Троцкому и Зиновьеву строгие выговоры с предупреждением за фракционную деятельность[566]. Оппозиция вступила в полосу глубокого кризиса.

Новая обстановка в Китае, однако, потребовала как от руководителей Коминтерна, так и от оппозиции выработки своей точки зрения в отношении новой тактической линии китайского коммунистического движения. Это, разумеется, было немыслимо без предварительной характеристики текущего этапа китайской революции.

Что касается сталинистов, то они начали делать первые шаги в указанном направлении уже накануне уханьского переворота, в самом начале июля 1927 г. Именно в то время в письме на имя Молотова и Бухарина Сталин впервые поставил вопрос о «возможности интервала» между одной буржуазной революцией в Китае, которая завершалась у всех на глазах, и «будущей», тоже «буржуазной», революцией — по аналогии, как он писал, «с тем интервалом, какой был у нас между 1905 г. и 1917 г. (февраль)»[567]. Эту мысль он затем развил в другом письме — Молотову, пояснив, что такой интервал нельзя считать «исключенным», но это не говорит о невероятности нового подъема «в ближайший период»[568]. Роль организатора новой фазы буржуазно-демократического движения он отводил КПК, пока действовавшей под флагом «левого» Гоминьдана[569].

В этих письмах, по сути дела, была уже сформулирована общая концепция нового этапа китайского революционного процесса. Сталин охарактеризовал его как этап, носящий по-прежнему буржуазный характер, согласившись признать только частичное поражение революции (на языке коммунистов того времени поражение КПК приравнивалось к поражению революции). Вместе с тем он рассчитывал на новую активизацию массового движения в Китае, причем в недалеком будущем, при гегемонии КПК, осуществляемой через «левую» рабоче-крестьянскую партию. Эти идеи перекликались с неоднократно высказывавшимся Сталиным ранее тезисом о «невозможности» так называемого кемалистского пути развития Китая — имелась в виду трансформация этой страны в капиталистическом направлении в результате победы буржуазной революции[570].

Они были развиты Бухариным накануне объединенного пленума Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии в проекте тезисов Политбюро о международном положении. В этом документе, в частности, утверждалось: «Настоящий период китайской революции характеризуется ее тяжелым поражением и одновременной радикальной перегруппировкой сил, где против владеющих классов и империализма организуется блок рабочих, крестьян, городской бедноты. В этом смысле революция переходит в высший фазис своего развития, в фазис прямой борьбы за диктатуру рабочего класса и крестьянства… Национальная буржуазия не может решить и внутренних задач революции, ибо она не только не поддерживает крестьян, но и выступает активно против них, все более тяготея, таким образом, к блоку с феодалами и не решая даже элементарных проблем буржуазно-демократической революции… Таким образом, наиболее вероятной является перспектива того, что временное поражение революции будет сменено в сравнительно короткий срок новым ее подъемом»[571].

При этом, однако, Бухарин, точно так же как до того Сталин, не сказал ни слова о том, следовало ли в Китае на этот раз выдвигать лозунг советов. Скорее всего в руководстве партии в тот момент не было единства по данному вопросу, а сам Сталин (как, может быть, и Бухарин) испытывал колебания. Судить об этом можно, по крайней мере, исходя из того, что как раз тогда, когда в Политбюро готовился названный проект тезисов, «Правда» (а ее главным редактором был тот же Бухарин) опубликовала передовую статью, в которой в отличие от проекта идея советов в Китае была представлена[572]. Во время пленума, однако, эта идея была подвергнута критике. Бухарин, Мануильский, Молотов и Рыков на этот раз обосновывали мысль о том, что обстановка пока заставляла компартию «использовать… левый Гоминьдан», который не мог принять лозунг советов[573]. Большинством голосов пленум отверг лозунг советов.

Только в сентябре 1927 г., вскоре после того, как в Китае началось создание коммунистических армейских формирований, перешедших к активным полупартизанским и партизанским действиям против войск Гоминьдана и милитаристов, в рассмотренную концепцию были внесены определенные изменения. Это нашло отражение в редакционной статье газеты «Правда», озаглавленной «Задачи китайской революции» и опубликованной 30 сентября. В ней заявлялось следующее: китайское революционное движение, носящее по-прежнему антиимпериалистический, буржуазно-демократический характер, вступило наконец в начальную фазу нового подъема; однако к этому времени «определенно выяснилось», что КПК осталась единственной политической организацией, способной возглавить массы, «левый» Гоминьдан не смог справиться с этой задачей; отныне в Китае борьба будет вестись под руководством китайской компартии за установление в этой стране действительной антиимпериалистической и революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства в форме советов рабочих, крестьянских, солдатских и ремесленных депутатов. В статье приветствовалось образование «революционной армии китайских рабочих и крестьян» и выражалась уверенность, что «при правильном руководстве, при смелом курсе на развитие аграрной революции» эта армия «сделает великое историческое дело».

Таким образом, только в самом конце сентября 1927 г. лидеры ИККИ фактически взяли на вооружение ту программу, которую объединенная оппозиция предлагала ранее.

Однако к тому времени в самой оппозиции уже наметилось глубокое размежевание по вопросам, связанным с оценкой текущего этапа китайской революции, а, соответственно, с определением тактики КПК. В середине сентября 1927 г. Троцкий, продолжавший размышлять над проблемами революционного движения в Китае, подготовил и послал Зиновьеву набросок тезисов, в котором, заново проанализировав опыт китайской политики Коминтерна, выдвинул новые предложения, отвечавшие, с его точки зрения, требованиям момента[574]. Центральным из них было обоснование лозунга борьбы за установление в Китае диктатуры пролетариата взамен «исторически запоздалому», как он писал, лозунгу демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Иными словами, после поражения КПК Троцкий отошел от ленинской точки зрения на проблемы Китая, по сути дела вернувшись (впервые с тех пор, как в 1922 г. принял ленинскую теорию антиколониальных революций) к собственной формуле перманентной революции, которой Коммунистический Интернационал руководствовался в применении к зарубежным странам Востока, вплоть до своего II конгресса.

К этой идее Троцкий пришел не сразу. По его собственному позднейшему признанию, он стал задумываться над тем, что в Китае не выйдет никакой демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, еще со времени образования уханьского правительства (то есть с января 1927 г.). «Я основывался при этом… на анализе самых основных социальных фактов, а не их политических преломлений, которые, как известно, бывают довольно своеобразны, ибо зависят также от фактов второго порядка, в том числе от национальной традиции, — писал он в одном из писем Преображенскому весной 1928 г. — Я убедился, что основные социальные факты уже проложили себе дорогу через все своеобразие политических надстроек…»[575]. Именно тогда или несколько позже он начал заново проигрывать в уме варианты приспособления к Китаю своей старой теории. О том, как работала его мысль в соответствующем направлении, можно составить определенное представление по небольшим заметкам, сохранившимся в архиве. В конце июня 1927 г. он сделал следующую запись: «Ленинское учение о революционном значении борьбы отсталых и угнетенных народов за свое национальное освобождение не дает общего или автоматического решения политических вопросов для всех угнетенных народностей. Пути и способы национальной борьбы зависят от классового строения угнетенной нации, и прежде всего от роли и значения в ней пролетариата. По общему правилу, роль буржуазно-революционных элементов будет тем более, чем менее многочисленен и самостоятелен пролетариат. Наоборот, наличность быстро поднимающегося в гору пролетариата заранее предрешает контрреволюционную роль буржуазии.

В этом смысле надо строго отличать два крайних типа, между которыми располагаются все промежуточные, именно, с одной стороны, патриархальные колонии, без собственной промышленности… и колонии, наиболее законченным образцом которых является именно Китай, заключающий в своих рамках все ступени экономического развития… с явным все возрастающим преобладанием новейших капиталистических отношений»[576].

Эти размышления явно шли в струе роевских представлений и как таковые не противоречили взглядам Сталина. Однако в отличие от Сталина, но в полном соответствии с Роем Троцкий делал из них следующий политический вывод: «Многое нам станет понятнее в Китае, если мы правильно используем опыт России и прежде всего напомним себе, как и почему ход классовой борьбы в отсталой России передал власть в руки пролетариата раньше, чем в передовых капиталистических странах»[577]. Этот тезис напоминал его заявление, сделанное на III конгрессе Коммунистического Интернационала.

Вместе с тем вплоть до середины осени 1927 г. сомнения Троцкого в правильности идеи об установлении в Китае революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства так и оставались неразрешимыми. Уверенность в необходимости срочного пересмотра классической ленинской концепции пришла к нему уже после поражения китайского коммунистического движения. В своем наброске тезисов от середины сентября 1927 г. Троцкий так сформулировал новый курс: «Сейчас дело идет для пролетариата о том, чтобы отвоевать у „революционной демократии“ бедняцкие низы города и деревни и повести их за собой для завоевания власти, земли, независимости страны и лучших материальных условий жизни для трудящихся масс. Другими словами, дело идет о диктатуре пролетариата»[578].

Он объяснил причины выдвижения этого лозунга прежде всего тем, что в Китае произошла перегруппировка классовых сил. С его точки зрения, развязывание «белого террора» в Ухане ознаменовало переход в лагерь контрреволюции уже не только крупных и средних буржуа, но и «верхних слоев мелкой буржуазии» города и деревни. От общетеоретических рассуждений он воздержался, рассчитывая на то, что предложенный им документ будет послан в Политбюро или Исполком Коминтерна за коллективной подписью лидеров оппозиции. Он лишь подчеркнул, что «лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, если бы он был выдвинут, скажем, в начале Северного похода, в связи с лозунгом Советов и вооружения рабочих и крестьян, сыграл бы гигантскую роль в развитии китайской революции, обеспечил бы совершенно другой ход ее».

Однако, добавил он, «своевременно не примененный» ленинский лозунг не может быть механически перенесен в новые условия, ибо «после опыта с Гоминьданом вообще и с левым Гоминьданом в отдельности исторически запоздалый лозунг станет орудием сил, действующих против революции»[579]. Не связывал Троцкий провозглашение курса на борьбу за пролетарскую диктатуру в Китае и с вопросом о том, победила ли буржуазная революция в этой стране: ответить на этот вопрос он до поры до времени точно не мог.

Через несколько дней после отправки Зиновьеву рассмотренного наброска Троцкий развил данные мысли в специальной статье «Старые ошибки на новом этапе»[580], которую также направил Зиновьеву. Ее же он собирался послать в редакцию журнала «Большевик» или в Политбюро[581].

Но его точка зрения не получила поддержки в кругах оппозиции. Ни Зиновьев, ни Радек, ни многие другие не смогли отказаться от ленинского подхода. Вновь Троцкий был вынужден пойти на уступки ради сохранения антисталинского блока. Вопрос о лозунге диктатуры пролетариата в Китае он больше не поднимал вплоть до распада объединенной оппозиции. Этот лозунг не был включен ни в один из оппозиционных материалов осени 1927 г. Не вошел он и в так называемое «Заявление 13-ти» — «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б)». В соответствующем разделе этого документа был зафиксирован зиновьевский тезис, гласивший: «Учение Ленина о том, что буржуазно-демократическая революция может быть доведена до конца лишь союзом рабочего класса и крестьянства (под руководством первого) против буржуазии, не только применимо к Китаю и к аналогичным колониальным и полуколониальным странам, но именно и указывает единственный путь к победе в этих странах»[582]. Этот тезис был заимствован из зиновьевской статьи «Наше международное положение и опасность войны», написанной еще в конце июля 1927 г. и в целом не имевшей отношения к Китаю.

Оппозиционеры продолжали критиковать сталинскую линию в Китае, одновременно углубляя борьбу против сталинистов в вопросах, касавшихся внутриполитического развития СССР и положения в ВКП(б). Однако с яркими и гневными выступлениями они по-прежнему обращались главным образом к тому самому аппарату, который неудержимо бюрократизировался. Поведение Троцкого и его товарищей лишь озлобляло функционеров, которые осенью 1927 г. стали ужесточать репрессии в отношении их. 24 сентября Политический секретариат ИККИ принял решение о вынесении вопроса о «продолжении фракционной деятельности» Троцким и Вуйовичем на объединенное заседание Президиума ИККИ и Интернациональной контрольной комиссии[583]. 27 сентября на этом заседании Троцкий и Вуйович были единогласно исключены из состава Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала[584]. Примерно через месяц, на октябрьском (1927 г.) объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), Троцкого и Зиновьева исключили из Центрального комитета партии; было также решено передать все данные об их «раскольнической деятельности» на рассмотрение XV съезда ВКП(б)[585].

Сталинисты не останавливались и перед организацией заведомых провокаций. Одной из наиболее крупных таких провокаций и, как явствует из архивных документов, заранее спланированной и подготовленной, явилось инспирирование сталинскими сторонниками серии уличных столкновений с членами оппозиции во время праздничной демонстрации, посвященной 10-летней годовщине Октябрьской революции[586].

Вся вина за события 7 ноября 1927 г. была возложена на лидеров оппозиции. Через неделю после этих событий и всего за две недели до XV съезда постановлением Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии Троцкий и Зиновьев были исключены из рядов ВКП(б).

Вслед за этим троцкистско-зиновьевский блок дал трещину. Зиновьев и Каменев стали склоняться к мысли о капитуляции перед Сталиным. Окончательный раскол произошел во время работы XV съезда, проходившего со 2 по 19 декабря 1927 г. Вскоре после того, как съезд единогласно одобрил резолюцию по отчету Центрального комитета, констатировавшую принадлежность к оппозиционной фракции и пропаганду ее взглядов несовместимыми с пребыванием в рядах большевистской партии, группа зиновьевцев (Каменев, Бакаев, Авдеев и Евдокимов) и группа троцкистов (Муралов, Раковский, Радек) независимо друг от друга 10 декабря направили в адрес Орджоникидзе как председателя специальной комиссии съезда по вопросу о деятельности оппозиции заявления, в которых по-разному отнеслись к соответствующему съездовскому решению. Зиновьевцы заявили о безоговорочном подчинении; троцкисты не согласились с пунктом о запрещении пропаганды взглядов[587]. Съезд, однако, не стал вдаваться в детали и, утвердив ранее принятое решение об исключении Троцкого и Зиновьева, 18 декабря одобрил еще одну резолюцию, исключавшую из партии и других активных участников оппозиции[588]. 19 декабря зиновьевцы (23 человека) обратились в Президиум съезда с заявлением об «идейном и организационном разоружении»[589].

Объединенная оппозиция в большевистской партии перестала существовать. Ее борьба против сталинского большинства по вопросам китайской революции окончилась поражением. Некапитулировавшие троцкисты, в начале 1928 г. депортированные в отдаленные районы Советского Союза, продолжали какое-то время дискутировать китайскую проблематику. Будучи первоначально выслан в Среднюю Азию, а затем в феврале 1929 г. насильно выдворен в Турцию, Троцкий оставался одним из наиболее активных участников этой дискуссии. Он не прекращал анализировать китайскую революцию, придя в итоге в ряду оригинальных идей, которые, однако, не были восприняты подавляющим большинством российских оппозиционеров. После поражения объединенной оппозиции его идеи не пользовались никаким влиянием и в большевистской партии. Только небольшая группа его ближайших соратников, в том числе члены китайской левой оппозиции, полностью поддержали его точку зрения.