Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

Глава 7 Троцкий и создание единого фронта в Китае

Будучи членом Политбюро Центрального комитета большевистской партии до октября 1926 г. и членом ЦК до октября 1927 г., Троцкий должен был быть одним из непосредственных участников дискуссии по вопросам советской внешней политики, проходившей в верхних эшелонах власти. Какова же была его позиция относительно тактики единого фронта в Китае, осуществлявшейся Политбюро и ИККИ? Как реагировал он на ленинский поворот от концепции перманентной революции в странах Востока к идее национального сотрудничества?

Как свидетельствуют документы, Троцкий не мог на первых порах в полной мере принять взгляды Ленина о едином антиимпериалистическом фронте. Об этом можно судить, например, по его докладу, сделанному в июне 1921 г. на III конгрессе Коминтерна и озаглавленному «О мировом хозяйственном кризисе и новых задачах Коммунистического Интернационала»[350]. В этом докладе он, в частности, настаивал на том, что борьба «туземной» буржуазии «против чужестранного империалистического владычества не может… быть ни последовательной, ни энергичной, так как сама туземная буржуазия, тесно связанная с иностранным капиталом, является в значительной мере его агентурой. Только возникновение довольно многочисленного туземного пролетариата, способного к борьбе, создает действительный стержень для революции. Количество индусского пролетариата в сравнении со всем населением страны, разумеется, малочисленно, но кто понял смысл развития революции в России, тот отдаст себе отчет в том, что революционная роль пролетариата в странах Востока будет гораздо выше, чем его численность. Это относится не только к чисто колониальным странам, как Индия, к полуколониям, как Китай, но и к Японии, где капиталистический гнет сочетается с феодально-кастовым бюрократическим абсолютизмом»[351].

Как видно, Троцкий явно шел вразрез с положениями ленинских «Тезисов», зато его заявление вполне соответствовало установкам роевских «Дополнительных тезисов», определенно настраивая аудиторию на подготовку в странах Востока такой же, как в России, непосредственной социалистической революции.

Как долго продолжалась оппозиция Троцкого единому фронту? Выступал ли он против решения ИККИ о вступлении коммунистов в Гоминьдан? Многие историки находят ответ на этот вопрос очевидным. Ведь не кто иной, как сам Троцкий, в известном письме Максу Шахтману от 10 декабря 1930 г. объяснил, что выступал против присоединения КПК к Гоминьдану «с самого начала»[352]. Следовательно, Троцкий не изменил своего отрицательного отношения к ленинской тактике. Однако проблема не так проста, как это явствует из его утверждения. Существует несколько несовпадений в хорошо известных заявлениях Троцкого (сделанных вскоре после того, как он, потерпев поражение в борьбе со Сталиным, оказался в вынужденной эмиграции) о его позиции относительно вступления КПК в Гоминьдан — несовпадений, на которые, похоже, никто до сих пор не обратил внимание. Они начинаются уже с упоминавшегося письма Шахтману, в котором Троцкий, заявляя о своей изначальной оппозиции вступлению КПК в Гоминьдан (то есть курсу, одобренному ИККИ в 1922 г.), в то же время относит начало этой оппозиции к 1923 г.[353] 8 января 1931 г., примерно через месяц после названного письма, отвечая на корреспонденцию, полученную от китайской левой оппозиции[354], он вновь объясняет позицию российских оппозиционеров в вопросе о присоединении компартии к Гоминьдану. «Вступление компартии в Гоминьдан, — утверждает он, — было ошибкой с самого начала. Я думаю, что это — в том или другом документе — надо сказать совершенно открыто, тем более, что тут есть огромная доля вины русской оппозиции. Наша группа (оппозиция 1923 г.), за исключением Радека и нескольких его ближайших друзей, была с самого начала против вступления компартии в Гоминьдан и против включения Гоминьдана в Коминтерн. Зиновьевцы стояли на противоположной позиции. Радек давал им своим голосом перевес в оппозиционном центре. Преображенский и Пятаков считали, что из-за этого вопроса не нужно рвать блока с зиновьевцами. В результате объединенная оппозиция [троцкистов и зиновьевцев] занимала по этому кардинальному вопросу двусмысленную позицию, которая отразилась в целом ряде документов, даже в оппозиционной платформе»[355].

Закономерен вопрос: что имел в виду Троцкий под словами «с самого начала»? С начала принятия новой китайской политики Коминтерна, то есть с конца июля 1922 г.? Или с начала формирования первой троцкистской оппозиции, то есть с октября 1923 г.? А может быть, с начала образования антисталинского блока, то есть с апреля 1926 г.? Если он подразумевал 1922 или 1923 г., тогда почему считал возможным возложить на русскую оппозицию «огромную долю вины»? Ведь в 1922 — начале 1926 г. Троцкий не был связан фракционными обязательствами, и, если бы хотел выступить против коминтерновской политики в Китае, ничто не могло бы его удержать. Но, возможно, настаивая на своей готовности «разделить вину», он тем самым хотел сказать, что и до 1926 г. что-то вынуждало его в тактических целях поддерживать линию ИККИ? Но что? Процитированный документ не дает ответа; в любом случае из него не ясно, какова была действительная позиция Троцкого по единому фронту в Китае до 1926 г.

Наконец, в своей книге «Сталинская школа фальсификаций», завершенной осенью 1931 г., Троцкий дважды отмечал, что политика Сталина в Китае приняла пагубный характер в 1924 г., подразумевая тем самым, что и его оппозиция этой политике началась в том же году[356].

Еще одна проблема заключается в том, что публичные выступления Троцкого за 1922 — август 1926 г. противоречат всем его процитированным выше утверждениям эмигрантского периода. Они дают основание предполагать что Троцкий в то время уже полностью поддерживал основные принципы единого фронта в том виде как они были изложены Лениным, а затем развиты Радеком в инструкции последнего Марингу. Другими словами, где-то в 1922 г. он отказался от своей оппозиции ленинской тактике, целиком восприняв политику ИККИ на Востоке, в том числе в Китае. Это, по-видимому, произошло в конце года и было, очевидно, связано с его участием в организации IV конгресса Коминтерна, уделившего такое большое внимание Востоку.

Так, 28 декабря 1922 г., выступая с докладом на заседании коммунистической фракции X съезда Советов, Троцкий в полном соответствии с идеями, одобренными Коммунистическим Интернационалом, заявил. «Само собою разумеется, что колонии — Азия, Африка (я говорю о них в целом), несмотря на то что они тоже представляют величайшие градации, как и Европа, колонии, если брать их самостоятельно и изолированно, совершенно не готовы для пролетарской революции. Если брать их изолированно, то капитализм в них имеет еще длительную возможность хозяйственного развития. Но колонии принадлежат метрополиям, и их судьба тесно связана с судьбой их европейских метрополий. В колониях мы наблюдаем растущее национальное революционное движение. Коммунисты представляют собой там только небольшие ячейки, внедренные в крестьянство. Если вы спросите о перспективах социалистического и коммунистического развития колоний, то я скажу, что этот вопрос нельзя ставить изолированно. Конечно, после победы пролетариата в Европе эти колонии станут ареной культурного, хозяйственного и всякого другого воздействия Европы, но для этого они должны сыграть свою революционную роль параллельно с ролью европейского пролетариата… Развитие, влияние идей социализма и коммунизма, освобождение трудящихся масс колоний, ослабление влияния националистических партий могут быть обеспечены не только и не столько ролью туземных коммунистических ячеек, сколько революционной борьбой пролетариата метрополии за освобождение колоний»[357].

Продолжая признавать национальный характер революционного движения на Востоке, он в марте 1923 г. в работе «Мысли о партии», вновь утверждал, что «на Западе дело идет о борьбе пролетариата за власть, а на Востоке — „всего-навсего“ об освобождении крестьянских преимущественно наций от чужеземного ига. Разумеется, отвлеченно рассуждая, эти два движения относятся к разным эпохам общественного развития, но исторически-то они связаны воедино, направляясь с двух сторон против одного и того же могущественного врага: империализма»[358]. О том же он говорил в докладе на заседании VII Всеукраинской конференции КП(б)У 5 апреля 1923 г., специально обращая внимание аудитории на то, что руководители Коминтерна, в том числе и он сам, под мировой революцией понимают «и борьбу пролетариата за власть на Западе, и борьбу колониальных и полуколониальных народов Востока за национальное освобождение»[359]. При этом он полагал необходимым относиться с особым «тактом» к решению национально-революционных проблем, указывая, что «если… опасно недоразумение между пролетариатом и крестьянством вообще, то оно во сто крат опаснее, когда крестьянство не принадлежит к той национальности, которая [является] господствующей национальностью»[360].

Наиболее систематически Троцкий изложил свои взгляды по вопросам антиколониальных революций в речи, произнесенной на трехлетием юбилее Коммунистического университета трудящихся Востока, 21 апреля 1924 г. Вот что он тогда говорил: «Нет никакого сомнения в том, что если китайской партии Гоминьдан удастся объединить Китай под национально-демократическим режимом, то капиталистическое развитие Китая пойдет вперед семимильными шагами. А это все готовит мобилизацию неисчислимых пролетарских масс, которые будут вырываться из доисторического полуварварского состояния и будут ввергаться в фабричный котел индустрии… Национальное движение на Востоке есть прогрессивный фактор истории. Борьба за независимость Индии — это глубоко прогрессивное движение; номы с вами знаем в то же время, что эта борьба ограничена национально-буржуазными задачами. Борьба за освобождение Китая, идеология Сунь Ятсена — это борьба демократическая, идеология прогрессивная, но буржуазная. Мы стоим за то, чтобы коммунисты поддерживали Гоминьдан в Китае, толкая его вперед. Это необходимо, но здесь есть и опасность национально-демократического перерождения. И так во всех странах Востока, которые являются ареной национальной борьбы за освобождение от колониального рабства… Нужно уметь сочетать восстание индусских крестьян, стачку носильщиков в портах Китая, политическую пропаганду буржуазных демократов Гоминьдана, борьбу корейцев за независимость, буржуазно-демократическое возрождение Турции, хозяйственную и культурно-воспитательную работу в Советских республиках Закавказья, нужно уметь все это идейно и практически связать с работой и борьбой Коммунистического Интернационала в Европе»[361].

В этой связи Троцкий вновь, вслед за Лениным, указал на важность приспособления большевистской теории и политики к конкретным условиям восточных стран, заключив, что там, где капитализм еще развивается, «временная эксплуатация марксизма для целей буржуазно-прогрессивной политики» возможна и неизбежна. В соответствии с этим и продолжая мысль Ленина, он также определил основную задачу молодых восточных коммунистов: «Не только идеи марксизма и ленинизма перевести на язык Китая, Индии, Турции, Кореи», но и «переводить на язык марксизма страдания, страсти, требования и нужды трудящихся масс Востока»[362].

Эти идеи в тот период нашли отражение и в других работах Троцкого, посвященных Востоку[363]. Можно ли их рассматривать всего лишь как дипломатические маневры в отношении других лидеров партии и Коминтерна? Очевидно, нет. Еще более серьезные сомнения в правильности позднейших интерпретаций Троцким соответствующих событий 1922–1926 гг. возникают при чтении его внутрипартийной переписки первой половины 20-х гг., а также неофициальных документов, циркулировавших среди троцкистов.

Один из документов такого рода — письмо Троцкого А. А. Иоффе, исполнявшему обязанности руководителя советской дипломатической миссии в Китае, датированное 20 января 1923 г. Оно представляет собой ответ Троцкого на почти тридцати страничную записку Иоффе, посланную ему из Китая, в которой последний жалуется на «недоверие» к нему со стороны Политбюро и обвиняет руководителей РКП(б) в том, что они связывают его «по рукам и ногам» в его деятельности в Китае[364]. В то время Иоффе совместно с Сунь Ятсеном занимался подготовкой вышеупомянутой «Декларации Сунь Ятсена-Иоффе». Сам он тогда являлся одним из наиболее убежденных сторонников вступления КПК в Гоминьдан. Троцкий, опровергая жалобы Иоффе, подчеркивал: «Вы неправильно оцениваете политику Политбюро в китайском вопросе. Общие Ваши тезисы Политбюро одобрило. Особенно подчеркнута необходимость — при всех и всяких правительственных комбинациях в Китае — продолжать активную работу по поддержке демократической организации Сунь Ятсена и по сочетанию с ней работы китайских коммунистов… Таким образом, в этих основных вопросах ни о каком дезавуировании Вас не было и речи»[365].

Другой документ — корреспонденция Троцкого наркому по иностранным делам Чичерину и Сталину от 2 ноября 1923 г., в которой, в частности, говорится: «Из писем Карахана [полпред РСФСР] видно, что дела Китая продолжают идти из рук вон плохо… Никакой партии и никакой серьезной пропаганды нет. Между тем при бесформенности китайской политической жизни сколько-нибудь организованная и централизованная партия Гоминьдан имела бы решающее значение»[366].

Из неофициальных документов второй половины 1920-х гг. особенно четко характеризует отношение Троцкого к рассматриваемой проблеме его частное письмо Радеку от 26 июня 1926 г. В нем он писал: «Организационное сожительство Гоминьдана и компартии было правильно и прогрессивно для определенной эпохи…»[367].

Еще один важный документ — заметки Троцкого «Китайская компартия и Гоминьдан», сделанные 27 сентября 1926 г., но в то время не опубликованные. В них отмечается: «Участие компартии в Гоминьдане было совершенно правильным для того периода, когда компартия представляла пропагандистское общество, только подготовлявшееся к будущей самостоятельной политической деятельности и стремившееся в то же время участвовать в текущей национально-освободительной борьбе»[368].

Много лет спустя по существу о том же Троцкий писал Г. Айзэксу[369]. В письме, датированном 1 ноября 1937 г., он, например, следующим образом объяснял причины, вызвавшие принятие ИККИ решения, обязывавшего КПК вступить в Гоминьдан, а также излагал свое понимание значения данной политики: «Он [Маринг] выполнял особую миссию и в своей деятельности опирался на мандат, данный Зиновьевым, Радеком и Бухариным, возможно с согласия Сталина… Весь этот эпизод имел место в 1922 г., если я правильно помню. Ленин был болен. Я был полностью изолирован от работы в Коминтерне и впервые увидел Маринга позже, когда он вернулся из Китая…

Вступление само по себе не было преступлением в 1922 г., вероятно не было даже ошибкой, в особенности на юге, если предположить, что в Гоминьдане в то время был ряд рабочих, а молодая коммунистическая партия была слаба и состояла почти полностью из интеллигентов… В этом случае вступление должно было быть эпизодическим шагом к независимости [sic!], напоминавшим до определенной степени Ваше вступление в Социалистическую партию. Вопрос заключается в том, какова была их цель при вступлении и в чем заключалась последующая политика»[370].

Эти архивные материалы свидетельствует, таким образом, о том, что Троцкий не выступал «с самого начала» против присоединения КПК к Гоминьдану. Наоборот, активно поддерживал эту политику. О том же говорит и то обстоятельство, что до сих пор никому из работавших в различных архивах не удалось обнаружить ни одного документа, содержащего хотя бы намек на несогласие Троцкого с китайской политикой Коминтерна, ориентировавшей КПК на вступление в Гоминьдан.

Даже впоследствии, в период 1924–1925 гг., когда ИККИ разрабатывал концепцию «рабоче-крестьянской (многоклассовой) партии», отношение Троцкого к названной политике не изменилось. Вот что он писал по этому поводу в письме Айзэксу от 29 ноября 1937 г.: «Вы впервые упоминаете об отношении левой оппозиции к китайскому вопросу. Для Вашего сведения необходимо сказать следующее: в период 24 и 25 гг. китайский вопрос решался по каналам Коминтерна путем личного соглашения между Сталиным и Зиновьевым. С Политбюро никогда не консультировались. Политика Бородина никогда даже не упоминалась на Политбюро. Это было прерогативой Коминтерна, в действительности Сталина-Зиновьева. Только эпизодически мог я вмешиваться в этот вопрос, например, когда голосовал в Политбюро против принятия Гоминьдана в Коминтерн в качестве симпатизирующей партии. Только в 26 г. после конфликта между Зиновьевым и Сталиным секреты один за другим начали раскрываться. Но Зиновьев сам был связан своей прежней политикой, и нашим первым открытым заявлениям предшествовала серия внутренних дискуссий в левой оппозиции [sic!]. Это объясняет огромную задержку в открытой борьбе по китайскому вопросу»[371].

Анализ эпизодических выступлений Троцкого по вопросам Китая, имевших место в 1924–1925 гг., подтверждает эти слова[372]. Из этих выступлений также видно, что в те годы во всем, что касалось Китая, Троцкий ограничивался лишь общими фразами относительно важности национально-освободительного движения в этой стране и о необходимости союза между пролетариатом передовых стран и китайской демократией. Это было характерно и для его открытых выступлений зимы — весны 1926 г.[373] Трудно не согласиться с Дойчером, который, говоря об этом периоде жизни Троцкого, отмечал, что последний уделял в то время КПК «гораздо меньше внимания и придавал ей гораздо меньше веса, чем коммунистической политике в Британии или даже в Польше»[374]. И дело здесь было даже не в том, что его фактически отстранили от участия в формировании коминтерновской политики в Китае. Он сам, по существу, занял позицию невмешательства, которая к тому же носила благожелательный характер. Даже оставаясь не посвященным в детали китайской политики ИККИ, он мог следить и следил с интересом за развитием событий в этой стране, с симпатией относясь к национально-революционному движению. Его выступление против приема Гоминьдана в Коминтерн в феврале 1926 г. выглядит не более чем эпизод. Никакой критики коминтерновской концепции «многоклассовых» партий он в тот период не допускал.

И это несмотря на то, что в конце концов в январе – марте 1926 г. он оказался втянутым в активное обсуждение китайских проблем. Правда, это были вопросы не коммунистического движения, а Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), резко обострившиеся в то время. Эта дорога, проходящая по территории Северной Маньчжурии, была построена российскими предпринимателями на основании договора, заключенного в 1896 г. между правительствами царской России и Китая. По соглашениям, подписанным между СССР и Китаем 31 мая 1924 г. и между представителями Советского Союза и фактическим хозяином Маньчжурии маршалом Чжан Цзолинем 20 сентября того же года, эта дорога 3 октября 1924 г. перешла под совместное управление СССР и Китая. В начале 1926 г. чжанцзолиневцы совершили ряд вооруженных провокаций в районе КВЖД, сопровождавшихся насильственными действиями против советских работников дороги. Ситуация на КВЖД была подвергнута тщательному анализу в Политбюро, принявшем ряд мер, направленных на мирное разрешение конфликта. Наибольшую роль среди членов Политбюро в урегулировании инцидента сыграл Троцкий: большая часть именно его предложений, сочетавших решительное давление на Чжан Цзолиня по каналам НКИД с наказанием отдельных советских работников КВЖД, замеченных в великодержавном отношении к китайцам[375], легла в основу итогового решения Политбюро от 18 марта 1926 г.[376] Политбюро не приняло только одно предложение Троцкого, заключавшееся в том, чтобы сделать официальное заявление о «постоянной готовности» СССР «передать ж[елезную] д[орогу] народному правительству Китая»[377].

Сняв на время острую напряженность в районе КВЖД, Политбюро этим не ограничилось. 18 же марта 1926 г. оно приняло решение об образовании специальной комиссии, которая должна была разработать долгосрочную программу советской внешней политики на Дальнем Востоке, главным образом в отношении Китая и Японии[378]. Ее членами были утверждены Чичерин, Ворошилов и Дзержинский[379], председателем — Троцкий.

Работа комиссии проходила в два этапа. К 22 марта был подготовлен черновой набросок решений по вопросам советской политики в отношении Японии и Маньчжурии, затем, к 24 марта, — проект тезисов об отношениях с собственно Китаем. Главным автором обоих документов был Троцкий[380]. Комиссия свела их воедино и 24 марта утвердила окончательный текст резолюции, который Троцкий на следующий день представил в Политбюро[381]. Основное содержание резолюции, озаглавленной «Вопросы нашей политики в отношении Китая и Японии», сводилось к определению важнейших приоритетов советской дипломатии в дальневосточном регионе. При этом выделялись два узловых момента: ориентация советской внешней политики на обеспечение максимально благоприятных условий для развития революционного движения в Китае и усиление дипломатической активности, направленной на укрепление мирных, взаимовыгодных отношений СССР с Японией, Маньчжурией и Китаем. Характеризуя первое направление, авторы документа, в частности, подчеркивали необходимость вести дело к тому, чтобы способствовать созданию такой обстановки в Китае, которая стимулировала бы вовлечение в революцию крестьянства и обеспечивала бы руководство революционным движением со стороны «пролетарских организаций». Что же касается тех мер, которые должна была предпринять советская дипломатия для улучшения отношений с Маньчжурией и Японией, то практически все они касались проблемы КВЖД: комиссия, по существу, повторила предложения Троцкого, уже одобренные Политбюро 18 марта. В резолюции, кроме того, содержались некоторые рекомендации в адрес Гоминьдана и КПК, носившие тактический характер, — улучшить отношения с Японией, играть на политических противоречиях между Японией и Англией и установить модус вивенди с Францией.

25 марта 1926 г. Политбюро в основном утвердило те предложения комиссии, которые касались внешней политики СССР в отношении Маньчжурии и Японии[382], а 1 апреля — весь проект, внеся в него отдельные поправки и дополнения[383]. Наиболее серьезными из них помимо уже упоминавшейся поправки Сталина о необходимости концентрации усилий гоминьдановского правительства на внутреннем укреплении гуандунской базы и отказе от планов Северного похода были предложение Центральному исполкому Гоминьдана всемерно усилить работу в Национально-революционной армии, а также решение развить энергичную политическую кампанию в Китае, Англии и других странах против выдвинутого к тому времени консервативными кругами Китая требования о высылке из Китая Карахана — чрезвычайного и полномочного представителя СССР[384].

В отличие от большинства членов Политбюро Троцкий, похоже, не считал военную экспедицию гоминьдановской армии против северных милитаристов опасной для дела китайской революции; по крайней мере еще 18 марта, готовясь к заседанию Политбюро, состоявшемуся в тот день, он обдумывал «стратегически-политический план (продвижение Гоминьдана на север)»[385]. Что же касается вопроса о Карахане, то он полагал возможным пойти на уступки китайской стороне, сделав своеобразную рокировку: Карахана отправить представителем СССР в Японию, на место В. Л. Коппа, а последнего перевести в Пекин[386].

Тезис об усилении работы в армии разногласий не вызывал. Внеся утвержденные исправления в текст резолюции, Троцкий 3 апреля 1926 г. отправил окончательный документ в Политбюро[387].

Разногласия с большинством руководства носили все же пока не принципиальный характер. Троцкий еще не чувствовал, что китайская политика Сталина все дальше отходила от ленинского изначального курса. Только тогда, когда он осознал, что «пропасть между буржуазией и пролетариатом в Китае стала стремительно расширяться», а Политбюро ЦК ВКП(б) отказывалось принять меры, чтобы дистанцировать китайских коммунистов от Гоминьдана, только тогда он начал переосмысливать коминтерновскую тактику в Китае. Именно его предложение о необходимости выхода из ГМД после «переворота» Чан Кайши, прозвучавшее во второй половине апреля 1926 г., спровоцировало раскол.

Глава 8 Российская левая оппозиция на пути к единой платформе по китайскому вопросу

Троцкий не сразу сориентировался в обстановке, которую вызвал на юге Китая «переворот» Чан Кайши 20 марта 1926 г. Скорее всего сказался уже отмечавшийся недостаток информации. Изменить отношение к ситуации его заставила возможность принятия предстоявшим майским пленумом Центрального исполкома ГМД решений по поводу китайской компартии. В тот момент Троцкий действовал импульсивно. Совершенно ясно, что он не был подготовлен к тому, чтобы всерьез защищать свое предложение о выходе КПК из Гоминьдана. Его знания о Китае были слишком ограниченными.

Судя по всему, свою точку зрения Троцкий сформулировал в устной форме. В дальнейшей открытой борьбе против него, неоднократно упоминая об этом его выступлении, сталинисты ни разу не предъявляли тому документальных свидетельств, хотя в отдельные моменты ситуация этого требовала.

Предложение Троцкого, как и прозвучавшее несколько позже выступление Зиновьева, впервые выявили расхождения среди членов Политбюро по наиболее принципиальным вопросам китайской революции. «Первые наши разногласия по китайскому вопросу с руководящим ядром нынешнего Политбюро ЦК ВКП(б) относятся еще к началу 1926 г.», — писали позже, в конце мая 1927 г., Зиновьев и Троцкий[388]. (Соответствующие предложения Войтинского не имели серьезного значения для членов Политбюро. Сам Войтинский не был большой фигурой в крупной игре между Сталиным и Троцким. Кроме того, он принадлежал к сталинскому большинству. В последующие годы никто, кроме Зиновьева, не упоминал о его выступлении.) Вот как Бухарин на июльском (1926 г.) объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) вспоминал о том, что случилось: «Нам было сделано предложение сначала тов. Троцким, а потом тов. Зиновьевым о том, что коммунистическая партия должна порвать с Гоминьданом, должна выйти из Гоминьдана, и по этому поводу существует определенное решение Политбюро»[389].

О том же, по существу, проинформировал пленум Сталин, дополнив слова Бухарина лишь несколькими деталями. «Это было месяца два назад, — сказал он, — когда Зиновьев вышел в Политбюро с рядом директив китайским коммунистам, требуя, чтобы мы допустили выход китайской компартии из Гоминьдана. Еще раньше тов. Троцкий входил в Политбюро с этим предложением, но Политбюро отвергло его. Тов. Зиновьев собственно повторил предложение тов. Троцкого. Политбюро отвергло его вторично, сказав, что политика выхода компартии из Гоминьдана при настоящей международной ситуации есть политика ликвидации китайского революционного движения, политика отдачи Гоминьдана на съедение правым гоминьдановцам…»[390].

Резолюция Политбюро, на которую ссылались Бухарин и Сталин, была принята на заседании 29 апреля 1926 г. По поводу предложений Троцкого и Зиновьева в ней, в частности, говорилось: «Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и компартией имеющим первостепенное значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение компартии в составе Гоминьдана»[391].

Хотя Троцкий и был первым, кто поднял вопрос о выходе, особое раздражение Сталина и его сторонников в Политбюро вызвало выступление Зиновьева. Ведь, будучи Председателем Исполкома Коминтерна, последний нес полную ответственность за политику, осуществлявшуюся сталинским большинством в Китае и приведшую к мартовскому «перевороту» Чан Кайши. Анализ его заявлений, имевших место в период с 1924 по начало 1926 г., подтверждает это. В основных выводах, касавшихся характеристики Гоминьдана как «рабоче-крестьянской (многоклассовой) партии», а также роли и задач КПК он всецело солидаризовался со Сталиным. Весьма показательны, например, его тезисы «Очередные проблемы международного коммунистического движения», подготовленные для VI расширенного пленума ИККИ. «Рабочее движение, — писал он в них, — сделало ряд важных завоеваний в Китае: организация профсоюзов, стоящих на классовой точке зрения, рост влияния связанной с коммунистами народно-революционной партии Гоминьдан, усиление революционного правительства в Кантоне [Гуанчжоу] — первый пример революционно-демократического правительства на Востоке, опирающегося на широкие массы трудящихся в городе и деревне и ведущего стойкую борьбу против империализма»[392].

В начале февраля 1926 г. именно Зиновьев был, похоже, одним из наиболее активных приверженцев идеи приема Г МД в Коминтерн. К этой мысли приводит, в частности, сохранившаяся в архиве запись его беседы с Ху Ханьминем, посетившим Председателя ИККИ 8 февраля 1926 г. Вот что тогда заявил Зиновьев: «Теперь, я думаю, необходимо для меня выдвинуть для обсуждения с Вами, тов. Ху, один важный вопрос. Это о том, что Гоминьдан должен соединиться с 111 Интернационалом, и отношения эти должны быть не только по имени, но и по существу»[393]. Ху Ханьминь, разумеется, горячо поддержал Зиновьева. Как раз в ходе этой встречи он вручил Председателю ИККИ официальное письмо Центрального исполкома ГМД с просьбой о принятии Гоминьдана в Коминтерн[394]. Именно по просьбе Зиновьева Ху Ханьминь выступил на VI пленуме ИККИ.

Поддерживая Сталина и энергично сотрудничая с ним во всем, что касалось политики наступления КПК в Гоминьдане, Зиновьев, однако, с начала 1925 г. стал дистанцироваться от него во всех остальных вопросах. Как уже говорилось, в начале апреля 1926 г. он и Троцкий впервые выступили против сталинского руководства с единых позиций по целому ряду проблем как внутрипартийного характера, так международных (о Китае в то время речи не шло). Это, возможно, объясняет почему на заседании Политбюро 29 апреля Зиновьев фактически поддержал выдвинутое ранее предложение Троцкого о выходе КПК из Гоминьдана. Конечно, формально он выступил в поддержку Войтинского, однако он должен был понимать, как его выступление будет интерпретировано сталинистами, раздосадованными его союзом с их принципиальным противником.

В ответ Сталин постарался нанести удар побольнее, решив обсудить заявления оппозиционеров на очередном, июльском (1926 г.), объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). 15 июня 1926 г. он поделился с Молотовым и Бухариным своим намерением «дать пленуму отчет Политбюро по вопросам особой папки[395] и здесь, при обсуждении в Пленуме, упомянуть обо всех драчках в ПБ, с тем чтобы Пленум сказал свое слово»[396]. И вместе с Бухариным он сделал это, несмотря на то что ни Троцкий, ни Зиновьев не настаивали на своих предложениях относительно КПК и Гоминьдана. Не получив поддержки в Политбюро, Зиновьев, например, не только голосовал за сталинскую резолюцию на заседании Политбюро 29 апреля, но и обошел молчанием данный вопрос даже тогда, когда 20 мая 1926 г. Политбюро заслушивало доклад комиссии Бубнова о ее работе в Китае. Главной темой доклада был, разумеется, «переворот» Чан Кайши[397].

Бухарин был особенно критичен. Говоря о Китае, он свел воедино практически все разногласия и споры, имевшие место в Политбюро с начала 1926 г. Он не преминул сообщить участникам пленума не только о предложении его оппонентов о выходе КПК из Гоминьдана, но и о точке зрения Троцкого относительно отзыва Карахана. Помимо прочего он обвинил Троцкого в стремлении «сдать» КВЖД Китаю. Так он интерпретировал предложение Троцкого сделать официальное заявление о готовности СССР передать Китайско-Восточную железную дорогу народному правительству Китая. Позже, в мае 1927 г., выступая на УШ пленуме ИККИ, Троцкий так охарактеризовал бухаринский выпад: «Его утверждение есть ложь. Единственное предложение, которое я сделал после слов т. Рудзутака, который сказал, что железная дорога нам в тягость, что она становится временами орудием империализма, — после чего Бухарин на него напал — единственное предложение, которое я сделал, состояло в том, чтобы возвестить с нашей стороны снова в самой решительной и торжественной форме, что мы, в полном соответствии с пекинскими решениями[398], передадим эту дорогу китайскому народу на самых благоприятных условиях, как только в Китае образуется единое демократическое правительство. В Политбюро тогда сказали: нет, в настоящий момент такое заявление будет понято как признак нашей слабости; мы сделаем такое заявление месяцем позже. Я не поднял против этого протеста. Это было мимолетное обсуждение, которое лишь позже и самым позорным образом было переделано в специальную форму, было пущено в печать, было распространено путем намеков, — словом было проделано все то, что за последнее время стало у нас приемом, обычаем, модой и режимом»[399].

«Слово» пленума было категорично. В принятом подавляющим большинством голосов постановлении (против голосовало только 11 человек) подчеркивалось: «Пленум ЦК… констатирует явно оппортунистические и капитулянтские предложения оппозиции (Зиновьев, Троцкий)… ЦК полагает, что такая позиция имела бы смысл лишь при полной ликвидации национально-революционного движения в Китае, т. е. при полной и прочной капиталистической стабилизации на этом важнейшем участке колониального фронта классовой борьбы. Отнюдь не исключая широкой свободы маневрирования, ЦК полагает, что для вышеуказанных предложений оппозиции при данных условиях не было ровно никаких оснований и, что, взятые в целом, они выражают собою недопустимое пораженчество»[400]. На пленуме было также принято решение вывести Зиновьева из состава Политбюро.

В своих выступлениях на пленуме ни Зиновьев, ни Троцкий не пытались дать разъяснения. Очевидно, они надеялись сделать это в письменном заявлении, специально касавшемся разногласий по китайскому вопросу. Последнее было написано Зиновьевым[401], однако ему не позволили приобщить его к протоколам пленума.

Вновь к проблематике революционного движения в Китае Троцкий вернулся (правда, на этот раз сугубо в частном порядке, не выдвигая вопрос для открытого обсуждения) в августе 1926 г. Но не он теперь был инициатором дискуссии. Ее возобновил один из самых активных его сторонников по борьбе со сталинским большинством ВКП(б) Радек, с 1924 г. систематически занимавшийся Китаем[402], а с осени 1925 г. возглавлявший вновь образованный Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена — особое учебное заведение, созданное в Москве для теоретической подготовки как гоминьдановских, так и коммунистических кадров китайской революции.

Вплоть до лета 1926 г. Радек всецело поддерживал линию ИККИ в Китае и как один из официальных коминтерновских «китаеведов» играл видную роль в ее пропаганде. Несмотря на участие в левой, троцкистской, оппозиции и горячую полемику со сталинистами по вопросам, касавшимся бюрократизации партии, хозяйственного строительства в СССР и победы социализма в одной стране, во всем, что относилось к Китаю, он, по существу, стоял на точке зрения Сталина, а соответственно, и Зиновьева[403]. Зачастую он был даже более категоричен, чем лидеры большевистской партии и Коминтерна. Так, подхватив тезис Сталина о «рабоче-крестьянском» Гоминьдане, высказанный как бы вскользь, он абсолютизировал его и в августе 1925 г. сформулировал мысль о том, что гуанчжоуское правительство является «первым рабоче-крестьянским правительством» Китая[404]. Правда, на какое-то время в начале 1926 г. он засомневался в необходимости дальнейшего присутствия КПК в Гоминьдане, однако из его сомнений ничего не вышло. Он обсуждал этот вопрос в «разговорах с товарищами, руководящими… [коминтерновской] работой в Китае», — по всей видимости, с Зиновьевым и Войтинским. Но они не придали его сомнениям серьезного значения, и Радек принял их аргументы[405]. Вскоре после этого он подтвердил свой тезис о «рабоче-крестьянском характере» гоминьдановского правительства[406]. Не разобравшись на первых порах в существе «переворота» Чан Кайши, он 26 марта 1926 г. опубликовал статью в «Правде», в которой поспешил сделать вид что на юге Китая ничего серьезного не произошло[407]. На решающем заседании Политбюро 29 апреля, обсуждая резолюцию по проблемам единого фронта в Китае, Радек полностью поддержал Сталина, выступив против предложений Войтинского и Зиновьева о выходе из Гоминьдана. (О его отношении к соответствующему предложению Троцкого ничего не известно.) Он заявил тогда, что «в момент напора правых …нельзя перенапрягать лошадей, когда вода угрожает унеси телегу»[408].

Дальнейшее развитие ситуации в Гуандуне, приведшее к частичной утрате китайскими коммунистами своей политической независимости в ГМД, заставило, однако, Радека вновь засомневаться в правильности китайской политики Политбюро. 22 июня 1926 г. он подготовил довольно острый полемический материал по этому вопросу — «Об основах коммунистической политики в Китае» — и ознакомил с ним товарищей по оппозиции. В этом документе он указал на «беспрерывные трения», возникавшие между КПК и ГМД, объяснив их тем, что обе организации начинали превращаться в массовые партии. В создавшейся обстановке, продолжал он, дальнейшее пребывание компартии в Гоминьдане не способствовало развитию революции, а лишь ослабляло ее. «Из этого положения есть два выхода, — подчеркнул Радек. — Или отказ коммунистов от самостоятельной политики, полное подчинение Гоминьдану… или же… переход от теперешних форм к блоку с Гоминьданом как блок[у] двух самостоятельных партий…

Теперь пришел момент, когда надо поставить вопрос об изменении форм отношений Гоминьдана и коммунистической партии… Гоминьдан и компартия должны иметь самостоятельные местные и центральные организации»[409].

Позиция Радека привлекла внимание Троцкого, и 26 июня 1926 г. он написал ему письмо, в котором высказал несколько соображений по поводу тех вопросов, которые Радек поднял Во-первых, он просил Радека подумать, как можно опровергнуть аргумент сталинского большинства о том, что необходимость существования объединенной «демократическо-коммунистической» партии в Китае обосновывается совместной борьбой буржуазии и трудящихся этой страны против общего врага — иностранного империализма. Во-вторых, предлагал ему более подробно осветить вопрос о самостоятельности китайского рабочего движения. В заключение письма он подчеркнул: «Организационное сожительство Гоминьдана и компартии… в нынешнюю эпоху… все более становится тормозом»[410].

Продолжая размышлять над проблемами коммунистического движения в Китае Троцкий 30 августа 1926 г. направил Радеку новое письмо, в котором особо выделил следующий момент: «Факт таков, что наличие национального и даже колониального гнета вовсе не обусловливает необходимости вхождения компартии в национально-революционные партии. Вопрос зависит прежде всего от классовой дифференциации и ее переплета с иностранным угнетением. Политически вопрос ставится так: обречена ли компартия на длительный период времени на роль пропагандистского кружка, вербующего отдельных единомышленников (внутри революционно-демократической партии), или же компартия может претендовать уже в ближайшую эпоху на руководство рабочим движением? В Китае несомненны условия этого второго порядка»[411].

Тон письма свидетельствовал о большой внутренней работе, которую проделал Троцкий, прежде чем окончательно прийти к данному выводу. Его все еще вела интуиция. Систематических и глубоких знаний о Китае он не имел, и это не давало ему возможность развить перед Политбюро, ЦК и ИККИ свои сомнения в правильности сталинской линии в этой стране. Данное обстоятельство в значительной степени объясняет, почему в течение нескольких месяцев после своего апрельского выступления он на официальном уровне к вопросам китайского революционного движения не возвращался[412]. В том же письме, развивая свои мысли, высказанные ранее, 26 июня, он обратился к Радеку с просьбой помочь информацией о КПК, Гоминьдане и вообще Китае. Он откровенно признал, что те идеи, к которым он пришел, «необходимо доказать, хотя бы в самых общих чертах, однако, с подбором необходимейшего фактического материала»[413]. Характерно его объяснение по этому поводу: «Вопрос этот заслуживает внимания и разработки… Но необходима конкретизация — для непосвященных читателей, а таковы, в сущности, все. Крайне важно сгруппировать основные фактические данные относительно развития Гоминьдана и компартии (районы их распространения, рост стачечной борьбы, Гоминьдан, компартия, профсоюзы, конфликты внутри Гоминьдана и пр.).

Очень важно, на мой взгляд, сопоставить положение дел в Китае с положением в Индии. Почему индусская компартия не входит ни в какую национально-революционную организацию? Как обстоит дело на этот счет в Голландской Индии?»[414].

Эти же вопросы, судя по всему, волновали Радека. 31 августа 1926 г. он написал письмо в Секретариат ЦК ВКП(б), в котором, выразив беспокойство по поводу соответствующих событий в Китае, задал вопрос о политической оценке режима Чан Кайши после «переворота» 20 марта. Этот вопрос был им поднят с тем, чтобы согласовать свою деятельность ректора Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена с политической линией партии[415]. Ответа он не получил, что, впрочем, неудивительно.

Троцкий надеялся прояснить вопросы, волновавшие его и Радека, до XV партийной конференции (октябрь – ноябрь 1926 г.), на которой рассчитывал их поднять[416]. И уже в сентябре 1926 г., ознакомившись с соответствующей литературой, в том числе материалами июльского (1926 г.) пленума ЦИК КПК и информационными донесениями Дальбюро ИККИ, счел себя вправе дать «совершенно бесспорный ответ на вопрос о дальнейших взаимоотношениях компартии и Гоминьдана»[417]. Это было сделано им в двух черновых записках, одна из которых («Китайская компартия и Гоминьдан») явно не предназначалась к печати, а другая («К пятнадцатой партийной конференции»), по-видимому, представляла собой предварительный текст его выступления на приближавшемся партийном форуме. Точка зрения Троцкого, изложенная в этих документах, заключалась в следующем: в развитии революционного движения в Китае наступил уже тот момент, когда компартия не может более оставаться «пропагандистской группой» в составе Гоминьдана, а должна немедленно выйти из него, с тем чтобы осуществлять самостоятельную политическую линию, направленную, однако, не на вывод пролетариата из национально-революционной борьбы, а на завоевание его гегемонии в освободительном движении. В подтверждение своей мысли Троцкий ссылался на «факты и документы из политической жизни Китая последнего времени», которые, как тогда казалось всем, объективно свидетельствовали о бурном росте массового движения в этой стране (подъем массового движения в Китае не отрицали и сталинисты)[418]. «Революционная борьба Китая уже с 25-го года вступила в новую эпоху, которая характеризуется прежде всего активным выступлением широких пролетарских масс, стачками и созданием профсоюзов, — писал он. — В движение вовлекаются несомненно в возрастающей степени крестьяне»[419].

В отличие от Сталина и его единомышленников Троцкий вместе с тем усматривал в китайских событиях и знак того, что одновременно с полевением рабочих масс произошло поправение китайской буржуазии. Именно сочетание этих двух обстоятельств заставляло его прийти к логичному выводу о том, что Гоминьдан раздирается «центробежными тенденциями классовой борьбы». Вот что он писал по этому поводу: «Вопрос о взаимоотношении компартии с Гоминьданом решается по-разному для разных периодов революционного движения. Критерием для нас является не постоянный факт национального гнета, а изменяющийся ход классовой борьбы как внутри китайского общества, так и по той линии, где китайские классы и партии сталкиваются с иностранным империализмом». И далее: «Думать, что можно овладеть мелкой буржуазией путем одних хитроумных маневров или хороших советов внутри Гоминьдана, — безнадежная утопия. Компартия сможет оказывать прямое и косвенное влияние на мелкобуржуазные элементы города и деревни тем больше, чем сильнее она будет сама»[420].

Как видно, Троцкий явно исходил из ранних документов ИККИ о вступлении КПК в Гоминьдан, в которых пребывание компартии в ГМД ставилось в зависим ость от баланса сил между пролетарскими, буржуазными и мелкобуржуазными элементами в едином фронте. Принимая вместе с тем во внимание конкретные условия Китая того времени, Троцкий неоднократно подчеркивал, что самостоятельность коммунистической партии не исключала, а, наоборот, предполагала длительное существование политического блока между КПК и Гоминьданом — но отныне на межпартийной основе[421].

Острой критике в рассматриваемых документах было подвергнуто не только сталинское Политбюро, но и ЦИК китайской компартии, подтвердивший на своем пленуме в июле 1926 г. курс на дальнейшее пребывание КПК в Гоминьдане. Разумеется, главные обвинения Троцкий выдвинул против сталинской группы в ВКП(б), указав, что тактика ЦИК КПК была продиктована «из Москвы»[422]. Позицию же последней он определил как «оппортунистическую» и «центристскую», «убийственно» напоминавшую старые схемы меньшевиков[423].

Решительно настаивая на обеспечении полной самостоятельности КПК в блоке с Гоминьданом, Троцкий, однако, отдавал себе отчет в том, что «борьба компартии за влияние на пролетариат и за его гегемонию в национально-революционном движении может, конечно, и не привести в ближайшие годы к победе»[424]. Но даже в этих условиях выход из ГМД был, с его точки зрения, необходим, так как при усиливавшейся классовой дифференциации в обществе, подчеркивал он, дальнейшее пребывание КПК в буржуазной организации означало бы утрату самого смысла существования китайской компартии. Более того, это могло привести к тому, что КПК оказалась бы неподготовленной к новому «правому» повороту в политике ГМД и, лишенная собственной массовой базы, оказалась бы под угрозой разгрома.

Последующее развитие обстановки в Китае лишь убеждало Троцкого в правильности его выводов. К концу 1926 г. войска Национально-революционной армии, осуществлявшие Северный поход, начавшийся в июле того же года и имевший целью разгром феодально-милитаристских сил и объединение Китая, достигли значительных успехов. Они вышли в долину реки Янцзы, предварительно разгромив основные группировки милитаристов в провинциях Хунань и Хубэй. Ближайшая победа Гоминьдана над феодальной реакцией во всей стране становилась все более очевидной. В этой обстановке Троцкого все более волновала судьба КПК: если бы компартия продолжала оставаться в Гоминьдане, не будучи политически и организационно полностью независимой, развитие ситуации могло обернуться для нее катастрофой. Разгромив милитаристов, гоминьдановская армия могла легко повернуть оружие против своего временного союзника — КПК, т. к. успех Северного похода делал ненужным для Гоминьдана единый фронт с коммунистами.

Обстановка становилась все более напряженной. Тем не менее Троцкий не рискнул выступить по данным вопросам ни на XV партийной конференции, ни на VII пленуме ИККИ. Именно в тот период его союзники по оппозиции Зиновьев и Радек вновь пересмотрели свое отношение к вопросу о пребывании КПК в ГМД. Чувствуя себя связанными прежней, проводившейся ими до апреля 1926 г. политикой в Коминтерне, они вернулись на старые позиции. Троцкий оказался практически в изоляции.

Особенно резким был поворот Радека. Еще 28 сентября 1926 г., после предварительных консультаций с Троцким и Зиновьевым[425], он направил руководству ЦК ВКП(б) — на этот раз в Политбюро — второе письмо, в котором вновь поднял ряд вопросов, касавшихся взаимоотношений КПК и Гоминьдана. Вот эти вопросы:

«1. Возникновение военной диктатуры Чан Кайши после 20 марта и наше отношение к ней. Затруднение этого вопроса состоит в том, что Чан Кайши теперь официальный вождь Гоминьдана, поддерживаемый формально Бородиным. Выступление против Чан Кайши здесь будет иметь острое политическое значение.

2. Вопрос о балансе работы Гоминьдана в среде крестьянской бедноты.

3. Вопрос о требовании гоминьдановцев, чтобы коммунисты не критиковали суньятсенизм.

4. Вопрос о том, должен ли Гоминьдан работать среди пролетариата.

5. Вопрос о том, как мы можем поддерживать левых гоминьдановцев.

6. Вопрос о полуменьшевистских нотах в последнем манифесте пленума [ЦК] компартии Китая[426], в котором говорится, что мы ведем только минимум классовой борьбы и что если можно политику компартии называть большевистской, то дело идет не о большевизме из коммунизма, а большевизме во имя целого народа».

Радек закончил письмо, запросив «официальную директиву»[427].

Не получив прямого ответа и на этот раз, Радек уже в октябре 1926 г., накануне XV партконференции, внес изменения в свою позицию. В то время в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена он готовил к печати первый сборник статей советских и зарубежных авторов по проблемам китайской революции[428] (он вышел в свет в начале 1927 г.). В этот сборник Радек включил свою старую, написанную в августе 1925 г. статью «Вопросы китайской революции», в которой сохранил все прежние рекомендации в отношении КПК, тогдашние оценки и характеристики, в том числе тезис о гуанчжоуском правительстве Гоминьдана как о «первом рабоче-крестьянском правительстве» Китая[429]. Этот шаг свидетельствовал о явном стремлении Радека реанимировать ту же тактику, которую руководство ИККИ навязывало китайской компартии в 1924 — начале 1926 г., до ультиматума Чан Кайши. Как уже говорилось, цель этой тактики заключалась в организации систематического наступления КПК с целью захвата власти внутри Гоминьдана, что, по существу, и спровоцировало «переворот» Чан Кайши. Своим маневром Радек, очевидно, хотел нащупать возможности компромисса с Политбюро.

Однако 27 октября 1926 г., выступая на XV конференции ВКП(б), Раскольников подверг Радека едкой критике за тезис о «рабоче-крестьянском» правительстве[430]. Его выпад был, очевидно, спланирован и представлял собой своеобразную реакцию на письма Радека руководству ВКП(б). По сути дела он был неправомерен, т. к. не Радек был автором идеи о «рабоче-крестьянском Гоминьдане».

После этого Радек снял формулу «рабоче-крестьянское правительство Китая». Это определение осталось только в перепечатке его статьи «Вопросы китайской революции» в соответствующем сборнике — по видимому, в конце октября 1926 г. книга уже находилась в типографии и исправить что-либо в ней Радек уже не мог. Более того, на некоторое время он, казалось бы, с головой ушел в научно-педагогическую работу: в последние месяцы 1926 г. Радек особенно активно занимался разработкой учебного курса по истории китайского революционного движения для Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. Продолжил он эту работу и в 1927 г. Успел он, правда, подготовить только 17 лекций, охватывавших лишь предысторию этого движения. Они были объединены в три цикла, первый из которых был посвящен сопоставлению основных закономерностей развития Китая и Запада в древности и средневековье, второй — особенностям экономической и политической эволюции Китая в XIX в. под влиянием иностранного капитализма и третий — характеристике социально-классовых отношений в Китае конца XIX – начала XX в. Эти лекции были изданы небольшим тиражом (от 250 до 300 экземпляров) стеклографическим способом в типографии университета в самом конце 1926 – начале 1927 г.[431]

Схема, представленная в них, была достаточно оригинальна. По Радеку, опиравшемуся не только на собственные изыскания, но и на исследования своего коллеги по университету М. П. Жакова, занимавшегося творческим наследием древнекитайского конфуцианского философа Мэнцзы[432], преобладание феодальных отношений имело место в Китае только до III в. до н. э. После этого якобы началась борьба торгового капитала за господство, закончившаяся на рубеже XIII – XIV вв. его победой. Затем последовало ослаблен неторгового капитала, связанное с распадом Монгольской империи и, соответственно, утратой Китаем огромного внешнего рынка. (В этом, как считал Радек, и заключалась причина последующего отставания Китая от Запада.) Новое усиление торгового капитала началось, с точки зрения Радека, с 40-х гг. XIX в., под воздействием иностранного капитализма. Опираясь на эту гипотезу, Радек в итоге формулировал мысль о том, что, хотя современный капитализм и охватил только приморские районы Китая, в целом эпоха китайского феодализма отошла в прошлое; в применении к Китаю 20-х гг. XX в. нельзя было говорить даже об остатках феодализма. Современный Радеку эксплуататорский класс в китайской деревне (крупных и средних землевладельцев) он характеризовал не как феодальный (или полуфеодальный), а как буржуазный.

Помимо лекций данная концепция (в концентрированном виде) была представлена Радеком в его докладе «Спорные вопросы китайской истории», с которым он выступил 26 ноября 1926 г. в Обществе историков-марксистов при Коммунистической академии[433]. Она вызвала оживленную, но в целом дружескую научную дискуссию[434].

Гипотеза Радека, однако, носила отнюдь не абстрактно-научный характер. Ее автор преследовал далеко идущие политические цели[435], стремясь доказать главное: «К китайской истории подходит полностью та схема развития общества, которую давал марксизм на основе существования истории европейского человечества…»[436]. Этот вывод облегчал ему возможность калькировать на отсталый Китай схему социально-экономических отношений, характерную для капиталистических государств. В этой связи тезис об «отсутствии» в китайской деревне остатков феодализма был особенно принципиален: опираясь на него, можно было относить всю буржуазию в лагерь реакции. Все это позволяло более или менее вольно использовать в применении к Китаю тактические установки из арсенала большевиков. А таковыми для Радека являлись те, которые, с его точки зрения, были направлены на захват и дальнейшее обеспечение гегемонии КПК в национально-революционном движении: укрепление союза пролетариата с крестьянством и городской мелкой буржуазией, подведение под революцию «рабоче-крестьянского базиса» и изоляция национальной буржуазии с последующим установлением революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства и переводом революции буржуазной на социалистические рельсы. Вместе с тем Радек продолжал настаивать на необходимости осуществить гегемонию КПК через Гоминьдан. В январе 1927 г. он весьма осторожно изложил эти идеи в статье, посвященной памяти Ленина и опубликованной в «Правде»[437], что, однако, еще не свидетельствовало об открытом противопоставлении его позиции сталинской: статья Радека создавала ощущение, что ее автор лишь развивает и конкретизирует установки Ленина и VII пленума ИККИ.

Более отчетливо взгляды Радека были представлены в его статье, опубликованной в мартовском номере литературно-политического журнала «Новый мир»[438]. Именно в ней Радек первым в советской печати открыто выразил беспокойство по поводу того что в районах, находившихся под контролем Гоминьдана, местная администрация и «целый ряд» командиров Национально-революционной армии допускали акции, направленные на подавление рабоче-крестьянского движения. «Рабочие во имя единого антиимпериалистического фронта очень много терпели, — заметил он по этому поводу. — … Но это терпение может исчерпаться». Его намек был прозрачен: через всю статью проходила мысль о том, что гуанчжоуское правительство должно ориентироваться на массовое движение крестьян и рабочих, от отношения которых к этому правительству, как считал Радек, зависела судьба Гоминьдана. Впрочем, открыто со сталинистами он пока не полемизировал.

Гораздо определеннее он высказался в памятной записке от 3 марта 1927 г., не предназначавшейся к печати. «Все действия Гоминьдана, точнее говоря, его правого крыла и части военных, — писал он, — направлены против интересов масс в защиту интересов помещиков и капиталистов…» В этой связи он считал необходимым для коммунистов Китая, оставаясь пока в Гоминьдане, выйти «из подполья», то есть повести мощную кампанию открытой критики любых шагов правительства ГМД, направленных против интересов крестьян и рабочих и, соответственно, против национальной революции. Классовый характер гуанчжоуского правительства Радек теперь оценивал как буржуазный[439].

Со взглядами Радека на взаимоотношения Гоминьдана и КПК был согласен Зиновьев, который, правда, не разделял радековскую концепцию об «отсутствии» в Китае остатков феодализма[440]. Он тоже в то время искал компромисс с Политбюро в китайском вопросе. (Это, однако, ему не помогло: 22 ноября 1926 г. он был снят с поста Председателя Исполкома Коминтерна.)

В этих условиях Троцкий решил воздержаться от полномасштабной открытой полемики с полностью контролировавшимся к тому времени Сталиным Политбюро. (В октябре 1926 г. он вместе с Каменевым, являвшимся в то время кандидатом в члены Политбюро, был выведен из состава этого высшего партийного органа; Зиновьев, как уже говорилось, был исключен из Политбюро в июле 1926 г.) Троцкий вновь отступил. В конце ноября 1926 г., готовя к печати вторую часть XIV тома своих сочинений[441] и включив в нее несколько старых статей, докладов и интервью, посвященных Китаю, он снабдил их особым примечанием «О Китае», в котором, по существу, изложил радековско-зиновьевское видение проблемы. «Сейчас, в период исключительных успехов героической кантонской [гуанчжоуской] армии, — говорится в примечании, — политические противоречия внутри Гоминьдана… естественно, отступают на второй план… Но политика киткомпартии не должна поверхностно равняться по успехам, а иметь своей задачей их социальное углубление и закрепление (улучшение положения рабочих, создание профсоюзов, сочетание аграрной революции с аграрной реформой и пр.). Только при этом условии будет создаваться серьезная гарантия против изменчивости военной обстановки и вообще против успехов контрреволюции. Для достижения успехов на этом пути киткомпартия ни в коем случае не должна позволять связывать свободу своих действий в деле руководства стачечной борьбой, аграрными выступлениями крестьян и пр. Только полная свобода в области этих вопросов может и должна быть основой ее блока с Гоминьданом, на основе возможно тесного союза с его левым крылом»[442].

Разумеется, это не означало, что Троцкий на самом деле воспринял идеи Радека и Зиновьева. Он продолжал считать их «ошибочными», настойчиво стремясь переубедить своих товарищей. Так, 4 марта 1926 г. в ответ на записку Радека, разосланную участниками оппозиции за день до того, он написал последнему большое и раздраженное письмо, в котором, в частности, заявил: «Мы дьявольски запоздали. Мы превратили китайскую компартию в разновидность меньшевизма, и притом не лучшую разновидность, то есть не в меньшевизм 1905 г., когда он временно объединялся с большевизмом, а в меньшевизм 1917 г., когда он объединялся с правой эсеровщиной и поддерживал кадет».

Троцкий признавал, что недостаточно знаком с отдельными сторонами китайской действительности, однако по-прежнему горячо защищал свое предложение о выходе КПК из Гоминьдана[443]. Таким образом, оппозиция вступила в весну 1927 г., так и не достигнув единства взглядов в вопросах китайской революции. Процесс выработки общей платформы был незавершен.