Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

Глава 3 Ленинская теория единого фронта

Распространение большевистской теории за восточными пределами Советской России вскоре натолкнулось на серьезные препятствия. Помимо узких групп левых радикалов никто на Востоке, казалось, не стремился встать под большевистские знамена. Большинство интеллигенции придерживалось националистических взглядов. Идеи национализма в отличие от абстрактного интернационализма легче воспринимались массами. Тактика «чистого» большевизма, нацеленного на подготовку перманентной революции, вряд ли в таких условиях могла быть успешной. Это поставило перед российскими коммунистами вопрос о приспособлении их теории к конкретным условиям тех стран которые были еще более, чем Россия, отсталыми в промышленном отношении, да к тому же находились в колониальной и полуколониальной зависимости. Первым, кто осознал это, был Ленин. И он же определил новую перспективу. «Задача заключается в том, — подчеркнул он уже в конце ноября 1919 г., — чтобы пробудить революционную активность к самодеятельности и организации трудящихся масс, независимо оттого, на каком уровне они стоят, перевести истинное коммунистическое учение, которое предназначено для коммунистов более передовых стран, на язык каждого народа»[100].

Данное обстоятельство заставило лидеров большевиков внести определенные коррективы и в свое понимание мировой социалистической революции. Они начали теперь воспринимать ее не только и не столько как борьбу «революционных пролетариев в каждой стране против своей буржуазии», но и как борьбу «всех угнетенных империалистами колоний и стран, всех зависимых стран против международного империализма»[101]. Сказанное имеет прямое отношение к тем принципам, которые определили новую коминтерновскую политику в Китае. В ее основу была положена особая теория антиколониальных революций, к формированию которой Коммунистический Интернационал вплотную приступил летом 1920 г., накануне своего II конгресса.

В этой теории получили развитие ленинские взгляды по национальному и колониальному вопросам, выкристаллизовавшиеся накануне и в период первой мировой войны, а также его дофевральские (1917 г.) представления о возможности установления в отставшей стране революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Существо концепции сводится к следующему: социальное освобождение трудящихся масс отсталых в промышленном отношении колониальных и полуколониальных стран Востока, основную часть населения которых составляет полупатриархальное и патриархальное крестьянство, немыслимо без предварительного свержения господства в этих странах иностранного империализма. Вследствие этого революции на Востоке, в том числе в Китае, являются не социалистическими, а национальными по своему характеру. В ходе этих революций местные коммунисты, вдумчиво относясь к национальным устремлениям широких масс (без чего вообще невозможно превращение коммунистических организаций восточных стран в настоящие партии) обязаны временно, то есть в тактических целях, поддерживать буржуазные освободительные движения колониальных и зависимых наций. При этом, разумеется, они преследуют собственные тактические цели и должны оказывать поддержку буржуазной демократии лишь в том случае, если ее представители являются действительно национальными революционерами, которые не препятствуют коммунистам в воспитании и организации в наиболее революционном (фактически коммунистическом) духе крестьянства и широких масс эксплуатируемых, в поддержке их борьбы против помещиков и всяких проявлений феодализма, а также в безусловном сохранении самостоятельности пролетарского движения даже в зачаточной его форме. Если же буржуазные демократы чинят коммунистам препятствия в укреплении их организаций и в осознании их особых задач, задач борьбы с буржуазно-демократическими движениями внутри их наций, то в этом случае коммунисты обязаны бороться против реформистской буржуазии.

Национальные революции в странах Востока, согласно этой концепции, выступали как часть мировой пролетарской революции. Тем самым они фактически рассматривались как революции нового типа. Ленин специально предупреждал против националистического, искусственного противопоставления национально-освободительного движения другим потокам мирового революционного процесса. В революционном движении коммунисты должны были взять на себя роль руководителей, стараясь посредством пропаганды идеи крестьянских советов, советов эксплуатируемых придавать революции как можно более демократический характер; там же, где только позволяли условия, они должны были немедленно делать попытки к созданию советов трудящегося народа. «Вполне понятно, что крестьяне, находящиеся в полуфеодальной зависимости, отлично могут усвоить идею советской организации и применить ее на деле, — подчеркивал Ленин. — …Идея советской организации проста и может быть применяема не только к пролетарским, но и крестьянским феодальным и полуфеодальным отношениям»[102].

В соответствии с этой концепцией победа антиколониальных революций в странах Востока была невозможна без союза революционных движений с советскими республиками развитых стран. Этот союз являлся непременным условием перевода восточных стран на некий «некапиталистический» путь развития, который, по логике Ленина, в перспективе должен был привести к социализму; именно этот путь, а не буржуазная демократия составлял цель пролетариата, то есть соответствующих коммунистических партий, в национально-революционном движении, что, однако, не свидетельствовало о невозможности буржуазно-демократической перспективы национальной революции. Ленин лишь обращал внимание на то, что капиталистическая стадия развития народного хозяйства отсталых в экономическом отношении стран была не предопределена.

Данная концепция нашла выражение в первую очередь в документах и материалах по национальному и колониальному вопросам, представленных Лениным на II конгресс Коминтерна: в «Первоначальном наброске тезисов по национальному и колониальному вопросам», речи в соответствующей комиссии и докладе от имени этой комиссии на пленарном заседании конгресса, а также в правке проекта «Дополнительных тезисов», подготовленных индийским коммунистом М. Н. Роем, и некоторых других работах[103].

В результате одновременного обсуждения на двух пленарных заседаниях конгресса 26 и 28 июля частично отредактированного комиссией «Первоначального наброска тезисов…» и коренным образом переработанного материала Роя оба документа были официально приняты. Причем первый из них, получивший название «Тезисы по национальному и колониальному вопросам», был принят 28 июля[104], а второй, по некоторым данным, — на день позже[105].

Названные документы были затем, по-видимому, объединены в одну резолюцию. По крайней мере, к такому выводу приводит анализ формы их официальных публикаций, осуществленных ИККИ на русском, немецком, английском и французском языках в 20-е гг.: в соответствующих сборниках и журналах тех лет они публикуются как единая резолюция, состоящая из двух частей. Вместе с тем из этих двух документов наиболее точно концепцию Ленина выражает первый. Что же касается «Дополнительных тезисов», то в них, наряду с положениями, внесенными Лениным, а также комиссией при редактировании и исправлении проекта (прежде всего утверждением возможности «некапиталистического» пути развития), все же присутствуют некоторые установки, которые в целом отражают, хотя и не вполне четко, систему теоретических построений Роя.

Последний сформулировал свои взгляды накануне II конгресса и во время работы соответствующей комиссии следующим образом: в Индии, Китае и некоторых других колониальных и полуколониальных странах господствующими отношениями являются капиталистические, масса эксплуатируемого населения не заражена и не может быть заражена буржуазным национализмом, а буржуазия не играет революционной роли. В силу этого необходимо отказаться от поддержки буржуазно-демократических движений в этих странах и провозгласить курс на социалистическую революцию, которая попутно решит и общенациональные демократические задачи. При этом Рой преувеличивал значение революционного процесса на Востоке для судеб мировой революции, утверждая, что судьба Запада зависит исключительно от степени развития и силы революционного движения в восточных странах. Он выступал за форсированное создание в колониях и полуколониях пролетарских, коммунистических партий, от которых требовал сразу же перейти к бескомпромиссной борьбе с буржуазией за гегемонию в революции[106].

Легко заметить, насколько данные представления были близки, а в ряде существенных моментов идентичны идейным позициям первых участников коммунистического движения в Китае. Данное обстоятельство обусловливалось общностью социальной и психологической обстановки, в которой формировались революционные взгляды радикальной части индийской и китайской интеллигенции, мучительно искавшей кратчайший путь к идеалам добра и справедливости, утвержденным, казалось, Октябрьской революцией в России. Политические взгляды Роя, по сути дела, представляли собой послефевральский (1917 г.) большевизме восточной спецификой.

Как показал Персиц, проанализировавший один из русских переводов (издание 1934 г.) «Дополнительных тезисов», в оригинале написанных по-английски, этот документ и после ленинской правки в большой степени исходит из утверждения о господстве в отдельных колониальных и полуколониальных странах капиталистических отношений. В документе сохраняются исходные элементы роевской идеи о приоритете революционного движения на Востоке над освободительной борьбой пролетариата стран Запада, не так явно, как в изначальном проекте, но все же обосновывается отказ от сотрудничества с национальной буржуазией, а также декларируется необходимость ускоренного формирования на Востоке коммунистических партий и осуществления социалистической революции[107]. Тщательный анализ «Дополнительных тезисов», кроме того, показывает, что в этом документе содержится также положение о том, что национальное освобождение вообще не является революционным событием. В шестом и седьмом тезисах декларируется, что свержение иностранного капитала (или господства иностранного капитализма) будет лишь первым шагом «к революции в колониях»[108].

Ленин пошел на компромисс с Роем по тактическим причинам, поскольку считал необходимым укрепление идейного единства с молодыми революционерами Востока. Скорее всего он сделал это, исходя из убеждения в том, что ультра-левацкие представления последних могли быть откорректированы только в ходе длительной идейно-теоретической и практической революционной деятельности самими носителями этих воззрений[109].

Приспособление ленинской теории антиколониальных революций к специфическим условиям Китая нашло выражение в первую очередь в образовании единого антиимпериалистического фронта КПК и руководимого Сунь Ятсеном Гоминьдана посредством индивидуального вступления коммунистов в эту партию при безусловном сохранении их политической самостоятельности. Внутри Гоминьдана коммунисты должны были тесно сотрудничать с Сунь Ятсеном и его соратниками в целях подготовки и осуществления антиимпериалистической революции. Принимая соответствующее решение, Коминтерн учитывал слабость и малочисленность китайской коммунистической группы и те перспективы, которые открывало перед ней вступление в Гоминьдан: возможности легальной работы на контролировавшейся гоминьдановцами территории, использование гоминьдановских каналов для расширения собственных связей с массами и пр.

Идея сотрудничества с Сунь Ятсеном стала разрабатываться российскими коммунистами незадолго до II конгресса Коммунистического Интернационала, хотя первый официальный обмен приветствиями имел место раньше — в 1918 г.[110] По сведениям китайского историка Цзян Ихуа, в апреле 1920 г. «представитель правительства Советской России Лубо [русский оригинал фамилии не установлен] приехал с письмом, лично написанным Лениным, в Чжанчжоу (провинция Фуцзянь) и встретился там с главкомом гуандунской армии Чэнь Цзюнмином»[111]. В этой встрече приняли участие ближайшие соратники Сунь Ятсена — Ляо Чжун кай и Чжу Чжисинь. Последний подготовил для Чэнь Цзюнмина проект ответного письма Ленину. «Лубо» познакомил своих собеседников с обстановкой в Советской России, разъяснил существо внешней политики Советской власти, горячо приветствовал развитие революции в Китае и выразил готовность РСФСР оказать помощь Китаю в завершении национальной революции. Ляо Чжункай и Чжу Чжисинь доложили об этой встрече Сунь Ятсену. Под их влиянием издававшиеся в Фуцзяни двухнедельный журнал «Минсин» («Фуцзяньская звезда») и ежедневная газета «Минсин жибао» стали уделять больше внимания внутренней и внешней политике большевистской партии и Советской России[112].

Летом 1920 г. Сунь Ятсен, находясь в Шанхае, встретился с бывшим генералом царской армии А. С. Потаповым, застигнутым в Китае Октябрьской революцией и собиравшимся вернуться на родину. Предполагая, очевидно, что последний будет принят руководящими деятелями РКП(б), Сунь Ятсен просил его по приезде в Россию передать привет Ленину. «От письменных обращений к советскому правительству [он] воздержался, — писал, уже находясь в Москве, Потапов, — из опасений, им предсказанных и подтвердившихся произведенным у меня обыском представителями держав Антанты»[113]. Несколько позже, в том же году Сунь Ятсен при посредничестве Чэнь Дусю встретился в Шанхае с советским коммунистом Г. Н. Войтинским, посланным в Китай Владивостокским отделением Дальбюро РКП(б) по согласованию с ИККИ для установления регулярных связей с прогрессивными деятелями китайской общественности. Как вспоминал Войтинский, в ходе беседы речь шла о возможности установления регулярной связи с правительством РСФСР для того, чтобы «соединить борьбу Южного Китая с борьбой далекого Советского государства». Сунь Ятсен выразил желание поддерживать постоянный контакт с правительством РСФСР[114].

Несколько бесед провел Войтинский с редакторами издававшегося в Шанхае гоминьдановского журнала «Синци пинлунь» («Воскресное обозрение») Дай Цзитао, Шэнь Динъи и Ли Ханьцзюнем. О содержании этих бесед сотрудники журнала проинформировали Ляо Чжункая и Чжу Чжисиня, находившихся в Чжанчжоу, а те, в свою очередь, — Сунь Ятсена. Все более проникаясь решимостью установить теснейшие связи с Советской Россией, последний специально пригласил в то время преподавателя русского языка для Ляо Чжункая и Чжу Чжисиня в надежде, что они в ближайшем будущем смогут отправиться в Страну Советов для ознакомления с ее опытом[115].

31 октября 1920 г. нарком по иностранным делам РСФСР Чичерин направил Сунь Ятсену письмо, которое тот получил только 14 июня 1921 г., то есть уже после его вступления 5 мая 1921 г. в должность чрезвычайного президента правительства Южного Китая. В ответ Сунь Ятсен писал Чичерину 28 августа 1921 г.: «Я хотел бы вступить в личный контакт с Вами и другими друзьями в Москве. Я чрезвычайно заинтересован вашим делом, в особенности организацией ваших Советов, вашей армии и образования. Я хотел бы знать, что Вы и другие может сообщить мне об этих вещах, в особенности об образовании. Подобно Москве, я хотел бы заложить основы Китайской Республики глубоко в умы молодого поколения — тружеников завтрашнего дня»[116].

В конце декабря 1921 г. в Гуйлине (провинция Гуаней) с помощью Ли Дачжао и другого активного деятеля коммунистического движения в Китае Чжан Тайлэя, а также гоминьданов ца Чжан Цзи[117] были организованы встречи Сунь Ятсена с представителем Коминтерна Г. Снефлитом (Г. Марингом)[118]. В ходе бесед которые переводил Чжан Тайлэй, речь, в частности, шла о возможности установления союза Гоминьдана с Советской Россией. Помимо этого, Маринг выдвинул предложения об ориентации Гоминьдана на поддержку народных масс, о создании школы по подготовке военных кадров китайской революции, а также об организации в Китае сильной политической партии, которая бы объединила представителей различных слоев общества. Он выступил перед офицерами войск, лояльных Сунь Ятсену, с докладом о Советской России. Сунь Ятсен с большим вниманием отнесся к предложениям Маринга.

После возвращения последнего в Гуанчжоу с ним вел длительные беседы Ляо Чжункай. Были детально обсуждены методы пропаганды и организационной работы Гоминьдана, а также вопрос о враждебном отношении английских империалистов в Сянгане к правительству Южного Китая. Маринг и Ляо Чжункай также обратили внимание на ненадежность Чэнь Цзюнмина, считая неизбежным переход последнего в лагерь противников Сунь Ятсена.

Поездка на юг и беседы с Сунь Ятсеном и другими гоминьдановскими руководителями, а также с Чэнь Цзюнмином, знакомство с достижениями гоминьдановцев в организации рабочего движения укрепили решимость Маринга максимально способствовать тому, чтобы лидеры КПК отказались «от своего одностороннего положения по отношению к Гоминьдану». Более того, именно Маринг пришел к глысли о том, что китайским коммунистам следует войти в суньятсеновскую партию для того, чтобы «развить политическую деятельность внутри Гоминьдана». Таким путем, считал он, КПК будет легче связаться с рабочими и солдатами Южного Китая, где власть находилась в руках сторонников Сунь Ятсена. Разумеется, подчеркивал Маринг, КПК не должна была «отказаться от своей самостоятельности. Наоборот, товарищи должны [были] вместе обсудить, какой тактики держаться внутри Гоминьдана… Виды на пропаганду этих маленьких групп [коммунистов], пока они организационно не соединятся с Гоминьданом, — заключал он, — очень печальны»[119].

Его предложение было встречено руководством компартии резко отрицательно. Позицию лидеров КПК разделили парторганизации Гуандуна, Шанхая, Пекина, Чанша и Хубэя, то есть подавляющее большинство китайских коммунистов, по-прежнему отвергавшее любые формы взаимодействия с Гоминьданом[120]. Вместе с тем инициатива Маринга получила одобрение Сунь Ятсена, а также ряда других руководящих деятелей Гоминьдана, которые заверили представителя Коминтерна, что не будут препятствовать коммунистической пропаганде внутри своей партии. К межпартийному же сотрудничеству Гоминьдана и КПК Сунь Ятсен относился пессимистически[121].

С этим предложением Маринг выехал в Москву, где 11 июля 1922 г. представил отчет Исполкому Коммунистического Интернационала. Предложение Маринга об индивидуальном вступлении коммунистов в Гоминьдан было, хотя и не сразу, одобрено Коминтерном. Для принятия окончательного решения ИККИ, судя по архивным материалам, потребовалось более двух недель: еще в направленном в ЦИК КПК[122] после ознакомления с отчетом Маринга, в июле 1922 г., письме ИККИ никаких указаний на этот счет не было. Вместе с тем уже по тону письма видно, что руководители Коминтерна проявляли повышенную заинтересованность в установлении тесного взаимодействия коммунистов и гоминьдановцев. В нем, в частности, декларировалось: «В политических выступлениях против иностранных капиталистических держав партия должна действовать сообща с революционным национальным движением… В Гуандуне существуют благоприятные условия для нашей работы, где, во-первых, национальное движение шире и успешнее всего развито и организации молодежи и рабочих имеют величайшее значение. Кроме всего, партия может там работать легально и использовать возможности Гуандунской провинции. Мы предлагаем сейчас же перенести ЦК в Кантон [Гуанчжоу]»[123].

В конце июля 1922 г. ИККИ наконец подготовил специальную инструкцию, в которой Исполком Коминтерна впервые сформулировал идею вступления КПК в Гоминьдан. Она была написана секретарем ИККИ К. Б. Радеком и вручена Марингу в качестве руководства для дальнейшей работы на посту представителя Коминтерна в Южном Китае[124]. Исполком Коминтерна при этом подчеркивал, что Коммунистическая партия Китая должна сохранять внутри Гоминьдана полную независимость и находиться в нем только до тех пор, пока не превратится в массовую политическую организацию. Последнее же, как полагали в Коминтерне, станет возможным по мере углубления «пропасти между пролетарскими, буржуазными и мелкобуржуазными элементами»[125].

Дальнейший вклад в разработку концепции китайской революции внес IV конгресс Коминтерна, состоявшийся в ноябре–декабре 1922 г. Этот конгресс принял «Общие тезисы по восточному вопросу», в которых на основе опыта, накопленного международным коммунистическим движением за два с половиной года, истекшие со времени проведения II конгресса Коммунистического Интернационала, а также с учетом определенных экономических и общественно-политических изменений, происходивших как в метрополиях, так и в зависимых странах, были конкретизированы основные положения ленинской тактики антиколониальных революций. В «Общих тезисах» декларируется: за последнее время в движущих силах и руководящем составе освободительного движения восточных стран, носящего по-прежнему преимущественно национально-освободительный характер, произошли определенные перемены — политическую активность начали проявлять рабочие и крестьяне, а в руководстве, которое все же в основном осталось в руках национальной буржуазии и (в особо отсталых в социально-экономическом отношении странах) в руках революционно настроенных представителей феодальных верхов, появились новые, более радикальные элементы. Это стимулирует усиление антиимпериалистической революции, объективные задачи которой выходят за рамки буржуазной демократии уже потому, что решительная победа ее несовместима с господством мирового империализма. Сдвиги в «социальном базисе» движения, однако, отнюдь не свидетельствуют о коренном изменении общественной структуры отсталых стран: капитализм в колониях возникает и развивается из феодализма «в ублюдочных, половинчатых и промежуточных формах» при преобладании прежде всего торгового капитала, промышленность же формируется слабо, фабрики и заводы разбросаны по отдельным районам и не в состоянии поглотить избыток сельского населения. Фабрично-заводской пролетариат, даже его основное ядро, находится в переходном состоянии: на полпути от мелкой цеховой мастерской к крупнокапиталистической фабрике. И хотя сами отсталые страны отличаются по уровню социально-экономического развития, однако эти различия отражают лишь разные ступени перехода от феодальных и феодально-патриархальных отношений к капитализму.

В документе далее говорится о том, что в условиях длительной и затяжной борьбы с мировым империализмом, перспективы которой открываются перед освободительным движением и требуют мобилизации всех революционных элементов, коммунисты Востока должны не просто сотрудничать со всеми национально-революционными силами, в том числе с национальной буржуазией, а создавать с ними антиимпериалистический фронт. В рамках единого фронта они обязаны, безусловно сохраняя самостоятельность, бороться за достижение полного национального освобождения и одновременно организовывать рабочие и крестьянские массы на выступления за их непосредственные классовые интересы, используя все противоречия в националистическом буржуазно-демократическом лагере. Наряду с этим коммунисты Востока должны готовить местный промышленный пролетариат к роли политического вождя национальной революции, полностью отдавая себе отчет в том, что гегемония последнего может быть достигнута лишь в результате борьбы с империалистической эксплуатацией и правящими классами внутри своих стран, по мере того как колониальный пролетариат будет крепнуть социально и политически и расширять свое влияние на «смежные с ним общественные слои», прежде всего крестьянство.

Окончательная победа национально-освободительных революций на колониальной периферии империализма находится в прямой зависимости от того, насколько тому или иному национальному движению удастся вовлечь в свое русло широкие трудовые массы, порвав всякую связь с реакционно-феодальными элементами и воплотив в своей программе социальные требования этих масс. Важнейшим условием победоносного завершения революций и перехода отсталых стран на «некапиталистический» путь развития является тесный союз трудящихся масс Востока с победившим пролетариатом передовых государств[126].

Проект «Общих тезисов по восточному вопросу», принятый на IV конгрессе в качестве итоговой резолюции, начал разрабатываться в Исполкоме Коминтерна еще в конце октября 1922 г.[127]. В его подготовке принял участие ряд работников Коминтерна, в том числе Рой. Последний в ходе обсуждения проекта на совещании группы делегатов конгресса 28 октября вновь активно пропагандировал ультрарадикальные взгляды[128], а 22 ноября представил свою точку зрения в относительно систематизированном виде в докладе на заседании самого конгресса[129]. Отправным положением в его рассуждениях явилось утверждение о разработке II конгрессом лишь общих принципов тактики в борьбе за национальное освобождение в колониях и полуколониях. В дни работы II конгресса, подчеркивал Рой, «лишь немногие понимали, что широкое понятие „колониальные и полуколониальные страны“ охватывало различные народы и различные области, обнимавшие в своих границах все виды социального развития, все виды политической и промышленной отсталости. Мы установили, что только потому, что они политически, экономически и социально отстали, они могут быть все связаны в одну группу, в одну общую проблему. Но это был ошибочный взгляд»[130]. Делая затем особый акцент на известном изменении общественно-политической обстановки в мире за истекшее со II конгресса время, Рой затем констатировал обозначившееся, по его мнению, разделение всех восточных стран «на три категории». К первой он относил государства, якобы «приближающиеся к стадии наиболее высокоразвитого капитализма» (империализма?); ко второй — «страны, в которых капиталистическое развитие находится еще на более низком уровне и в которых феодализм еще является основой общественного строя»; к третьей — те территории, где «общественный строй основан на патриархальном феодализме»[131] (то есть господствуют дофеодальные отношения).

Как видно, докладчик существенно завышал уровень развития части отсталых восточных стран, явно преследуя цель построить далеко идущие выводы о необходимости изменения тактики Коминтерна. Однако последнее заключение он на IV конгрессе делать не стал, ограничившись следующей декларацией: «Поскольку социальный строй каждой из этих [восточных] стран различен, постольку разнообразен и характер их революционного движения. В зависимости от различия социального строя этих стран должны быть также различны наша программа и тактика»[132]. Рой, очевидно, опасался излишней детализации, которая особенно заметно контрастировала бы с ленинской трактовкой существа вопроса. Более того, далее Рой, противореча себе, исходил из непреложного факта, что революционный процесс на Востоке по-прежнему носит национальный характер. При этом он продолжал, хотя и не так откровенно, как раньше, выпячивать значение этого процесса для дела мировой революции[133]. В то же время он, по существу, отрицал революционные возможности национальной буржуазии восточных стран, заявляя, что «промышленное развитие буржуазии нуждается в мире и порядке, установленном в большинстве стран Востока империалистами»[134]. Согласно его утверждению, буржуазия (особенно та ее часть, которая «вложила крупные капиталы в промышленность») уже переметнулась на сторону колонизаторов. Это вместе с тем не означало, что она не могла выступить против иностранного империализма в будущем: по словам Роя, «временный компромисс туземной и империалистической буржуазии не может быть длительным. Он заключает в себе зародыш будущего конфликта», хотя и в этом конфликте буржуазия будет опять-таки недалека от компромиссов, ибо не ведет «классовой войны».

Большое внимание в докладе было уделено вопросам формирования на Востоке коммунистических партий. Рой продолжал настаивать на необходимости ускоренного создания Коминтерном коммунистических партий во всех без исключения странах Востока вне зависимости от уровня их общественно-экономического развития. Он даже ошибочно полагал, что в большинстве восточных стран к концу 1922 г. уже функционировали настоящие коммунистические группы. Последние он, правда, именовал «ячейками», однако явно преувеличивал их политическую зрелость, рассматривая в отличие от буржуазно-демократических организаций как «политические партии масс»[135].

Роевская система взглядов в целом была отвергнута IV конгрессом. Тем не менее отдельные положения его доктрины оказались восприняты многими делегатами. Ведь в начале 20-х гг. Рой являлся одним из влиятельных работников ИККИ, его считали крупным авторитетом в национально-колониальном вопросе. Что же касается других деятелей Коминтерна, в том числе Ленина, то они не обладали достаточным знанием афро-азиатских стран[136]. Рой это, кстати, прекрасно понимал. В докладе на IV конгрессе он специально подчеркивал: «Особые трудности применения программы Интернационала в восточных странах… обусловлены тем… (к сожалению, в этом приходится сознаться), что наши товарищи по Коммунистическому Интернационалу до сих пор очень мало занимались изучением этих [восточных] вопросов»[137]. Из этого напрашивался вывод, что единственным человеком в Коминтерне, кто уделял большое внимание исследованию данных проблем, был докладчик, вследствие чего лишь его точка зрения могла считаться безукоризненной.

Сказанное объясняет то обстоятельство, что в окончательном тексте «Общих тезисов по восточному вопросу» при внимательном анализе можно найти элементы некоторых старых роевских воззрений, наличие которых придает документу неоднозначный характер[138].

Так, «Общие тезисы» явно следуют за Роем, когда в самом же начале утверждают, что «Второй конгресс Коминтерна выработал общее заявление принципов по национальному и колониальному вопросам». Очевидным преувеличением в роевском духе выглядят неоднократно допускаемые в «Общих тезисах» заявления о том, что «почти повсеместно», «почти во всех странах Востока» к концу 1922 г. произошло образование коммунистических, «самостоятельных пролетарско-классовых партий». Далее, явным диссонансом с основным содержанием документа звучит и заимствованное у Роя противопоставление буржуазно-национальных организаций «революционным», под которыми недвусмысленно понимаются только коммунистические группы. Более того, в «Общих тезисах» нашло определенное отражение и представление Роя о приоритете революционного движения на Востоке над борьбой пролетариата стран Запада. Несмотря на то что на одной из страниц документа указывается, что «колониальная революция может победить и отстоять свои завоевания только вместе с пролетарской революцией в передовых странах»[139], в другом месте прямо утверждается, что «колониальное революционное движение» имеет «первостепенное значение… для дела международной пролетарской революции» и что французский империализм, например, «строит все свои расчеты на подавление пролетарской революционной борьбы во Франции и Европе путем использования своих колониальных рабов в качестве боевого резерва контрреволюции»[140].

Взгляды Роя явно отразились на содержании и еще одного важного документа, принятого IV конгрессом, — «Дополнений к тезисам по восточному вопросу», написанных Радеком. Этот документ представляет собой специальную резолюцию конгресса о задачах Коммунистической партии Китая. В отличие от радековской директивы Марингу он выражает скептицизм в отношении революционных потенций китайской национальной буржуазии и Гоминьдана. В документе ничего не говорится о возможности тесного союза между КПК и Гоминьданом, а вместо этого утверждается, что коммунисты должны «посвящать главную часть своего внимания организации рабочих масс, созданию профессиональных союзов и крепкой массовой коммунистической партии». В то же время в резолюции подчеркивается, что КПК следует быть осторожной, оказывая поддержку Сунь Ятсену, чьи военные союзы с ненадежными милитаристами (например, с японским «вассалом» Чжан Цзолинем) играют на руку японскому империализму. «Задача коммунистов в Китае, — указывается в документе, — состоит в том, чтобы действовать в качестве застрельщиков национального объединения Китая на демократической базе… коммунисты должны… выступать как сила, объединяющая демократические элементы, рост которых обеспечивает объединение Китая не путем вооруженной победы одной военной клики над другими, а путем революционной победы народных низов»[141].

Значение этих резко левацких установок нельзя недооценивать, ибо они отражали настроения коммунистической молодежи Востока. Не только ленинские тезисы, принятые на II конгрессе Коминтерна, и радековская инструкция Марингу и КПК, но и роевские «Дополнительные тезисы» и проанализированные выше документы IV конгресса заложили идеологические основы коминтерновской политики в Китае. Эта политика была крайне противоречива с самого начала. Ведь изначальные большевистские представления о революционном движении на Востоке, троцкистские в своей основе, оставались характерными для многих руководящих коммунистов, в том числе в Советской России. Эйфория подготовки мировой революции кружила головы, объективные явления конкретной действительности отступали на задний план или попросту игнорировались. Абсолютной истиной казались слова: «Идти по пути русских». Вот почему распространение ленинской концепции антиколониальной революции в Китае не могло не натолкнуться на сопротивление тех членов КПК, кто, по существу, выступал как апологет «чистого» троцкизма.

Глава 4 Новый курс КПК: от перманентной революции к тактике единого фронта

Китайские сторонники коммунизма обсуждали вопрос о взаимоотношениях с Сунь Ятсеном уже на I съезде партии в июле 1921 г. По словам одного из делегатов, Дун Биу, присутствие на съезде представителя Коминтерна (Маринга) означало, что смысл решений II конгресса Коминтерна по национальному и колониальному вопросам был известен всем делегатам[142]. Маринг, секретарь комиссии II конгресса по национальному и колониальному вопросам, активный участник коммунистического движения в Голландской Индии (Индонезии), имел основательный опыт работы с национал-революционерами. На I съезде КПК он сообщил о своей деятельности на острове Ява[143], которая как раз была связана с налаживанием сотрудничества с националистами.

Вместе с тем, как уже подчеркивалось[144], курс на сближение с национально-революционной демократией Китая не был зафиксирован в решениях I съезда Компартии Китая. Первым сторонникам коммунизма в Китае, подавляющая часть которых еще недостаточно глубоко уяснила общие принципы марксизма, было чрезвычайно трудно осознать необходимость одновременного постижения как теории классовой борьбы пролетариата против буржуазии, так и концепции антиимпериалистического сотрудничества.

В этой связи решающее значение для выработки коммунистами Китая тактики сотрудничества с Гоминьданом имело участие китайской делегации в работе съезда народов Дальнего Востока[145]. Он открылся 21 января 1922 г. в Москве[146], а заключительное заседание состоялось 2 февраля в Петрограде. На съезде присутствовал 131 делегат с решающим и 17 совещательным голосом — главным образом, представители Китая, Кореи, Индии, Японии, Явы и Монголии. В его работе участвовали делегаты народов советского Востока (буряты, калмыки, якуты). Китайская делегация была одной из самых многочисленных: она насчитывала более сорока человек[147]. Среди них по крайней мере 28 человек являлись членами КПК или Социалистического союза молодежи Китая (ССМК, был создан в 1920 г.), еще трое сочувствовали коммунистам. Три человека представляли Гоминьдан, двое являлись анархистами, остальные были вне партий. В делегацию входили представители рабочих, крестьянских, студенческих, женских, учительских и журналистских организаций из различных городов и провинций Китая — Шанхая, Тяньцзиня, Гуанчжоу, Тайюаня, Ханькоу, Ханчжоу, Таншаня, Шаньдуна, Хунани, Аньхуэя, Гуандуна и Чжэцзяна[148]. Членами делегации были участники I съезда КПК Ван Цзиньмэй, Дэн Эньмин, Чжан Готао, Хэ Шухэн,[149] Чэнь Гунбо, коммунисты Гао Цзюньюй, Дэн Пэй, Юй Шудэ и др.[150] К работе на съезде были привлечены молодые китайские коммунисты и члены Социалистического союза молодежи, проходившие обучение в Москве, в Коммунистическом университете трудящихся Востока. В их числе: Жэнь Биши, Ло Инун, Лю Шаоци, Пу Шици, Сяо Цзингуан, Юй Сюсун[151]. На съезде в качестве переводчика присутствовал и Цюй Цюбо, вступивший в КПК в начале февраля 1922 г., накануне закрытия форума. Бывший переводчик Маринга Чжан Тайлэй, ставший к в тому времени секретарем китайской секции Дальневосточного секретариата Коминтерна, являлся, как уже отмечалось, одним из организаторов подготовительной работы по созыву съезда, однако он, по-видимому, присоединился к делегатам не ранее конца января[152].

Съезд сосредоточил свое внимание на вопросах коминтерновской тактики единого фронта в национально-революционном движении. Руководители ИККИ воспользовались ситуацией для того, чтобы как можно глубже внедрить в сознание делегатов идею сотрудничества коммунистов с национал-революционерами. Они подчеркивали, что китайские, корейские и японские коммунисты «являются пока еще маленькой группой» и они должны «не стоять в стороне, не смотреть свысока на тех грешников и мытарей, которые еще не стали коммунистами, но вмешаться в самую гущу, в те десятки миллионов людей, которые борются в Китае, людей, которые борются пока за национальную независимость и раскрепощение»[153].

Беседа Ленина с группой участников съезда, среди которых находились Чжан Готао, Дэн Пай и представитель Гоминьдана Чжан Цюбо, произвела особенно сильное впечатление на китайских делегатов. Ленин поднял вопрос о возможности сотрудничества Гоминьдана и компартии, интересовался мнениями на этот счет Чжан Цюбо и Чжан Готао[154].

В завершение своей работы съезд принял Манифест к народам Дальнего Востока, в котором содержался призыв к объединению всех антиимпериалистических революционных сил[155].

По возвращении в Китай в марте 1922 г. Чжан Готао доложил в Центральное бюро КПК о результатах поездки, заявив, что «большинство руководителей в Москве считают, что китайская революция должна быть направлена против империализма и внутренних милитаристов и реакционеров, которые находятся в сговоре с ним… Китайская революция должна объединить усилия различных групп революционных сил всего Китая. И в результате должно быть установлено сотрудничество между КМТ [ГМД] и КПК. Ленин сам подчеркнул этот момент»[156].

С отчетами и сообщениями о работе съезда выступила в различных организациях КПК и большая часть других китайских коммунистов, участвовавших в его заседаниях[157]. По словам Чжан Готао, большинство «положительно отзывалось… об антиимпериализме»[158].

В результате в сознании лидеров КПК произошел некоторый сдвиг в вопросе об установлении союза с Сунь Ятсеном и его сторонниками. Этому, несомненно, способствовало и расширение масштабов деятельности компартии среди рабочих. Китайские коммунисты на практике убеждались в том, что гуанчжоуское правительство Сунь Ятсена пользовалось поддержкой рабочих южного Китая и что его политику в области рабочего движения можно было «расценить как выражение демократического правления»[159].

Наметившаяся эволюция во взглядах руководящих деятелей компартии сказалась уже на решениях проходившего легально в Гуанчжоу с 5 по 10 мая 1922 г. 1 съезда Социалистического союза молодежи Китая, который призвал пролетариат и все беднейшее крестьянство поддерживать революционную борьбу против империализма и милитаризма, за завоевание национальной независимости и гражданских свобод[160]. Более конкретно идея союза коммунистов с национал-революционерами была выражена в первом заявлении Компартии Китая о текущем моменте (15 июня 1922 г.). Признав, что «из различных политических партий, существующих в настоящее время в Китае, относительно революционной и более или менее демократической группировкой является только Гоминьдан», китайские коммунисты декларировали: «Метод действия, который предлагает Коммунистическая партия Китая, состоит в том, чтобы призвать Гоминьдан и другие революционно-демократические группировки, а также все организации революционных социалистов к созыву совместной конференции для создания объединенного демократического фронта»[161].

Все это не свидетельствовало, однако, о том, что китайские коммунисты быстро восприняли ленинскую концепцию антиимпериалистической революции. Неизжитые сектантские настроения оказывали воздействие на восприятие китайскими коммунистами самой идеи союза КПК и ГМД. Не случайно в заявлении коммунистической партии о текущем моменте говорилось о необходимости образования не «антиимпериалистического или национального, национально-революционного фронта», а «объединенного демократического» (миньчжучжуидэ ляньхэ чжаньсянь). Этот термин, звучащий более радикально, чем выражение «национальный фронт», был тогда впервые употреблен в Китае. Более того, заявление КПК в целом было довольно критичным в отношении Гоминьдана. В нем подчеркивались такие его слабые стороны, как отсутствие внутреннего единства, наличие группировок, склонявшихся к сближению с империализмом, блокирование с северными милитаристами[162], Вскоре после этого заявления, 30 июня, Чэнь Дусю написал Войтинскому о том, что КПК очень надеется, что гоминьдановцы смогут осознать необходимость реорганизации (то есть объединения с КПК и политической радикализации) и «пойдут на время по одному пути с нами»[163]. Такая интерпретация политики единого фронта безусловно являлась оригинальной. Внутриполитическая обстановка в Китае требовала не того, чтобы гоминьдановцы шли вместе с коммунистами по одному с ними пути, а того, чтобы коммунисты установили антиимпериалистический союз с суньятсеновцами. Сунь Ятсен, находившийся в то время в Шанхае, ознакомился с первым заявлением КПК[164].

Наметившийся новый курс Коммунистической партии Китая получил закрепление в документах ее II съезда (июль 1922 г.) Знаменательно, что из двенадцати его делегатов пятеро принимали участие в подготовке или работе съезда народов Дальнего Востока — Ван Цзиньмэй, Гао Цзюньюй, Дэн Эньмин, Чжан Готао и Чжан Тайлэй. Чжан Готао выступил на нем с докладом об этом форуме[165]. Выразив согласие с решениями съезда народов Дальнего Востока, 11 съезд принял специальную закрытую резолюцию об «объединенном демократическом фронте»[166], а также манифест, в которых довольно подробно обосновывалась необходимость создания блока с Гоминьданом и другими национал-революционны-ми организациями[167]. Было подтверждено решение добиваться созыва совместной конференции всех революционных демократических сил Китая. В социальном плане объединенный фронт мыслился как «временный союз» пролетариата и крестьян-бедняков[168] с национальной буржуазией, которая, как признавалось в декларации съезда, была «в состоянии объединить свои силы и выступить против иностранного капитализма и продажного правительства Пекина»[169]. В ряде мест декларации, правда, подчеркивалось, что рабочие и крестьяне-бедняки должны объединиться с мелкой буржуазией, однако скорее всего в последний термин не вкладывался особый социальный смысл. Для авторов декларации понятия «буржуазия» и «мелкая буржуазия» являлись в социальном отношении равнозначными и выражение «мелкая буржуазия» имело лишь чисто количественно-ограничительное значение, что свидетельствовало о незрелости тогдашней марксистской мысли в Китае[170].

Съезд, обойдя молчанием выдвинутое ранее предложение Мариига о вступлении коммунистов в Гоминьдан, высказался фактически за межпартийное сотрудничество КПК и ССМК с Гоминьданом. Эта форма объединенного фронта дополнялась так называемым «Демократическим союзом», иначе — «Союзом движений за народовластие»[171], в который предполагалось вовлечь членов профсоюзов, крестьянских союзов, союзов торговцев, учителей, студентов, политических женских союзов, клубов юристов и издателей в различных городах страны, а также членов парламента, «сочувствующих коммунизму». Последние должны были, по мысли китайских коммунистов, образовать левое крыло в «Демократическом союзе»[172]. Не исключено, что на практике имелось в виду облечь в форму «Демократического союза» само сотрудничество КПК и Гоминьдана. После II съезда коммунисты стали создавать организации «Демократического союза» в отдельных городах и провинциях Китая. Первая из них была образована в Пекине, затем появились организации в Хунани, Хубэе, Шанхае и Гуандуне[173]. Гоминьдановцы, однако, не поддержали эту инициативу.

12 августа 1922 г.[174] в Китай вернулся Маринг. По прибытии в Шанхай, где находился ЦИК КПК, он, по воспоминаниям Чжан Готао, сразу же сообщил руководству компартии: «Коминтерн одобряет идею вступления членов КПК в КМТ [ГМД] и считает, что это новый путь создания объединенного фронта»[175]. Через некоторое время, во второй половине августа, на оз. Сиху в Ханчжоу (провинция Чжэцзян) было проведено специальное расширенное совещание ЦИК КПК по вопросу о формах организации объединенного фронта с Гоминьданом[176]. Помимо членов Центрального исполнительного комитета компартии — Чэнь Дусю, Чжан Готао, Цай Хэсэня, Гао Цзюньюя, Ли Дачжао[177], в совещании приняли участие Маринг и Чжан Тайлэй. Судя по позднейшему признанию Чэнь Дусю, все члены ЦИК, присутствовавшие на совещании, выступили против предложения Маринга. Представитель Коминтерна, доказывавший, что индивидуальное вступление коммунистов в Гоминьдан для установления двухпартийного сотрудничества соответствует ленинской теории колониального вопроса, на первых порах был поддержан одним Чжан Тайлэем[178], который имел опыт работы в Коминтерне и общения с Марингом. Но он не входил в состав ЦИК. Чтобы добиться перелома в ходе дискуссии, Марингу пришлось прибегнуть к авторитету Коммунистического Интернационала, потребовав от лидеров КПК подчинения коминтерновской дисциплине[179]. В итоге участники совещания под давлением Маринга приняли решение, поддержавшее тактику вступления в Гоминьдан. Оно было одобрительно встречено Сунь Ятсеном[180].

Сразу же после совещания на оз. Сиху к активной работе по налаживанию сотрудничества с Гоминьданом приступили Ли Дачжао и еще один активист компартии Линь Боцюй. Последний имел широкие связи в гоминьдановском руководстве. Ли и Линь по указанию ЦИК партии начали переговоры с Сунь Ятсеном. Вспоминая впоследствии об этом периоде своей жизни, Ли Дачжао писал, что обсуждал с Сунь Ятсеном «вопрос о возрождении Гоминьдана в целях возрождения Китая». Иными словами, речь шла о реорганизации суньятсеновской партии и в политическом, и организационном отношениях, в частности — о допущении коммунистов в Гоминьдан. «Помню, как-то раз мы с господином Сунем оживленно обсуждали его план реконструкции государства, — вспоминал далее Ли Дачжао, — прошло несколько часов[181], и вскоре сам господин [Сунь] высказался за союз. Он рекомендовал мне вступить в Гоминьдан»[182]. 25 августа 1922 г. Сунь Ятсен вновь встретился с Марингом, который, в частности, проинформировал его о том, что руководство Коммунистического Интернационала советует коммунистам Китая объединиться с Гоминьданом, и рекомендовал перенести центр тяжести работы на развитие рабочего и крестьянского массового антиимпериалистического движения[183]. Рекомендации Маринга встретили сопротивление правого крыла Гоминьдана, но получили активную поддержку приехавшего к тому времени из Гуанчжоу в Шанхай Ляо Чжункая. В беседе с Марингом Сунь Ятсен приветствовал готовность Советской России оказать ему помощь и высказался за вступление коммунистов в Гоминьдан, чтобы способствовать его реорганизации[184].

Одновременно Сунь Ятсен вступил в переписку с А. А. Иоффе — руководителем прибывшей в Китай в августе 1922 г. дипломатический миссии РСФСР. Эта переписка способствовала постепенному осознанию Сунь Ятсеном принципиального отличия внешней политики Советской России от политики капиталистических держав и тем самым стимулировала налаживание его сотрудничества с КПК.

В начале сентября 1922 г. Сунь Ятсен по рекомендации Чжан Цзи принял в ряды своей партии Чэнь Дусю, Ли Дачжао, Цай Хэсэня и Чжан Тайлэя[185]. 4 сентября в Шанхае состоялось совещание членов центрального аппарата и руководителей провинциальных органов Гоминьдана по вопросу о плане реорганизации партии. В совещании участвовали и коммунисты. Выступивший на нем Ляо Чжункай решительно поддержал позицию Сунь Ятсена относительно установления союза с Советской Россией и КПК и предложение Маринга об активном развертывании пропаганды среди рабочих и крестьян. 6 сентября Сунь Ятсен назначил специальную комиссию из девяти человек для выработки проекта программы и устава Гоминьдана. В нее вошел председатель ЦИК КПК Чэнь Дусю. Одновременно Сунь Ятсен послал Ляо Чжункая в Японию, Ху Ханьминя в Шэньян, Ван Цзинвэя в Тяньцзинь, Чжан Цзи в Пекин для встреч с деятелями Гоминьдана и подготовки к реорганизации партии.

Ляо Чжункай имел также особое поручение: детально обсудить вопрос о военной помощи РСФСР Сунь Ятсену с сопровождавшим Иоффе военным атташе. Переговоры проходили с сентября по ноябрь 1922 г. в Токио. Ляо Чжункай от имени Сунь Ятсена обсудил с советским военным атташе вопросы об усилении военных связей с Советской Россией, а также возможность совместной борьбы с империализмом[186]. В декабре 1922 г. Сунь Ятсен направил для переговоров с Иоффе в Пекин своего представителя Чжан Цзи[187].

Результатом всей этой работы было опубликование Сунь Ятсеном 1 января 1923 г. заявления о реорганизации Гоминьдана. На следующий день в Шанхае было созвано совещание по делам партии и опубликованы партийные программа и устав. В этих документах знаменитые «три народных принципа» Сунь Ятсена получили новую, более радикальную трактовку. Сунь сделал особый упор на антиимпериализм, защиту прав рабочих и демократическое преобразование Китая[188]. В то же время он пригласил коммунистов Чжан Тайлэя, Тань Пиншаня, Линь Боцюя и Чэнь Дусю работать в центральном и местном (гуандунском) аппаратах Гоминьдана.

В январе 1923 г. в Шанхае состоялись переговоры Сунь Ятсена с Иоффе, в результате которых 26 января была опубликована ставшая впоследствии широко известной «Декларация Сунь Ятсена-Иоффе». В этом документе представитель Советского правительства заверил Суня в том, что в борьбе за национальное обновление и полную независимость «Китай пользуется самой широкой симпатией русского народа и может рассчитывать на поддержку России». Обе стороны обнаружили «полное совпадение их взглядов на китайско-русские отношения», подчеркнув, что «в настоящее время коммунистический строй или даже советская система не могут быть введены в Китае» из-за отсутствия необходимых условий[189]. Сближение Сунь Ятсена с Советской Россией продолжалось с нараставшей силой после того, как в феврале 1923 г. он вновь возглавил правительство в Гуанчжоу.

В то же время и в Гоминьдане, и в компартии оставалось немало противников укрепления сотрудничества двух партий. С сектантских позиций выступали, в частности, такие влиятельные гоминьдановские руководители, как Дэн Цзэжу, Сунь Кэ (сын Сунь Ятсена от первого брака), Фэн Цзыю, Ху Ханьминь, Цзоу Лу, Цзюй Чжэн и др. Скептически воспринимало идею вступления в Гоминьдан и большинство коммунистов, в том числе вошедшие в него Чэнь Дусю и Цай Хэсэнь, а также ответственный в ЦИК КПК за организационную работу Чжан Готао. IV съезд КПК (январь 1925 г.) вынужден был констатировать, что вплоть до середины 1923 г. «предложение Коминтерна фактически не было осуществлено»[190]. На отношении гоминьдановцев и коммунистов друг к другу, несомненно, сказывался определенный груз прошлого, когда обе партии часто проявляли откровенную враждебность. Еще летом 1922 г., во время борьбы между Сунь Ятсеном и Чэнь Цзюнмином, компартия в целом, «как это ни странно, оказалась не на стороне Сунь Ятсена», хотя «открыто не поддержала и Чэнь Цзюнмина»[191]. В то же время гуанчжоуская организация КПК поддалась демагогическим заявлениям Чэнь Цзюнмина и высказалась в его поддержку. В отчетном докладе III съезду Компартии Китая (июнь 1923 г.) Чэнь Дусю определил данную позицию «гуанчжоуских товарищей» как «серьезную ошибку»[192]. В этой связи известное сообщение Цай Хэсэня о том, что «перед III съездом [КПК] в корне против вступления в Гоминьдан выступали лишь Чэнь Гунбо, Ли Ханьцюнь, Шэнь Сюаньлу [Шэнь Динъи], Ян Минчжай и часть гуандунских и хубэйских товарищей»[193], вызывает сильные сомнения. По-видимому, Цай, сам довольно сектантски относившийся к проблеме объединения Гоминьдана и КПК, существенно искажал действительность.

Разумеется, большое значение для КПК имело выдвижение и обоснование тактики единого антиимпериалистического фронта IV конгрессом Коминтерна. Делегация китайских коммунистов во главе с Чэнь Дусю принимала непосредственное участие в работе комиссии конгресса по восточному вопросу[194]. Вскоре после возвращения делегации в Китай китайские коммунисты сняли лозунг «демократического фронта». С начала 1923 г. в документах и литературе КПК начала фигурировать формулировка «антиимпериалистический фронт». Наряду с ней стало употребляться выражение «национально-революционный фронт».

Решения IV конгресса были конкретизированы применительно к тактике КПК в специальной резолюции Исполкома Коминтерна по вопросу об отношении Коммунистической партии Китая к Гоминьдану от 12 января 1923 г. Отметив, что организация Сунь Ятсена является «единственной серьезной национально-революционной группировкой в Китае», ИККИ подчеркнул: «…При нынешних условиях целесообразно для членов КПК оставаться внутри партии Гоминьдан». В документе вместе с тем говорилось, что пребывание коммунистов «не должно быть куплено ценой уничтожения специфического политического облика КПК. Партия должна сохранить свою собственную организацию со строго централизованным аппаратом. Важными специфическими задачами КПК должны быть организация и просвещение рабочих масс, создание профессиональных союзов в целях подготовки базиса для сильной массовой коммунистической партии». Одной из главных задач КПК, указывалось далее в резолюции, являлось объединение усилий Гоминьдана и Советской России для совместной борьбы против европейского, американского и японского империализма[195].

Наибольшее значение, однако, имел практический опыт. Значительное влияние на изменение позиции КПК в вопросе о сотрудничестве с суньятсеновцами оказал различный исход руководимой Гоминьданом стачки в Сянгане (январь 1922 г.) и возглавлявшейся коммунистами забастовки на Пекин-Ханькоуской железной дороге (февраль 1923 г.). В первом случае борьба рабочих, носившая антиимпериалистический характер, опиралась на солидарность населения провинции Гуандун, включая национальную буржуазию, и завершилась частичным успехом. Во втором случае железнодорожники, выступив против антирабочих действий милитариста У Пэйфу, не получили поддержки других социальных сил и потерпели поражение. Сравнение этих событий показывало значение единого фронта в борьбе за осуществление выдвинутых II съездом КПК лозунгов: «Долой империалистов!», «Долой милитаристов!».

III съезд состоявшийся в июне 1923 г. в Гуанчжоу, одобрил тактику индивидуального вступления коммунистов в Гоминьдан. В основу принятой им закрытой «Резолюции по вопросу о национальном движении и Гоминьдане» легла январская резолюция ИККИ. В этом документе подчеркивалась необходимость «образовать сильную централизованную партию — штаб национально-революционного движения» и признавалось, что такой парта ей может стать лишь Гоминьдан. Компартия, говорилось в резолюции, не может превратиться в массовую организацию в ближайшем будущем «ввиду того, что рабочий класс не является еще мощной силой… Исходя из этого, ИККИ решил, что компартия должна сотрудничать с Гоминьданом, коммунисты должны вступить в Гоминьдан. ЦИК КПК, также ощутив необходимость этого, твердо следует данному решению. Нынешний Всекитайский съезд тоже принимает это решение».

Съезд обязал коммунистов способствовать распространению организаций Гоминьдана по всему Китаю, с тем чтобы сосредоточить в них все революционные силы страны. В то же время в документе специально выделялся принцип независимости и самостоятельности КПК в объединенном фронте. При этом указывалось на необходимость добиваться привлечения на сторону компартии элементов из различных рабочих организаций и левого крыла Гоминьдана[196]. В резолюции указывалось на необходимость помешать Гоминьдану сконцентрировать все усилия на военных действиях в ущерб политической пропаганде в массах, бороться с тенденцией к соглашательству, характерной для части гоминьдановцев, а также выступать против реформистских течений в рабочем движении. Основные положения этого документа получили отражение в декларации съезда, опубликованной в центральном печатном органе ЦИК компартии журнале «Сяндао чжоукань» (еженедельник «Проводник»)[197].

Принятие резолюции и декларации не обошлось без продолжительной дискуссии. Группа делегатов во главе с Чжан Готао и Цай Хэсэнем резко противодействовала такому решению[198], да и большинство тех, кто голосовал «за», делало это без энтузиазма. В июле 1923 г. ЦИК компартии подготовил второе заявление о текущем моменте, которое 1 августа было опубликовано в журнале «Сяньцюй»[199]. В заявлении содержался призыв к Гоминьдану взять на себя инициативу по созыву Национального собрания из представителей торговых палат, рабочих, крестьянских, студенческих союзов и других профессиональных организаций всей страны. Это собрание должно было сформировать новое правительство, которое стало бы действительно революционной силой, способной выработать подлинную конституцию, объединить страну и избавить ее от власти милитаристов и засилья поддерживавших их иностранных держав[200]. В тогдашних условиях выдвижение идеи созыва Всекитайского Национального собрания являлось преждевременным и не могло оказать и не оказало существенного влияния на развитие политической борьбы; оно лишь продемонстрировало попытку лидеров КПК сманеврировать в рамках единого фронта. Сунь Ятсен не воспринял эту идею. «Письменное предложение Сунь Ятсену, чтобы он поехал в Шанхай и собрал там Национальное собрание, осталось безрезультатным», — говорилось в докладе Центрального бюро, выполнявшего в то время функции Политбюро, первому пленуму ЦИК КПК третьего созыва, состоявшемуся 24–25 ноября 1923 г.[201]

С трудом проводилась в жизнь и резолюция III съезда по вопросу о национальном движении и Гоминьдане. Это признавалось, в частности, в том же докладе с указанием следующих причин: «1) среди [наших] товарищей получили распространение некоторые сомнения [относительно указанной резолюции]; 2) руководители местных отделов Гоминьдана не проявили понимания; 3) между [нашими] товарищами и членами Гоминьдана сохранялись подозрительность и несовпадение политических взглядов; 4) наша партия испытывала экономические трудности». По этим причинам, говорилось в докладе, оказалось невозможным в кратчайший срок осуществить первоначально разработанный ЦИК КПК план распространения партийных организаций Гоминьдана во все важные пункты Северного и Центрального Китая. К тому времени при участии коммунистов гоминьдановская организация была создана только в Пекине. В Тяньцзине, Харбине и Хунани работа по образованию гоминьдановских ячеек еще не была завершена; в Шаньдуне и Сычуани организации Гоминьдана уже были созданы самими гоминьдановцами, и коммунисты добивались решения вопроса о присоединении к ним. В Аньхуэе гоминьдановцы раскололись на две группы, которые не пользовались «доверием общественности». Поэтому коммунистам предстояло создать новую гоминьдановскую организацию[202]. Вскоре после ноябрьского пленума Центральный исполком КПК обо всем этом проинформировал Исполнительный комитет Коминтерна[203].

О трудностях в установлении единого фронта, связанных прежде всего с сопротивлением многих китайских коммунистов идее вступления в Гоминьдан, свидетельствует также письмо Чжан Готао от 16 ноября 1923 г. ответственным работникам Коминтерна Войтинскому и И. М. Мусину относительно разногласий партийного руководства с Марингом[204]. Об этом же говорят и первые письма (за октябрь – ноябрь 1923 г.) в Москву М. М. Бородина, сменившего Маринга на посту представителя Коминтерна в Китае[205]. Как подчеркивалось впоследствии в принятой IV съездом КПК резолюции о национально-революционном движении, сектантские ошибки, характерные для многих китайских коммунистов, в период после III съезда выражались «в предложении продолжать пропаганду движения за пролетарскую революцию и диктатуру пролетариата [как непосредственную цель], выступать против вхождения коммунистов в Гоминьдан и даже против их участия в национальной революции, расценивая это участие как соглашательство с буржуазией, которое может привести к перерождению партии:»[206].

Давая характеристику тогдашним сектантским настроениям в КПК, один из руководящих деятелей китайского коммунистического движения, Цюй Цюбо, отмечал впоследствии в докладе VI съезду Компартии Китая (июнь–июль 1928 г.): «Существовало как будто бы левое течение в наших рядах, которое не желало входить в Гоминьдан, не желало вместе с буржуазией делать национальную революцию. Потом они, эти товарищи, пошли на компромисс с Коминтерном и сочли возможным войти в Гоминьдан, но не все. Промышленные рабочие не должны входить в Гоминьдан… Есть и такое мнение, тоже компромиссное, что на севере рабочие не должны вступать в Гоминьдан, а на юге должны вступать там, где имеются организации Гоминьдана»[207].

Серьезные колебания внутри КПК по вопросу о едином фронте, разумеется, сказывали сьи на политике Сунь Ятсена, сдерживая в известной степени намерения последнего реорганизовать Гоминьдан. В этих условиях особую роль в ускорении процесса создания единого фронта сыграли Коминтерн и СССР.

В марте 1923 г. большевистское руководство приняло решение оказать Сунь Ятсену по его просьбе необходимую помощь. 1 мая 1923 г. Сунь Ятсен был извещен об этом[208]. 16 августа Сунь Ятсен направил в СССР миссию в составе двух гоминьдановцев — Чан Кайши (глава миссии) и Ван Дэнъюня и двух членов КПК — Чжан Тайлэя и Шэнь Динъи. Эта делегация прибыла в Москву 2 сентября и в течение трех месяцев (по 29 ноября) знакомилась со структурой партийных органов, включая ЦК РКП(б), изучала работу советов, посещала воинские части, встречалась с руководящими деятелями Советского Союза[209]. По просьбе китайской делегации и с ее участием Президиум ИККИ выработал в ноябре 1923 г. резолюцию по вопросу о национальном движении в Китае и о Гоминьдане, в которой была дана новая трактовка «трех народных принципов» Сунь Ятсена. Коминтерн предложил Гоминьдану последовательную программу антиимпериалистической, национально-демократической революции, ключевым моментом которой являлся призыв к радикальной аграрной революции и национализации промышленности[210]. После принятия этого документа 28 ноября Президиумом ИККИ он был передан Чан Кайши. Чан доставил его Сунь Ятсену, который по крайней мере формально принял почти все рекомендации Коминтерна за исключением предложений по аграрному вопросу. Резолюция Президиума ИККИ будет им положена в основу второго раздела Манифеста, который получит одобрение I съезда ГМД в январе 1924 г.

В соответствии с ранее высказанной Сунь Ятсеном просьбой летом 1923 г. в Гуанчжоу из СССР была направлена первая группа военных советников. В начале октября того же года в Гуанчжоу по приглашению Суня приехал советский коммунист Бородин, который совместил функции представителя Коминтерна при ЦИК КПК с постом «высокого советника Гоминьдана». Вслед за Бородиным в распоряжение правительства Южного Китая прибыли другие советские политические и военные советники[211]. В беседах с ними Сунь Ятсен живо интересовался опытом партийного, государственного и военного строительства в Советской России, ее позицией в международных вопросах. Незадолго до того Сунь Ятсен вступил в переписку с Караханом, возглавлявшим советское полпредство в Пекине[212]. Посланник СССР старался оказать на Суня влияние, с тем чтобы ускорить реорганизацию Гоминьдана и радикализацию национальной революции.

Все эти усилия в конце концов принесли плоды[213]. В ноябре 1923 г. Сунь Ятсен опубликовал «Манифест о реорганизации Гоминьдана» и проект новой программы партии. 1 декабря он выступил с речью о реорганизации на конференции ГМД в Гуанчжоу. В ней он в качестве цели определил создание мощной массовой партии, опирающейся не только на армию, но и на гражданское население. Он, в частности, заявил: «Сейчас к нам из России прибыл наш хороший друт Бородин. Русская революция началась на шесть лет позднее нашей. Однако русские сумели в ходе одной революции долностью осуществить свои идеи, положение революционного правительства там с каждым днем становится все более прочным. Почему же русские смогли, а мы не можем одержать победу? Они победили потому, что в борьбе принимала участие вся партия, которой помогали войска. Мы должны учиться у России ее методам, ее организации, ее подготовке членов партии, только тогда мы можем надеяться на победу»[214].

Развитие связей между Гоминьданом и СССР и прибытие в Гуанчжоу на помощь Сунь Ятсену советских советников не могло не оказать воздействие на руководство КПК. Ноябрьский (1923 г.) пленум ЦИК КПК фактически осудил «левацкие извращения» политики единого фронта, приняв решение о конкретном участии коммунистов в реорганизации Гоминьдана. В одобренной пленумом резолюции «О плане развития национального движения» подчеркивалось: «Там, где существуют организации Гоминьдана, например, в Гуандуне, Шанхае, Сычуани, Шаньдуне, наши товарищи обязаны в них вступить, оставаясь одновременно в рядах КПК. Где их нет, в особенности в Харбине, Фэнтяне [Шэньяне], Пекине, Тяньцзине, Нанкине, Аньхуэе, Хубэе, Хунани, Чжэцзяне, Фуцзяни, наши товарищи должны их создать»[215]. В резолюции указывалось также на необходимость «выправления политической позиции» Гоминьдана. Под этим подразумевалось прежде всего следующее: добиваться того, чтобы Гоминьдан вел антиимпериалистическую пропаганду и предпринимал соответствующие практические шаги, ни в коем случае не блокировался с милитаристами, а укреплял свои силы путем опоры на различные народные организации. Пленум вменил в обязанность коммунистам и соцсомольцам создание внутри объединенной партии собственных конспиративных организаций, члены которых были обязаны во всех своих заявлениях и практических действиях, носящих политический характер, следовать руководству КПК. Перед коммунистами ставилась задача бороться за то, чтобы «занять центральное положение в Гоминьдане». Но при этом подчеркивалось: «Если для реализации данного курса отсутствуют реальные возможности, то ни в коем случае не следует применять силу»[216].

25 декабря 1923 г. Центральный исполнительный комитет КПК издал за подписями председателя ЦИК Чэнь Дусю и секретаря Ло Чжанлуна «Извещение № 13», в котором вновь обязал всех коммунистов на местах вступать в Гоминьдан и прилагать максимум усилий для активизации работы по его реорганизации, в ходе выборов делегатов на I съезд Гоминьдана стараться обеспечить избрание помимо коммунистов «сравнительно прогрессивных людей». ЦИК КПК подчеркнул необходимость подготовить условия для того, чтобы на самом съезде можно было «исправить старые ошибочные гоминьдановские взгляды»[217]. Специальные эмиссары ЦИК были направлены в местные партийные организации для реализации этих установок. Дэн Чжунся выехал в Пекин, Баодин, Тяньцзинь, Цзинань, а Ли Дачжао — в Хубэй и Хунань. Линь Боцюй же отправился в Гуанчжоу, где возглавил гуандунское издательство «Гэмин пинлунь» («Революционное обозрение») и принял участие в составлении проекта Манифеста I съезда ГМД[218].

I съезд Гоминьдана проходил в Гуанчжоу с 20 по 30 января 1924 г.[219] К тому времени в Гуанчжоу, а также в провинциях Цзянси, Хунань и Хубэй насчитывалось более 11 тыс. членов Гоминьдана; данные по остальным районам страны неизвестны. Гуанчжоуская организация была наиболее многочисленная — 8218 членов. Свыше 2 тыс. человек насчитывала цзянсийская провинциальная организация и по 500 — хунаньская и хубэйская. Более 300 гоминьдановцев работали в Ханькоу[220]. В КПК в то время было всего около 500 человек[221]. Даже если представить, что к I съезду ГМД большинство коммунистов уже вступило в Гоминьдан, что на самом деле не соответствует действительности, КПК в сравнении с Гоминьданом по-прежнему выглядит как небольшая местная ячейка последнего — менее 5 процентов от партии Сунь Ятсена.

Коммунисты вместе с тем были чрезвычайно активны внутри и вне зала заседаний съезда. Среди 198 делегатов только 165 фактически присутствовали на сессиях. Из них 23 человека были членами КПК (почти 14 процентов), в том числе Ван Цзиньмэй, Ли Вэйхань, Ли Дачжао, Ли Лисань, Линь Боцюй, Лю Бочуй, Мао Цзэдун, Сюань Чжунхуа, Ся Си, Тань Пиншань, Хань Линьфу, Цюй Цюбо, Чжан Готао, Чэнь Дусю, Шэнь Динъи, Юань Даши, Юй Шудэ[222]. Наиболее активными были Ли Дачжао, Тань Пиншань и Мао Цзэдун. Коммунисты были представлены во всех органах съезда, о которых имеются сведения.

В целом, если судить по составу президиума и комиссий, соотношение сил между правыми и левыми (включая коммунистов) было примерно равным. Вопрос о членстве коммунистов в Гоминьдане решался в острой борьбе. На банкете в честь делегатов, устроенном в день открытия съезда, правый гоминьдановец Мао Цзуцюань заявил: «Если коммунисты принимают нашу программу, то они должны покинуть свою партию». В комиссии по уставу представитель правого крыла Хэ Шичжэнь предложил запретить членам Гоминьдана состоять в других партиях, но вынужден был снять это предложение под давлением большинства. Наконец, на заседании 28 января в прениях по докладу об уставе выступили активнейшие участники антикоммунистической группировки Фан Жуйлинь и Фэн Цзыю, потребовавшие внести в устав пункт, запрещавший членам других партий пребывание с Гоминьдане. В ответ слово взял Ли Дачжао, который, явно лицемеря, заявил следующее: «Стремясь осуществить дело… национальной революции, нельзя обойтись без национальной революционной партии, которая объединила бы всех и была повсеместно распространена… Мы пришли к выводу, что в нашей стране… только Гоминьдан может стать великой и массовой национальной революционной партией и выполнить задачи освобождения нации, восстановления народовластия, утверждения народного благосостояния. Поэтому несомненно [надо] вступить в эту партию… Мы вступаем в эту партию для того, чтобы внести свой вклад в ее дело и тем самым в дело национальной революции… Мы не только сами стремимся вступить в эту партию, но и желаем, чтобы вся нация в едином порыве присоединилась к ней… То, что мы вступаем в эту партию, свидетельствует о нашем принятии ее программы, а не о том, что мы навязываем ей программу коммунистической партии. Посмотрите на вновь выработанную программу этой партии — в ней нет ни грамма коммунизма»[223]. В то же время Ли Дачжао не скрывал, что в объединенном фронте компартия, будучи секцией Коминтерна, выступает в качестве самостоятельной силы. Но это, по словам оратора, создает даже определенные «преимущества» для ГМД, так как КПК может служить связующим звеном между партией Сунь Ятсена и мировым революционным движением. С Ли Дачжао полемизировал делегат из Тяньцзиня[224], однако в целом правые оказались в меньшинстве. Против их установок выступили многие делегаты, в том числе Ляо Чжункай и Ван Цзинвэй[225]. Ляо Чжункай, в частности, заявил: «Пришло время понять, что только в сотрудничестве с другими революционными партиями мы сможем победоносно свершить революцию»[226].

Особое значение имела позиция Сунь Ятсена. В ходе работы съезда Сунь Ятсен вел линию на действительную перестройку Гоминьдана, стремился использовать опыт Советской России и РКП(б), выступал за принятие коммунистов в Гоминьдан[227]. В результате подавляющее большинство участников съезда проголосовало за вступление коммунистов в Гоминьдан. Десять коммунистов были избраны в ЦИК ГМД, который состоял из 41 человека — 24 членов и 17 кандидатов. Ли Дачжао, Тань Пиншань, Юй Шудэ стали членами ЦИК; Линь Боцюй, Мао Цзэдун, Хань Линьфу, Цюй Цюбо, Чжан Готао, Шэнь Динъи и Юй Фанчжоу — кандидатами.

Образование единого фронта на основе вступления коммунистов в Гоминьдан при сохранении самостоятельности КПК было важнейшим итогом работы I съезда Гоминьдана, принявшего по этому поводу Манифест. Съезд несомненно имел большое влияние на руководство компартии, которое вскоре стало проявлять действительный интерес к организаторской работе внутри ГМД. С одной стороны, коммунистами (и это вполне понятно) двигал мощный заряд энергии, получаемой в результате прогрессировавшего сотрудничества с националистами; с другой — их сознательно наставлял в этом духе (вероятно, по собственной инициативе) Бородин[228]. Лидеры КПК, однако, в своем энтузиазме пошли слишком далеко. В феврале 1924 г. ЦИК КПК одобрил специальную «Резолюцию по национальному движению», признавшую главной задачей членов компартии расширение организации и исправление «политических заблуждений» Гоминьдана, а также укрепление его массовой базы путем вовлечения в него рабочих, крестьян и представителей городских средних слоев. Сама же КПК должна была перейти на нелегальное положение в Гоминьдане, с тем чтобы тайно подготовить захват руководства в нем. Исполком Коминтерна в то время отреагировал на этот «уклон» резко отрицательно, и Восточный отдел приложил усилия к его выправлению. По заданию Коминтерна Войтинский разъяснил руководителям КПК, что работа внутри Гоминьдана есть не самоцель, а средство укрепления компартии и подготовки ее к дальнейшей борьбе за власть в стране вне ГМД и против него[229]. Майский (1924 г.) расширенный пленум ЦИК КПК, подготовленный Войтинским и проходивший при его непосредственном участии, дезавуировал февральскую резолюцию ЦИК[230].

Энтузиазм лидеров КПК, таким образом, был кратковременным. Их увлечение организаторской работой в Гоминьдане продолжалось всего около трех месяцев. Оно не оказало серьезного влияния на партию в целом, и официальное вступление в ГМД не привело к радикальному изменению антигоминьдановских настроений большинства китайских коммунистов. КПК была по-прежнему молода, коммунисты только овладевали тактикой единого фронта. Особенно трудной оставалась для них проблема психологического восприятия политики вступления в Гоминьдан. Подчинившись давлению ИККИ, китайские коммунисты в целом были просто не в состоянии сознательно принять этот курс. Это особенно ясно видно на примере анализа выполненных в первой половине 20-х гг. китайских переводов основных документов Коммунистического Интернационала, определивших тактическую линию КПК.

Речь идет прежде всего о китайских изданиях тезисов II конгресса Коминтерна по национальному и колониальному вопросам. Наиболее ранним из них следует, по-видимому, считать то, которое появилось 15 января 1922 г. в первом номере журнала «Сяньцюй», в то время являвшемся печатным органом Союза социалистической молодежи Пекина. Речь идет о материале, озаглавленном «Принципы, выработанные III Интернационалом по национальному и колониальному вопросам» и подписанном инициалами С. Б. (псевдоним одного из основателей КПК Ли Да, исполнявшего, как уже говорилось, в составе Центрального бюро компартии обязанности ответственного за пропаганду)[231]. В начале апреля 1922 г. был издан новый перевод — на этот раз в четвертом томике выпускавшейся издательством «Жэньминь чубаньшэ» серии «Библиотечка коммуниста». Он был выполнен Шэнь Цзэминем (под псевдонимом Чэн Цзэжэнь). Данный текст был, вероятно, довольно широко распространен среди членов КПК; во всяком случае, именно по переводу Шэнь Цзэминя изучали документы Коминтерна многие китайские студенты, обучавшиеся в 20-е гг. в Москве[232]. В 1928 г. этот перевод был в рукописном виде (правда, без указания имени Шэнь Цзэминя) переиздан стеклографическим способом в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ) в сборнике избранных резолюций II конгресса III Интернационала. Составителем сборника являлся один из преподавателей КУТВ, ученый-африканист А. А. Шийк[233]. В декабре 1924 г. китайский коммунист Цзян Гуанцы опубликовал новый перевод[234].

Единственное китайское издание «Общих тезисов», принятых IV конгрессом, появилось 15 июня 1923 г. в «Синь циннянь». Оно было подписано псевдонимом (или именем) переводчика — Ихун.

Анализ переводов прежде всего показывает, что наиболее раннее из них (Сяньцюй. 1922. № 1) — неполное. Оно содержит перевод только первых пяти пунктов «Тезисов по национальному и колониальному вопросам». «Дополнительные тезисы» в «Сяньцюй» вообще опубликованы не были. Можно допустить, что сокращение объяснялось нехваткой места в одном журнальном номере, тем более что в конце публикации указывается на ее незавершенность. Однако тот факт, что в других номерах продолжения не последовало, заставляет предположить, что появление «усеченного» текста не являлось случайностью. К такому же заключению приводит и то обстоятельство, что в оглавлении первого номера, перепечатанном в третьем номере, уже отсутствует упоминание о незавершенности рассматриваемой публикации. В дальнейших номерах «Сяньцюй» оглавление первого номера не приводится. Вырванные из контекста тезисы, помещенные в данном журнале, имеют вид отдельного цельного документа. В предисловии к этой публикации говорится, что тезисы выражают курс Коминтерна в антиколониальных революциях. Однако в переведенном отрывке наряду с идеей объединения вокруг России передовых рабочих всех стран и национально-освободительных движений угнетенных народов провозглашается, во-первых, лживость буржуазно-демократических фраз о равенстве людей и наций в классовом обществе и, во-вторых, необходимость борьбы пролетариата и всех трудящихся, руководимых коммунистической партией, за свержение капитализма, за пролетарскую диктатуру. Но читателю ничего не сообщается о главной ленинской мысли — относительно необходимости сотрудничества всех антиимпериалистических сил (такая мысль, как известно, развивается в последующих не опубликованных в «Сяньцюй» тезисах), а вместо этого достаточно четко утверждается идея борьбы с буржуазией. Такая публикация в период дискуссии о возможности альянса с Гоминьданом могла только способствовать укреплению идеологической позиции «ультралевых».

Той же цели, похоже, служили и остальные китайские издания. Тщательное сравнение их с оригиналами и другими переводами заставляет прийти к выводу о том, что китайские тексты были явно выполнены не с оригиналов, а с их переводов на другие иностранные языки. Некоторые же из этих переводов, например роевских «Дополнительных тезисов», полны искажений, усиливающих те самые элементы левизны, которые и без того присутствуют в документе Роя. Эти искажения полностью отразились в китайских текстах, особенно в тщательно выполненном переводе Цзян Гуанцы. Данное обстоятельство нельзя, разумеется, ставить в вину китайским переводчикам, которые, очевидно, ничего не знали об оригиналах. Но в любом случае китайские переводы «Дополнительных тезисов» выглядят как чрезвычайно левацкий документ. Они почти открыто призывают к непосредственной борьбе против национальной буржуазии в колониальных и зависимых странах[235].

В то же время Цзян Гуанцы был недостаточно щепетилен в переводе ленинских «Тезисов по национальному и колониальному вопросам», в который он внес некоторые неточности, причем все — ультралевацкого характера. Одиннадцатый тезис его перевода особенно примечателен. В нем говорится о том, что «Коммунистический Интернационал в отсталых странах должен иногда заключать временные соглашения и союзы с буржуазной демократией»[236]. Лишнее наречие, очевидно, не являлось случайным.

Переводы Шэнь Цзэминя также не могут быть признаны вполне удовлетворительными. Прежде всего бросается в глаза, что переводчик повсеместно заменилтермин «национально-революционное» (движение) на более объемное выражение «революционное». Такая метаморфоза открывала широкие возможности для извращенного толкования восточной политики Коминтерна. Ведь сторонники коммунизма в Китае, как и во многих других странах, подлинно революционным считали только коммунистическое движение. Более того, Шэнь неправильно перевел и несколько конкретных фраз. Так, в его переводе девятого тезиса Роя появляется авантюристическое указание на организацию крестьянских и рабочих советов в колониях и полуколониях «как можно скорее»[237]. Кроме того, в документе содержится ряд ошибок, которые придают дополнительное выражение известному роевскому утверждению о преимущественном значении революционного движения на Востоке для дела мировой революции.

Даже если все эти неточности были случайны, китайские переводчики документов Коминтерна обязаны были быть более осмотрительны. К ним же вполне применима критика, которую относил к подобным переводчикам ленинских работ советский китаевед В. М. Алексеев, оценивавший в середине 30-х гг. качество изданного в СССР китайского перевода «Избранных сочинений Ленина». «Дело ведь идет не об очередном эфемерном переводе литературных произведений, — писал Алексеев, обнаружив целый ряд ошибок в тексте издания, — и даже не о переводе произведений образцовых, подверженном манерам и манерностям переводчиков, зависящих от знаний, умений и особого искусства переводчика. Здесь именно переводчик должен сознавать, что он имеет своею непосредственной задачей перевести такие тексты, на которые будут ссылаться как на подлинник… В самом деле, не место в них неумению, незнанию и всем происходящим отсюда анекдотам, курьезам, несообразностям…»[238].

Разумеется, не все китайские переводчики важнейших документов международного коммунистического движения допускали принципиальные ошибки. Некоторые, как переводчик «Общих тезисов» Ихун, блестяще справлялись с работой. Китайский текст «Общих тезисов» кардинально отличается по манере и точности перевода от всех рассмотренных выше китайских изданий документов II конгресса. Несмотря на некоторые опечатки и противоречия, не носящие, впрочем, принципиального характера, а также неточный перевод ряда категорий (смешение понятий «рабочий класс» и «трудящиеся классы», «капиталисты» и «капиталы», «национальный» и «националистический»), тем не менее именно этот текст практически полностью передает существо коминтерновской тактики в отсталых странах. Такие переводы были, однако, редки.

Более типичными являлись китайские переводы документов II конгресса. Жгучее желание побыстрее, любыми способами осуществить у себя на родине то, что произошло в России, приводило на первых порах к открытому, а затем подспудному отторжению китайскими сторонниками коммунизма ленинской политической линии. Постижение новой большевистской теории протекало медленно.

Вместе с тем к середине 20-х гг. идеи непосредственного осуществления китайского Октября все же отступили в мировоззрении большинства лидеров китайской компартии на задний план, хотя и не были полностью преодолены. Небольшая группа китайских коммунистов вернется к этой точке зрения позже, после разочаровывающего опыта единого фронта, накопленного в период революции 1925–1927 гг. Но возрождение троцкизма в то время явится уже не столько следствием их отрицательного отношения к ленинской тактике в Китае, сколько реакцией на сталинский поворот в политике Коминтерна по отношению к китайскому революционному движению.