Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

ВВЕДЕНИЕ

Большевистская политика в Китае накануне и в период китайской революции 1925–1927 гг. не раз становилась объектом исследования. И это неудивительно. Первые марксистские кружки в Китае были созданы при прямом участии российских коммунистов, общие направления стратегии и тактики КПК в 1920-е гг. разрабатывались в Москве. Внимание историков неизменно привлекал анализ путей и методов идеологического воздействия большевиков на молодое китайское коммунистическое движение. Глубокое же поражение, нанесенное КПК в то время ее бывшим союзником по единому фронту Гоминьданом (ГМД, Националистическая партия), неизбежно заставляло вновь и вновь анализировать его причины. В какой мере ответственность за поражение несет Коминтерн, первоначально находившийся под влиянием Ленина, а затем Сталина? Мог ли Троцкий коренным образом изменить ситуацию, если бы его идеи были вовремя приняты к действию? Чем руководствовались эти три лидера ВКП(б) в своей китайской политике? Как различались их установки в отношении стратегических и тактических задач коммунистов в Китае?

При всей разноголосице мнений в западной историографии наиболее распространенными, похоже, являются два подхода к анализу выделенных проблем.

Большинство западных историков и публицистов склонны считать, что ленинская политика единого фронта, сформулированная на II конгрессе Коммунистического Интернационала в июле 1920 г. и получившая дальнейшее развитие в 1921–1922 гг., создавала непосредственную возможность для Коминтерна бороться за гегемонию КПК в национально-освободительном движении, прокладывая тем самым путь к коммунистической диктатуре. Сталинские взгляды интерпретируются в совершенно ином духе. Большинство западных исследователей полагают, что сталинской тактике был присущ некий тотальный «гоминьданоцентризм», т. е. расчет на победу антиимпериалистической революции в Китае любой ценой, даже за счет КПК. Сторонники данной концепции считают, что линия Сталина в целом (по крайней мере с 1925 г.) определялась его представлениями о возможности построения социализма в отдельно взятом Советском Союзе; иными словами, носила национал-коммунистический характер. С этой точки зрения, Политбюро ЦК ВКП(б) в рассматриваемый период, стремясь прежде всего к обеспечению государственных интересов СССР на Дальнем Востоке, вело дело к тому, чтобы, максимально активизировав руководимое Гоминьданом китайское национально-революционное движение, нанести как можно более ощутимый удар по позициям английского империализма: именно Великобритания рассматривалась тогда советским руководством в качестве главного врага.

Данная схема наиболее подробно была очерчена американским журналистом Гарольдом Айзэксом, считавшим, что «к тому времени, как революция начала подниматься в Китае и советская бюрократия обратила внимание на Восток, динамичный большевизм Ленина и Троцкого уступил дорогу эмпиризму Сталина, одетому в схоластические формулы Бухарина. Не интересы пролетариата в Китае, а желание найти сильного национал-буржуазного союзника стали основной движущей силой их политики»[1]. Позицию Айзэкса всецело разделял английский историк Исаак Дойчер, подчеркивавший в своей книге «Разоруженный пророк»: «Ни Бухарин, ни Сталин… фактически руководившие советской политикой, не верили, что у китайского коммунизма есть какие-либо шансы взять власть в ближайшем будущем; их обоих беспокоило сохранение альянса СССР с Гоминьданом. Рост коммунистического влияния угрожал разрушить этот альянс, и потому они были полны решимости удерживать китайскую [коммунистическую] партию на ее месте»[2].

Именно благодаря работам Айзэкса и Дойчера эта концепция завоевала исключительную популярность в среде специалистов. Вместе с тем ни Айзэкс, ни Дойчер не являются ее авторами. Еще в 1920-е гг. подобные взгляды высказывались некоторыми очевидцами событий. «Китайскую революцию сталинский ЦК явно стремится превратить в войну Китая против империалистов, а не в отряд мировой революции, — писали в своем заявлении от 27 июня 1927 г. деятели одной из оппозиционных фракций в ВКП(б) — группы „Демократического централизма“, возглавлявшейся В. М. Смирновым. — …Китайскую революцию ЦК рассматривает только как способ нанесения максимального ущерба империалистам как врагам СССР. Это политика не Коминтерна, а НКИД»[3]. А вот что отмечал меньшевистский «Социалистический вестник» в апреле 1927 г.: «В принципе большевики тоже стояли за сохранение „единого фронта“ в китайской революции до завершения национально-освободительной задачи… Но… на деле „левое ребячество“ утопического авантюризма и стремление „использовать“ китайскую революцию в интересах борьбы советского правительства с Англией соединились…»[4]. О том, что «сталинское большинство» ВКП(б) «пренебрегло правильным развитием китайской революции с тем, чтобы нанести как можно быстрее удар по англичанам», — писал в октябре 1927 г. и Луис Фишер, бывший в то время корреспондентом американского журнала «Нэйшн» («Нация») в Москве[5].

Не отбрасывая в целом данную точку зрения, другая группа историков тем не менее более вероятным считает отсутствие у Ленина и Сталина какой-либо продуманной тактики в Китае. Эти историки утверждают, что изначальный план Ленина в отношении национальных революций в Азии был весьма расплывчатым; Ленин даже не смог точно определить временные рамки антиимпериалистического альянса, что дало как Сталину, так и его оппонентам возможность апеллировать в их взаимной борьбе к авторитету умершего вождя. Китайский вопрос, на взгляд этой группы исследователей, служил прежде всего интересам внутрипартийной борьбы в ВКП(б) и беззастенчиво использовался сталинистами с целью всестороннего разоблачения «ошибок» Троцкого; последний делал то же самое в отношении сталинских «заблуждений». Наиболее выпукло этот подход представлен американским историком Конрадом Брандтом[6]. Несколько раньше его определенные соображения в этом направлении высказал американский ученый Роберт Норс[7], однако он не придал им концептуальный характер.

При всей кажущейся логичности обе схемы, однако, вызывают сомнения. Некоторые ключевые моменты первой из них были опровергнуты еще в 1939 г. не кем иным, как самим Троцким, в беседе с американским социалистом К. Л. Р. Джэймсом (псевдоним — Джонсон). «Формализм», — так отреагировал Троцкий на слова Джэймса о том, что советская бюрократия была вполне готова способствовать буржуазно-демократической революции в Китае, но, будучи бюрократией, не могла поддержать пролетарскую революцию. «Что случилось, — развил он далее свою мысль, — так это то, что бюрократия приобрела определенные бюрократические привычки мышления. Сегодня она предлагала сдерживать крестьян, чтобы не испугать генералов. Она думала, что толкнет буржуазию влево. Она рассматривала Гоминьдан как организацию чиновников и полагала, что может посадить коммунистов в офисы и таким образом изменить направление событий… Сталин и Коминтерн искренне верили, что китайская революция была буржуазная, демократическая революция, и хотели создать диктатуру пролетариата и крестьянства»[8].

Не подтверждается документальными материалами и вторая схема. Как мог Ленин быть более категоричен в своем изначальном плане, когда он и так непосредственно призывал всех азиатских коммунистов к сотрудничеству с национал-революционерами?[9] Какие временные рамки мог он определить для единого фронта? В конце концов Ленин был не пророком, а политиком. Далее. Вряд ли можно расценить как беспринципность такое, например, откровение Сталина в частной корреспонденции со своим ближайшим единомышленником В. М. Молотовым от 26 сентября 1926 г.: «…Хонькоу [Ханькоу, тогдашняя столица „лево“–гоминьдановского Китая] станет скоро китайской Москвой…»[10]. Наконец, может ли кто-либо всерьез обвинять Троцкого в беззастенчивом использовании китайского вопроса в бурный период внутрипартийной борьбы, последовавший за переворотом Чан Кайши в апреле 1927 г., если он сам понимал, что оппозиция не имеет шансов на успех, противодействуя сталинской фракции в китайском вопросе?[11]

Не случайно китайская историография не разделяет концепции западных ученых в отношении китайской революции, хотя причины этого, разумеется, не только академического характера. Несмотря на публикацию со времени 3-го пленума ЦК КПК одиннадцатого созыва (декабрь 1978 г.) огромного количества документов по истории взаимоотношений Коминтерна и КПК, современные историки КНР по-прежнему придерживаются традиционной интерпретации большевистской политики в их стране. Предубеждения, усваивавшиеся десятилетиями, все еще оказывают на них решающее воздействие. Они рассматривают политику Ленина и Сталина как единственно верную тактику антиимпериалистического фронта, полагая, что КПК потерпела поражение в 1927 г. лишь в силу неблагоприятного соотношения сил и саботажа коминтерновского курса некоторыми «правыми» лидерами компартии. Хотя в последнее время китайские историки уделяют растущее внимание изучению взглядов Троцкого на Китай, они вместе с тем продолжают анализировать их сквозь призму официальных политических установок, по-прежнему выдержанных в духе вульгарного антитроцкизма. Между ними практически нет серьезных разногласий по этому вопросу[12], несмотря на то что их выводы не подтверждаются документами, опубликованными в самой Китайской Народной Республике.

Что касается российской историографии, то она в настоящее время претерпевает существенную эволюцию, развивая и одновременно переоценивая основные аспекты советского либерального китаеведения, основы которого были заложены в 1960–1970-е гг. рядом историков, в первую очередь В. И. Глуниным, Л. П. Делюсиным, М. А. Персицем, А. Б. Резниковым и М. Ф. Юрьевым[13]. В отличие от своих китайских коллег советские либеральные историки 1960–1970-х гг. были антисталинистами, никогда не упоминавшими имя диктатора в позитивном контексте; обычно они его просто игнорировали. Вместе с тем они рассматривали и ленинскую, и послеленинскую политику Коминтерна в Китае как единственно правильную. Отказываясь, однако, признать ее непосредственно направленной на установление диктатуры КПК, они неизменно обосновывали тезис о некоей «сдержанности» Ленина и Исполкома Коминтерна (ИККИ), всячески подчеркивая «умеренность» ленинских взглядов, стремление Ленина к истинно национальным революциям на Востоке. Сами национальные революции также характеризовались ими как вполне «умеренные». При этом ленинская позиция все время противопоставлялась воззрениям коминтерновских ультралевых (прежде всего Манабендра Нат Роя). Взгляды же Троцкого на Китай оставались практически вне поля зрения советских историков. Предубеждение, изолированность исследователей от подавляющего большинства соответствующих документов и жесточайшая цензура делали разработку темы «Троцкий и китайская революция» невозможной. За годы существования советского китаеведения ей было посвящено буквально несколько страниц[14].

Крах коммунистической системы в СССР в начале 1990-х гг. глубоко потряс установившиеся подходы к анализу ленинско-коминтерновской политики в Китае. Стали разрабатываться более критические, а подчас и антикоммунистические концепции — в первую очередь историками, группирующимися вокруг А. М. Григорьева, заведующего Центром исторических и политических исследований Китая Института Дальнего Востока Российской академии наук. Развивая антисталинские взгляды своих предшественников[15], эти исследователи в настоящее время видят всеохватывающий «утопический» характер коминтерновской платформы. И ленинская, и сталинская политика рассматриваются ими как «авантюрные», позиция же Троцкого — как «ультралевацкая»[16]. В то же время они отмечают, что точки зрения Сталина и Троцкого непреклонно сближались в «авантюризме» и в июле 1927 г. платформы оппозиционеров и сталинистов различались только в вопросе о советах. Эти историки рассматривают теперь как «умеренных» только некоторых работников ИККИ среднего и низшего рангов. В то же время они явно в определенной степени разделяют точку зрения Бранда в отношении коминтерновской политики в Китае, подчеркивая аморфность и даже «спекулятивный характер» ленинской платформы и объясняя полемику между Сталиным и Троцким «логикой» внутрипартийной борьбы[17].

Данная концепция также не может не вызывать сомнений. Если политика Ленина была утопичной, т. е. не могла привести КПК к победе, как же тогда случилось, что Компартия Китая, применяя в 1940-е гг. по существу ту же тактику, что была очерчена Лениным в 1920 г., в конце концов победила? Если Троцкий был ультралевым, почему же тогда сталинисты — члены комиссии Политбюро по вопросам Китая и Японии рассматривали его отношение к китайской революции как «пессимистическое»?[18] Если в июле 1927 г. Сталин и Троцкий не могли согласиться друг с другом только в одном вопросе — о советах — почему же они так активно полемизировали по поводу присутствия КПК в «левом» Гоминьдане? Может быть, заявление об отсутствии серьезных различий в позициях Сталина и Троцкого объясняется тем, что группа Григорьева полагает, что документы об оппозиции в ВКП(б) «не дают ничего существенно нового для понимания основного вектора политики Коминтерна в Китае»?[19]

Между тем двери в бывшие секретными советские архивы и хранилища документов международного коммунистического движения больше не остаются закрытыми. Многие ранее неизвестные документы стали доступны исследователю. Это чрезвычайно расширило документальную базу для нового изучения большевистской политики в Китае накануне и во время революции 1925–1927 гг. Многотомные фонды, хранящиеся в архивах[20], позволяют заново проанализировать этот вопрос. Большинство из этих документов до сих пор не опубликовано. Лишь часть из них, в том числе соответствующие материалы Политбюро ЦК ВКП(б), недавно увидела свет в двух коллекциях, изданных соответственно группой российских архивистов, а также Центром Григорьева в сотрудничестве с Берлинским Свободным университетом и Центром хранения и изучения документов новейшей истории (предшественник Российского государственного архива социально-политической истории)[21].

Цель настоящей работы, соответственно, заключается в том, чтобы ввести новые документы в научный оборот и на этой основе вскрыть содержание основных большевистских концепций китайской революции, разрабатывавшихся в 1919–1927 гг. В исследовании также ставится задача определить, в какой степени данные концепции влияли на Коммунистическую партию Китая, как, каким образом их воспринимали различные сторонники китайского коммунистического движения.

Источники, используемые в книге, можно сгруппировать по следующим основным категориям:

во-первых, никогда прежде не публиковавшиеся архивные документы Коминтерна, ВКП(б), КПК, отражающие теорию и политическую практику ленинизма, троцкизма и сталинизма, российской и китайской левой оппозиции, в том числе более ста неизвестных ранее работ Ленина, Троцкого, Сталина, ряда других деятелей международного коммунистического движения, почерпнутые автором в различных депозитариях: в Российском государственном архиве социально-политической истории, Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), Архиве Российской академии наук (АРАН), бывшем Партийном архиве Свердловской области (ПАСО), Архиве Троцкого (здесь и далее — Бумаги Троцкого), хранящемся в Хотонской библиотеке Гарвардского университета (США), в архивах Бюро расследований Министерства юстиции Тайваня, а также в личных архивах Ван Фаньси (одного из организаторов троцкистского движения в Китае), Мэн Циншу (вдовы деятеля КПК Ван Мина) и российского троцкиста Э. М. Ландау;

во-вторых, документальные материалы по исследуемым проблемам и соответствующие произведения Ленина, Сталина, Троцкого, других руководителей и работников ИККИ и ВКП(б), лидеров КПК, изданные как в СССР и России, так и в Германии, Голландии, КНР, Франции, США, Сянгане и на Тайване;

в-третьих, различные периодические издания, в том числе коминтерновские журналы и бюллетени, партийная пресса ВКП(б) и КПК, другая советская и китайская периодика, включая многотиражку Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ) «Под знаменем Ильича», орган Коммунистического университета трудящихся Китая (КУТК) «Гунчань цзачжи» («Коммунистический журнал»), газету Общества «Руки прочь от Китая» и Подготовительного комитета по образованию Ассоциации китайских эмигрантов в России «Цяньцзинь бао» («Вперед»), а также издание Троцкого «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)»;

в-четвертых, личные интервью автора с участниками, очевидцами и родственниками участников описываемых в книге событий: с Р. Э. Беленькой (дочерью Э. М. Ландау), Ван Фаньси, И. Я. Врачевым (бывшим членом Российской левой оппозиции), Н. А. Иоффе (дочерью соратника Троцкого А. А. Иоффе), Линь Ин (внучкой китайского троцкиста Фань Вэньхуэя), Т. И. Смилга (дочерью российского оппозиционера И. Т. Смилги) и Н. С. Карташевым (сыном сотрудника ИККИ С. К. Брике);

в-пятых, литература мемуарного характера, в том числе воспоминания деятелей китайского коммунистического движения — Бао Хуэйсэна, Ван Пиньи, Ван Фаньси, Го Шаотана (А. Г. Крымова), Жэнь Чжосюаня, Лу Ешэня, Лю Жэньцзина, Лян Ганьцяо, Ма Юаньшэна, Пу Дэчжи, Пэн Шучжи, Сунь Ефана, Сяо Цзингуана, Тан Ючжана, Цзян Цзэминь, Чжан Готао, Чжэн Чаолиня, Чэнь Билань, Шэн Юэ, Ян Цзыле, а также мемуары активистов Гоминьдана — Ван Сюэаня, Гуань Сочжи, Дэн Вэньи, Цзян Цзинго, Чан Кайши, Чжан Сюэюаня и китайского социалиста Цзян Канху. Мемуарная литература также включает автобиографические произведения иностранных участников и свидетелей китайского революционного движения — А. В. Благодатова, В. В. Вишняковой-Акимовой, Г. Н. Войтинского, С. А. Далина, Н. А. Иоффе, В. М. Молотова, Бертрана Расселла, М. Н. Роя, Луиса Фишера, А. И. Черепанова, Винсента Шиэна, а также самого Троцкого.

Данная работа — результат многолетнего исследования. Надеюсь, она послужит дальнейшему осмыслению истории российского и китайского коммунизма, свободному от политических наслоений.