Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

Глава 11 Китайские революционеры в Москве: от студентов к диссидентам

Вплоть до конца 1926 г. иностранные секции Коммунистического Интернационала не были осведомлены о дискуссии в ВКП(б) между Троцким и Сталиным. Не только рядовые коммунисты, но и руководство соответствующих партий ничего не знали о позиции Троцкого, Зиновьева или Радека по фундаментальным вопросам, связанным с оценкой сталинского режима, перспектив хозяйственного строительства в СССР и основных направлений международного развития, в том числе китайской революции. Это объяснялось стремлением Сталина оградить международное коммунистическое движение от влияния со стороны оппозиции. В конце 1926 г., однако, вследствие расширения внутрипартийной борьбы самими оппозиционерами, Сталин изменил тактику. Иностранные сотрудники ИККИ и другие зарубежные коммунисты, по разным причинам находившиеся в СССР, были вовлечены в борьбу, проходившую в большевистской партии. Сказанное имеет отношение и к тем китайским коммунистам, которые обучались в различных интернациональных вузах, созданных большевиками для подготовки кадров китайского революционного движения.

Интернациональные учебные заведения в Советской России начали создаваться вскоре после Октябрьской революции с целью содействия зарубежным революционным движениям в организации эффективной системы воспитания их кадрового состава. Революционеры из Китая, значительное число которых ко времени приезда в Россию в той или иной мере связало свою судьбу с движением коммунистов, были одними из тех, кому такая помощь оказывалась в особенно широких масштабах.

В первые годы после победы Октября, вследствие того что прибытие революционеров непосредственно из Китая на учебу в РСФСР было чрезвычайно затруднено, РКП(б) прилагала усилия в идейно-политическом обучении китайских трудящихся, по разным обстоятельствам оказавшихся на территории Советской России. Организуя для них различного рода учебные курсы, большевики исходили из убеждения, что этим китайским революционерам, ставшим свидетелями, а иногда и участниками ожесточенной классовой борьбы в России, «предстоит быть звеном между движением, которое уже есть [в Стране Советов], и тем, которое будет в ближайшее время в Китае»[590]. Из среды эмигрантов, прошедших школу классовой борьбы в России, вышли такие известные в последующем участники национально-революционного и коммунистического движений в Китае, как Ян Минчжай, Лю Чаншэн и др.

С завершением гражданской войной на основной части территории России к концу 1920 г. и в связи с подъемом на Востоке национально-освободительного движения организация систематической помощи революционным силам стран региона в обучении кадров стала насущной задачей. Усилилась потребность в специальной центральной школе, в которой молодые революционеры, прибывавшие непосредственно из своих стран, могли бы изучать большевизм, получать знания по вопросам стратегии и тактики революционной борьбы, военного дела для последующего применения у себя на родине. Предложение о создании подобного учебного заведения прозвучало 26 июня 1920 г. на одном из заседаний II конгресса Коммунистического Интернационала. Оно было сделано Марингом, который, выступая в тот день перед делегатами конгресса, заявил: «III Интернационал должен дать возможность выходцам из Дальнего Востока [следовательно, из Китая] прожить здесь [в Советской России] по полугоду и прослушать курсы коммунизма, чтобы они правильно понимали, что здесь происходит, и могли бы провести в жизнь идеи тезисов [III конгресса Коминтерна по национальному и колониальному вопросам], чтобы они могли провести в жизнь советскую организацию и повести коммунистическую работу в колониях… Москва и Петроград являются новой Меккой для Востока… Мы здесь в России должны дать возможность восточным революционерам получить теоретическое образование, чтобы Дальний Восток стал живым членом Коммунистического Интернационала»[591].

10 февраля 1921 г. Центральный комитет РКП(б) постановил организовать Университет трудящихся Востока[592]. 21 апреля 1921 г. по этому поводу было принято постановление В ЦИК[593]. Вскоре данное учебное заведение стало именоваться Коммунистическим университетом трудящихся Востока (КУТВ). В 1923 г. оно получило имя И. В. Сталина. Целью его создания провозглашалась подготовка политработников из среды трудящихся советского Востока, «договорных и автономных республик, автономных областей, трудовых коммун и национальных меньшинств»[594]. Однако с самого начала перед ним была поставлена и другая задача — обучение революционных кадров для зарубежного Востока, в том числе для Китая[595].

Создание в Москве Коммунистического университета трудящихся Востока означало, что теоретическая подготовка китайских революционеров в Стране Советов вступила в новый этап. В 1921–1925 и в 30-е гг. она осуществлялась целиком в рамках совместного обучения революционеров из разных стран Востока в общих учебных заведениях. В 1925–1930 гг. в Москве работал специальный вуз, предназначенный исключительно для подготовки китайских революционеров. Создание Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (так он назывался в 1925–1928 гг.) было вызвано острой потребностью в большевистски образованных революционных работниках — участниках не только коммунистического, но и национально-освободительного движения — в связи с началом в Китае национальной антиимпериалистической революции. После поражения КПК в этой революции и установления в Китае жесточайшего «белого» террора УТК был переименован 17 сентября 1928 г. в Коммунистический университет трудящихся Китая (КУТК)[596]. Несколько ранее, в конце июня 1928 г., в него были переведены китайские студенты КУТВ. Целью КУТК, как подчеркивалось в одном из его печатных органов журнале «Гунчань цзачжи», явилось «марксистское» воспитание «кадров массового коммунистического движения в Китае, большевистских кадров китайской революции»[597]. Летом 1929 г. русское наименование КУТК изменилось: он стал называться Коммунистический университет трудящихся-китайцев[598]. К осени 1930 г. он был закрыт. В течение ряда лет после этого центром обучения китайской революционной молодежи была Международная ленинская школа, где функционировал специальный китайский сектор (сектор «Ц»). Подготовка кадров КПК и Коммунистического союза молодежи Китая продолжалась также в Центральной комсомольской школе. В апреле 1934 г. вновь была открыта китайская секция в КУТВ, просуществовавшая, однако, всего два года. 25 мая 1936 г. зарубежный сектор КУТВ (тогда он назывался Отдел кадров) был выведен из состава данного университета и преобразован в Научно-исследовательский институт по изучению национальных и колониальных проблем (НИИНКП), который взял на себя обучение студентов, прибывавших из-за границы. Китайцы из КУТВ (143 человека) перешли в новообразованный институт, составив примерно 80% всех его учащихся. В сентябре 1938 г., однако, по решению Секретариата ИККИ НИИНКП был ликвидирован.

В 20–30-е гг. в СССР наряду с КУТВ-НИИНКП, УТК-КУТК, Международной ленинской школой и Центральной комсомольской школой существовали и другие учебные заведения, в которых обучались китайские революционеры. По решению агитпропотдела ЦК большевистской партии (декабрь 1921 г.) летом 1922 г. было открыто отделение КУТВ в Иркутске. Оно предназначалось специально для обучения представителей дальневосточных народов, в том числе китайцев[599]. В июне 1922 г. решением Дальбюро РКП(б) для китайских партизан в Маньчжурии, в отрядах которых коммунистическое влияние почти полностью отсутствовало, было создано отделение политграмоты при военно-политической школе Народно-революционной армии Дальневосточной республики[600]. Во Владивостоке с середины 20-х гг. функционировала Китайская ленинская школа[601]. В 1932 г. по инициативе Генерального секретаря Красного Интернационала профсоюзов (Профинтерна) Лозовского для китайских выпускников советских учебных заведений, готовившихся к возвращению на родину, в Москве были организованы учебные курсы под названием «Рабочее движение». На этих курсах Лозовский, другие ответственные работники Коминтерна и Профинтерна обучали молодых революционеров искусству руководства стачечным движением рабочего класса, работе в профсоюзах и т. п.[602] Для подготовки кадров КПК функционировал также ряд специальных групп[603].

Большевики оказали огромную помощь китайским коммунистам в подготовке военных кадров революции. С этой целью для патриотов Китая был открыт прием в Военную академию им. М. В. Фрунзе, Военно-политическую академию им. Н. Г. Толмачева, Летную военно-теоретическую школу, Артиллерийскую школу, Московскую пехотную школу, военные заведения в Киеве и других местах. С сентября 1927 по июнь 1928 г. при КУТВ работали специальные Военно-политические курсы (ВПК)[604]. Обучение китайских командиров осуществлялось также на курсах «Выстрел». В официальном послании Ворошилова военным академиям указывалось, что они «должны готовить… руководителей крупными войсковыми частями в Китае»[605]. По просьбе одного из лидеров КПК Чжоу Эньлая Советский Союз организовал военную подготовку китайских коммунистов, приезжавших в Москву по коминтерновской и другим линиям, на специальных военных курсах[606].

Отбор студентов из Китая и комплектование учебных групп осуществлялись в зависимости от характера политической обстановки в Китае, от профиля института (коммунистический вуз, общеполитическая школа, военная академия), а также от того, какое значение придавали руководящие органы КПК и Гоминьдана тому или иному учебному заведению.

Так, набор кандидатов в коммунистические высшие учебные заведения полностью находился в ведении ИККИ, а также Центральных комитетов ВКП(б) и КПК. Комплектованием китайских групп в общеполитических вузах, а также — в период единого национального фронта 1924–1927 гг. — в военных училищах и академиях ведали совместно Центральный комитет ВКП(б), ИККИ и Центральный исполком Гоминьдана при участии ЦК КПК. После разрыва единого фронта право отбора курсантов в советские военные школы перешло к китайской делегации при ИККИ (при контроле со стороны Секретариата ЦК большевистской партии). Большую работу по предварительному отбору китайских студентов в СССР проводили советские и коминтерновские работники в Китае. При непосредственном участии большевистского представителя Войтинского, а также помогавших ему М. Ф. Кузнецовой (жена Войтинского) и Ян Минчжая еще в сентябре 1920 г. в Шанхае для социалистически настроенной молодежи, желавшей поехать учиться в Москву, была организована так называемая Школа иностранных языков[607]. Активное участие в ее создании принимал и секретарь Шанхайского социалистического союза молодежи Юй Сюсун, взявший на себя обязанности ее технического секретаря. Учащиеся школы (через нее прошло несколько групп по 10–20 человек в каждой) в основном изучали русский язык, который преподавал Ян Минчжай. Раз в неделю член шанхайского коммунистического кружка, первый переводчик в Китае «Манифеста Коммунистической партии» Чэнь Вандао читал им лекции по марксизму[608]. Логично предположить, что к преподаванию в школе привлекались и другие члены шанхайской коммунистической организации, которые, правда, вследствие невысокого уровня развития китайской марксистской мысли в то время не могли дать своим ученикам серьезное представление о социализме. Весной (очевидно, в апреле–мае) 1921 г. первые четырнадцать выпускников школы, проучившиеся в ней в течение восьми месяцев, выехали по рекомендации шанхайского коммунистического кружка при посредничестве Ян Минчжая в Советскую Россию. В составе группы находились видные впоследствии деятели КПК — Лю Шаоци, Жэнь Биши, Пэн Шучжи, Ло Инун и Сяо Цзингуан[609]. В начале 1921 г., по сообщению Бао Хуэйсэна, одного из первых сторонников коммунизма в Китае, в Шанхае была создана специальная Комиссия просвещения, возглавлявшаяся Ян Минчжаем и Бао Хуэйсэном. Ее работа сводилась к отбору наиболее достойных представителей китайской социалистической молодежи для отправки на учебу в Москву[610]. По некоторым данным, участие в работе Комиссии просвещения принимал также Дун Биу[611].

Первая группа китайской молодежи, в которую входили Лю Шаоци, Сяо Цзингуан и некоторые другие из тех, кто был послан Школой иностранных языков, была зачислена в КУГВ 1 августа 1921 г.[612] Всего в тот день студенческие билеты получили 26 китайцев, прибывшие в Москву по рекомендациям различных коммунистических кружков. К тому времени в университете обучались лишь два представителя Китая, приехавшие соответственно 9 и 23 июля 1921 г.[613] Во второй половине 1921 г. в КУТВ, куда в основном направлялись китайские революционеры, насчитывалось, по приблизительным данным, 35–36 студентов из Китая, вначале 1924 г. — 51, а к середине апреля 1925 г. — уже 112 студентов[614].

В целях конспирации большинство из них, а с декабря 1922 г. — все, без исключения, получали псевдонимы, под которыми проходили в официальных документах. Так, Пэн Шучжи имел псевдоним Иван Петров, Жэнь Биши — Бринский, Ло Инун — Бухаров, а такой известный впоследствии деятель КПК, как Лю Боцзянь, — Шерстинский[615]. В процентном отношении эти люди составляли значительную часть всей компартии и соцсомола Китая. В апреле 1924 г., например, — 9% общей численности КПК[616]. Большинство студентов были выходцами из непролетарских слоев. Это объяснялось тем, что в начале коммунистического движения в Китае, как, впрочем, и в других странах[617], численно преобладала интеллигенция.

После образования в Китае единого национального фронта компартии и Гоминьдана характер и принципы отбора студентов на учебу в СССР изменились. В связи с решением открыть в Москве общеполитический Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена 7 октября 1925 г. по предложению Бородина в Гуанчжоу был сформирован центральный отборочный комитет. В его состав вошли видные руководители Националистической партии и правительства — Тань Янькай, Го Инфэнь и Ван Цзинвэй. Советником комитета стал Бородин. Работа по отбору студентов развернулась в ряде крупных городов страны — в Гуанчжоу, Шанхае, Пекине, Тяньцзине. В Шанхае за эту работу отвечали коммунисты Ян Минчжай и Чжоу Давэнь[618]. В результате сложных трехступенчатых экзаменов был набран контингент в 310 человек (180 — из Гуанчжоу, 100 — из Шанхая, Пекина и Тяньцзиня, по 10 — от трех военных школ — Хунаньской, Юньнаньской и Вампу). В группу готовых к отправке студентов без экзаменов были зачислены еще 30 человек — родственники влиятельных гоминьдановских чиновников.

Хотя по правилам вновь образуемого университета в общем числе отобранных должно было быть примерно равное количество коммунистов и гоминьдановцев[619], и те, и другие, судя по всему, изо всех сил старались не допустить отправку в Москву членов противоположной партии. В результате 90% отобранных в Гуанчжоу, где позиции правых были довольно сильны, оказались членами Гоминьдана, в то время как большинство студентов из Шанхая, Пекина и Тяньцзиня были членами КПК и китайского комсомола[620]. В целом процент коммунистов и комсомольцев в общем числе отобранных оказался выше, чем гоминьдановцев. По крайней мере среди тех, кто сумел добраться в Москву до 9 декабря 1925 г., 188 человек (то есть около 68% от общего числа отобранных) являлись коммунистами и комсомольцами[621].

Отправка осуществлялась партиями и затянулась на несколько месяцев[622]. Первая группа (119 человек) получила студенческие билеты 23 ноября 1925 г.[623] Для тех, кто вынужден был дожидаться отплытия из Гуанчжоу, советские советники при ЦИК Гоминьдана организовали подготовительные курсы русского языка[624].

Что касается китайских политэмигрантов, коммунистов и гоминьдановцев, проживавших в различных странах мира, то их отбор осуществлялся теми партийными организациями, в работе которых они принимали участие. Некоторые из политэмигрантов приезжали в Страну Советов по собственной инициативе. Первая группа эмигрантской молодежи, членов КПК и ССМК (12 человек), прибыла из Франции на учебу в КУТВ в апреле 1923 г. В ее составе находились Ван Жофэй (в Москве получил псевдоним Иван Немцов), Гао Фэн (Филиппов), Сюн Сюн (Сильвестров), Чжэн Чаолинь (Марлотов), Чэнь Цяонянь (Красин), Чэнь Яньнянь (Суханов) и Чжао Шиянь (Сутин), бывшие активнейшими членами Европейского отделения КПК, созданного в Париже в 1922 г.[625] В середине ноября того же года также из Франции в КУТВ прибыла еще одна группа — на этот раз из 20 человек. В нее входил Инь Куань (Рязанов), один из будущих руководителей троцкистского движения в Китае[626]. В октябре 1924 г. вновь из Франции в КУТВ приехали уже 27 китайцев, в том числе известный впоследствии деятель КПК Не Жунчжэнь (его псевдоним был Зорин)[627]. В январе 1926 г. в УТК поступили десять человек, в основном члены Гоминьдана, обучавшиеся до того в Германии, а осенью того же года — десять коммунистов и комсомольцев, проходивших обучение в Бельгии и во Франции[628]. Некоторые студенты приезжали из Соединенных Штатов Америки и Филиппин. На учебу в КУТВ и УТК направлялись также китайцы, проживавшие на территории Советской России.

С окончанием в УТК первого учебного года встал вопрос о новом наборе учащихся. По решению Оргбюро ЦК ВКП(б) для контроля за отбором новых студентов в Китай был направлен один из сотрудников университета Далин[629]. Во многом благодаря его деятельности, нити, связавшие революционный Китай с центром теоретической и практической подготовки кадров китайского национально-освободительного движения, каким являлся УТК, не прерывались ни в конце 1926, ни в первой половине 1927 г. В течение всего этого времени в Москву продолжали прибывать группы китайской молодежи прежде всего для учебы в УТК, а также в КУТВ и различных военных учебных заведениях. В августе 1926 г., в конце 1926 и начале 1927 г. в Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена прибыли командиры и политработники из частей Народной армии Фэн Юйсяна, зимой 1926 г. — большая партия китайских студентов из Северного Китая[630]. К середине июля 1927 г., то есть ко времени переворота Ван Цзинвэя в Ухане, в университете насчитывалось 562 студента[631]. Их социальный состав отражал наличие в Китае единого национального фронта: среди студентов находились представители мелкой и крупной буржуазии, выходцы из помещичьей среды, рабочие и крестьяне.

13 сентября 1927 г. ЦИК Гоминьдана официально разорвал все отношения с Университетом трудящихся Китая им. Сунь Ятсена, постановив «не посылать более студентов в указанный Университет»[632]. Еще до этого ЦИК ГМД запретил членам Гоминьдана пребывание в УТК, и 5 августа 1927 г. 239 студентов покинули университет и возвратились в Китай[633]. Таким образом, гоминьдановцы самоустранились от участия в отборе и комплектовании студенческих кадров для университета. Право командирования осталось за компартией. Последовавшая в связи с этим реорганизация УТК в коммунистический вуз потребовала соответствующего изменения принципов отбора студентов. В марте 1928 г. ректор УТК Миф в докладе для китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) указывал на необходимость сократить число некоммунистов и некомсомольцев университета до 20% студенческого состава. Не менее половины студентов теперь должны были набираться из промышленных рабочих. Из среды китайцев, проживавших вне Китая, стали принимать на учебу только коммунистов и комсомольцев со стажем общественной работы и главным образом из грамотных рабочих. Подчеркивалось, что пребывание в эмиграции не должно было превышать пяти лет[634]. В начале августа 1927 г. в университете насчитывалось 320 студентов[635]. Часть из них, закончив курс обучения, вернулась на работу в Китай. Другие же были оставлены в УТК в качестве переводчиков, инструкторов, научных работников, многие продолжили образование в различных военных и военно-политических академиях Советского Союза.

Осенью 1927 г. на учебу в университет прибыла группа видных работников КПК. Некоторые из них, как У Юйчжан и Линь Боцюй, до июльского переворота занимали ответственные посты в уханьском Гоминьдане. В конце 1927 – начале 1928 г. в УТК влилась большая партия рабоче-крестьянской молодежи — главным образом члены КПК и КСМК, участники Наньчанского восстания и восстаний «осеннего урожая» 1927 г., активисты профсоюзного, молодежного и женского движений. В августе 1928 г., после завершения проходившего под Москвой VI съезда КПК, в УТК был направлен ряд делегатов съезда. В их числе — один из создателей партии, 52-летний Хэ Шухэн. В момент образования КУТК в его аудиториях насчитывалось около 600 студентов (включая 137 бывших воспитанников КУТВ, в результате слияния китайского сектора КУТВ с УТК переведенных в последний)[636].

В целом в 20–30-е гг. в СССР получило общеполитическое образование значительное число революционеров из Китая — ответственных работников Гоминьдана и руководящих деятелей компартии. Для их подготовки была организована целая сеть высших интернациональных школ. Около 1600 китайских революционеров обучались в УТК-КУТК[637], не менее 500 прошли обучение в КУТВ. Значительная часть командного и политического состава Китайской Красной армии и Национально-революционной армии Гоминьдана (начиная с полкового звена и выше) прошла подготовку в различных советских военных школах. По некоторым данным, из 118 высших руководителей китайской компартии 20–40-х гг., обучавшихся за границей, 80 человек (то есть около 70%) получили образование в Советском Союзе[638]. Более половины из них (47 человек) в дальнейшем в разные годы являлись членами и кандидатами в члены ЦК КПК, 15 — членами Политбюро ЦК. Помимо тех, кто уже упомянут, можно назвать таких деятелей, как Ван Цзясян (учился в УТК-КУТК под псевдонимом Коммунар), Гуань Сянъин (во время пребывания в КУТВ имел псевдоним Стеклов), Дэн Сяопин (настоящее имя — Дэн Сисянь, при зачислении в КУТВ, 17 января 1926 г., получил псевдоним Крезов; через двенадцать дней был переведен в УТК, где обучался до 12 января 1927 г. под псевдонимом Иван Сергеевич Дозоров), Ли Фучунь (был студентом КУТВ, псевдоним — Григорьев), Сян Цзинъюй (студентка КУТВ, псевдоним — Надеждина), Цай Чан (КУТВ, Роза Николаева), Цзо Цюань (КУТК, Рогозин), Чжан Вэньтянь (УТК-КУТК, Измайлов), Чжу Дэ (КУТВ, Данилов), Цинь Бансянь (УТК-КУТК, Погорелов), Чэнь Бода (он же Чэнь Шанъю, УТК-КУТК, Беринов), Чэнь Чанхао (УТК-КУТК, Изумрудов), Чэнь Шаоюй (он же Ван Мин, УТК-КУТК, Иван Андреевич Голубев), Ян Шанкунь (УТК-КУТК, Салтыков). Из пяти руководителей «Национального исполнительного комитета» китайской объединенной троцкистской организации, избранного на ее Учредительной конференции (май 1931 г.), четверо в прошлом были студентами в Москве: Чэнь Имоу (псевдоним, под которым он учился в УТК, установить не удалось), Чжэн Чаолинь (КУТВ, Марлотов), Ван Фаньси (он же Шуаншань, настоящее имя — Ван Вэньюань, КУТВ, затем КУТК, Василий Павлович Клеткин) и Сун Фэнчунь (УТК-КУТК, Карл Прейс).

Большинство этих людей, за исключением, пожалуй, человек двадцати, приезжало на учебу в Советский Союз в сравнительно молодом возрасте: в среднем в 20, 21 год. Как правило, они располагали лишь небольшим опытом практической революционной работы. Их же познания в области большевистской теории были еще более ограниченны. Как вспоминал, например, Лю Шаоци, он сам накануне посещения Советской России «знал только, что социализм — дело хорошее. Слышал о Марксе и Ленине, об Октябрьской революции, о партии большевиков. Однако тогда я не имел ясного и полного представления о том, что такое социализм и как осуществлять социализм»[639]. Теоретический уровень большинства китайских левых демократов ко времени их приезда в СССР характеризует и признание Шэн Юэ, который подчеркивал, что подавляющее их число, включая его самого, до поездки на учебу в Страну Советов «имели только слабое знакомство с традиционной китайской философией и очень небольшие знания в области „буржуазной“, или западной, философии»[640]. Судя по сохранившимся в архиве анкетам, заполненным сведениями о вновь поступавших в КУТВ и УТК-КУТК студентах, последние в лучшем случае указывали, что читали «Манифест Коммунистической партии» Маркса и Энгельса и «Азбуку коммунизма» Бухарина и Преображенского[641]. Но даже в том случае, если студент записывал, что читал названные работы, это, разумеется, далеко не всегда означало, что он понимал их содержание. По свидетельству Ван Фаньси, он и его товарищи и после знакомства с некоторой марксистской литературой, циркулировавшей в Китае в середине 20-х гг., «на самом деле не понимали, что такое коммунизм» и были обеспокоены этим; они надеялись, что когда-нибудь у них будет больше книг и появятся люди, которые будут их учить[642].

Понятно поэтому, что администрациям советских интернациональных школ надо было решить общую задачу — наиболее эффективно организовать занятия, выработать специальную методику преподавания, рассчитанного на аудиторию, во многом не освободившуюся еще от идеологического влияния патриархальных и национальных традиций и слабо знакомую не только с марксистским учением, но, как отмечалось выше, даже с терминологией современных общественно-политических и экономических наук. Конечно, уровень исходной общеобразовательной подготовки студентов был весьма различен. Как в КУТВ, так и в УТК-КУТК, наряду с учащимися, не обладавшими самыми элементарными знаниями, в основном выходцами из беднейших крестьян и рабочих, обучались выпускники и бывшие студенты китайских вузов — Пекинского университета, Пекинского национального университета юридических и политических наук, Гуанчжоуского университета им. Сунь Ятсена, Шанхайского университета и пр., а также бывшие слушатели зарубежных учебных заведений — Гетеборгского университета, Франко-китайского института в Лионе[643], Университета труда в Шарлеруа (Бельгия)[644]. Однако и самые образованные недостаточно глубоко разбирались в марксистской теории.

В соответствии с разницей в уровне знаний студенты КУТВ и УТК-КУТК распределялись по нескольким учебным кружкам. Так, на китайском секторе КУТВ (первоначально обозначался буквой «А», затем — «Ц») учащиеся разделялись на семь кружков (по 5–6 человек в каждом), в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена — на одиннадцать (по 30–40 человек)[645]. Такое деление помимо уровня общеобразовательной подготовки определялось также партийным статусом и возрастом студентов. Например, в 1926–1927 гг. в УТК имелся так называемый «кружок теоретиков», в котором обучались руководящие работники Гоминьдана и КПК. Парторгом коммунистической ячейки этого кружка был Дэн Сяопин[646]. В 1928 г. был организован «особый кружок» — в основном для членов КПК, возраст которых превышал 30 лет. В него входили 15 человек, в том числе Дун Биу (псевдоним — Слухов[647]), Е Цзяньин (псевдоним — Юхнов), Линь Боцюй (Комиссаров), Сюй Тэли (Маркин), У Юйчжан (Буренин), Фан Вэйся (Масленко), Хэ Шухэн (Мазутин), Чжао Жуши (Коровина). В этом же кружке обучались жены работников делегации КПК в Коминтерне Цюй Цюбо и Чжан Готао — ЯнЧжихуа (псевдоним — Страхова) и Ян Цзыле (Есенина)[648].

В обоих университетах работали подготовительные отделения (типа рабочих факультетов), на которых было налажено предварительное обучение слабо подготовленных кандидатов в студенты. С другой стороны, имелись группы углубленного обучения — особые кружки переводчиков и лекторов, которые формировались главным образом из числа наиболее способных к русскому языку студентов. С переводчиками и лекторами проводились дополнительные занятия, их снабжали тезисами и конспектами лекций, необходимой специальной литературой. Переводчики-студенты закреплялись либо за кафедрами, либо за отдельными кружками. В 1921 г. в КУТВ было два переводчика — Ли Цзунъу (русский псевдоним установить не удалось) и Цюй Цюбо (Страхов). Последний ассистировал на занятиях по изучению общественных дисциплин[649]. В сентябре 1927 г. в УТК в общей лекторской группе обучалось 20 человек — выпускники университета, по договоренности с руководством ЦК КПК оставленные в Москве на новый срок. Среди них находились Ван Мин, Ван Цзясян, Дун Исян (учился под псевдонимом Лев Михайлович Орлинский), Пу Шици (Евгений Андреевич Пролетариев), Хуан Ли (Чаплина), Шэнь Цзэминь (Гудков), Чжан Вэньтянь, Чэнь Юаньдао (Невский) и некоторые другие, в том числе один из лидеров китайской левой оппозиции Лу Юань (Огарев)[650].

Острая потребность революционного движения в подготовленных кадрах предопределила сроки обучения. В КУТВ первоначально существовал семимесячный курс, с 1922/23 учебного года — трехлетний, с 1927/28 учебного года — четырехлетний. Пребывание на Военно-политических курсах при КУТВ длилось, по разным данным, от 6 до 9 месяцев, в УТК — два года, в КУТК — планировалось три[651]. К работе в КУТВ и УТК-КУТК привлекались лучшие по тем временам преподавательские кадры Москвы. Здесь вели занятия такие советские китаеведы, как М. Г. Андреев, Г. Н. Войтинский, М. Волин (С. М. Беленький), А. А. Иванов (А. Ивин), Е. С. Иолк, В. С. Колоколов, В. Н. Кучумов, Л. И. Мадьяр (одно время возглавлял кафедру экономики Китая в УТК), И. М. Ошанин, Е. Д. Поливанов (руководил секцией родных языков в КУТВ). Как уже говорилось, ректором УТК с 1925 по 6 апреля 1927 г. был Радек. Ректором же КУТВ с 1926 по 1929 г. был Шумяцкий, читавший, кроме того, в этом университете курс истории революционных движений на Востоке. В КУТВ и УТК-КУТК преподавали и многие другие историки, экономисты, философы, в основном окончившие Институт красной профессуры и Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова. В 1922–1923 гг. в КУТВ, например, было 165 лекторов и «кружководов» (руководителей кружков), в 1925–1926 гг. преподавательский состав насчитывал 146 человек[652]. В конце 1926/27 учебного года в УТК работали 62, а в 1930 г. — 70 преподавателей[653].

Перед китайскими студентами часто выступали руководящие работники ИККИ и Профинтерна, ЦК ВКП(б), в том числе, помимо Сталина и Троцкого, Бухарин, Крупская, Лозовский, Мануильский, Пик и Сен Катаяма. Студенты встречались с приезжавшими в Москву руководителями КПК, а также членами ее делегации в Исполкоме Коминтерна — Дэн Чжунся, Цюй Цюбо, Чжан Готао и Чжоу Эньлаем.

Учебные планы университетов были довольно насыщенными. Так, в КУТВ в 1923 г. студенты штудировали русский язык, политическую экономию, исторический материализм, историю классовой борьбы, историю рабочего движения, историю ВКП(б) и некоторые естественные науки[654]. На первом курсе Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена изучались русский язык, история развития общественных форм[655], история китайского революционного движения, история революционных движений на Западе и Востоке, история ВКП(б), экономическая география, политическая экономия, партийное строительство, военное дело и некая дисциплина, которая в учебном плане обозначалась словом «Газета»[656]. В общей лекторской группе УТК занятия велись только по четырем предметам: политическая экономия, история Запада, исторический материализм, а также теория и практика пролетарской революции[657]. На подготовительном отделении изучались русский язык, история, география, арифметика и обществоведение[658].

Особенно интенсивной и в целом достаточно эффективной была языковая подготовка. Целью занятий было научить студента читать общественно-политические тексты и вести беседу на заданную тему, что, естественно, было важно для молодых революционеров. Что же касается общественных курсов, то на их характер определяющее влияние, разумеется, оказывало развитие идейно-политической обстановки в большевистской партии, а, соответственно, в Коминтерне. И если до начала 1924 г., то есть до поражения Троцкого в ходе первой дискуссии со сталинской бюрократией, студентам преподавалась ленинско-троцкистская схема мирового развития, то впоследствии, по мере возрастания роли Сталина в партии и углубления его борьбы против Троцкого, а затем и участников объединенной оппозиции, в учебные программы интернациональных школ стали вноситься принципиальные изменения в духе новой идеологии. С самого создания УТК данный процесс захватил и этот университет, несмотря на то что в его руководстве было немало сторонников оппозиции, а место ректора занимал один из ближайших соратников Троцкого: по существовавшим законам внутрипартийной дисциплины и Радек, и другие оппозиционеры были обязаны следовать общему курсу партии, определявшемуся ее съездами и конференциями, пленумами и другими руководящими органами, контролировавшимися сталинистами. Конечно, они имели некоторую свободу маневра и в своих лекциях и на семинарах старались выражать, как правило, собственную точку зрения[659], однако до известных пределов, так как не могли не учитывать, что находились под постоянным контролем со стороны внутриуниверситетских последователей Сталина, во главе которых стоял проректор по административно-хозяйственной работе Миф. Сказанное было особенно заметно в период до конца 1926 г., то есть до тех пор пока во внутрипартийную дискуссию по решению ЦК ВКП(б) не были втянуты, в частности, китайские студенты[660], многие из которых свой долг в борьбе с оппозицией увидели в составлении соответствующих доносов на преподавателей в университетское бюро партийной ячейки[661].

Разумеется, корректировка программ происходила постепенно, а ряд общих положений теории продолжал трактоваться в духе идей Ленина и Троцкого (правда, уже без ссылок на вклад последнего в их разработку). Наиболее существенные нововведения касались главным образом проблем тактики революционной борьбы, а также — что было самым серьезным — вопросов построения социализма в СССР. Одновременно программы заполнялись специальными темами, посвященными критике различных «ошибок» Троцкого как в истории, так и в теории российского и международного рабочего движения[662]. Сталинизация университетов нашла выражение и во введении в их учебные планы (в КУТВ — в 1924 г., в УТК — в 1926 г.) специального тематического курса ленинизма (вначале по работе Сталина «Об основах ленинизма», а впоследствии и по его книге «К вопросам ленинизма»). В УТК эта дисциплина читалась на втором курсе и несомненно рассматривалась соответствующими руководителями университета в качестве одной из основных: ее ведущим преподавателем был сам Миф, а по количеству учебных часов, отводившихся на ее проработку (104 в семестр), она стояла в учебном плане только на третьем месте, вслед за партийным строительством (146 часов) и политической экономией (106 часов)[663]. Семинары по ленинизму были организованы и в лекторской группе[664].

Постоянной проблемой в учебном процессе было слабое наполнение программ обучения восточным, прежде всего китайским, материалом. КУТВ подошел вплотную к разрешению проблем «овосточивания» социально-экономических дисциплин только в конце 1927 г.[665] Удельный вес восточных проблем в курсе всеобщей истории даже в 1935/36 учебном году составлял в КУТВ всего 35% (в предшествующие годы — 10%)[666]. Не лучше обстояло дело и в УТК, руководство которого поставило вопрос о «китаизации» учебных программ (да и то в «ряд этапов») лишь в марте 1928 г. Сказанное в значительной степени объяснялось общей неразработанностью в то время вопросов большевистского анализа социально-экономического развития стран Востока и не могло не вести к тому, что студенты лучше и прочнее воспринимали материал по истории и общественной эволюции стран Запада, нежели Китая, и в силу этого в массе своей страдали склонностью к догматизму.

Организация эффективного обучения китайских революционеров, помимо прочего, осложнялась нехваткой современной политико-философской и экономической литературы на китайском языке. Вследствие этого в учебных заведениях, где проходили подготовку студенты из Китая, возникла необходимость в организации работы по составлению пособий и другой подобной литературы, ориентированной на китайского читателя. Первые шаги в этом направлении были предприняты уже в 1921 г. В соответствии с указанием первого ректора Коммунистического университета трудящихся Востока Г. И. Бройдо кружководы-переводчики КУТВ, в том числе китайцы, знавшие русский язык, обязаны были взять на себя перевод лекционных материалов[667]. Подобная практика широко применялась позднее и в УТК, и в КУТК. Переведенные лекции, а иногда конспекты лекций распространялись самым различным способом: передавались в списках, ротапринтировались, переписывались в стенных газетах. В 1925 г. в КУТВ был даже издан специальный сборник переводов лекционных материалов по политэкономии, записанных студентами. Широко использовалась практика публикации переводов в выходившей в Москве в конце 1925 – начале 1926 г. на китайском языке газеты «Цяньцзинь бао» («Вперед»), Тираж отдельных номеров газеты (всего вышло 20 номеров) достигал трех-шести тысяч экземпляров. Большая их часть отправлялась в Китай, до 300 экземпляров — во Францию, в Москве насчитывалось 500 подписчиков[668].

Наряду с переводом лекционных материалов в КУТВ и УТК-КУТК была широко поставлена работа по организации переводов на китайский язык трудов Маркса, Энгельса, Ленина, документов Коминтерна, ВКП(б), произведений руководящих работников большевистской партии. Первоначально студенты из Китая составляли краткие конспекты и изложения работ Ленина, затем перешли к систематическим занятиям переводами[669]. Последние публиковались главным образом в виде брошюр, выполненных стеклографическим способом типографиями КУТВ и УТК-КУТК, а также в виде брошюр и книг в издательстве «Китайский рабочий», практически являвшемся отделением Госиздата. Таким образом в 20-е гг. в Москве на китайском языке были изданы «Манифест Коммунистической партии» и первый том «Капитала» Маркса, «Происхождение семьи, частной собственности и государства», «Развитие социализма от утопии к науке», «Диалектика природы» Энгельса, «Основные вопросы марксизма» Плеханова, «Экономическое учение К. Маркса» К. Каутского, «Накопление капитала» и «Введение в политэкономию» Р. Люксембург, труды Ленина «Государство и революция», «Империализм как высшая стадия капитализма», «Две тактики социал-демократии в демократической революции», «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме», «Пролетарская революция и ренегат Каутский», «Аграрная программа русской социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 гг.», «Карл Маркс», «История вопроса о диктатуре», «Марксизм и восстание», «Об организационных принципах большевистской партии», «Китайская война», «Китайская революция», «Пробуждение Азии», «Отсталая Европа и передовая Азия», ряд статей по аграрному вопросу, выступления на II конгрессе Коммунистического Интернационала, «Три источника и три составных части марксизма», «Очередные задачи Советской власти», «Великий почин». Вышли из печати и сборники ленинских цитат: «Ленин о Советах» и «Ленин о революции на Востоке», а также сборник статей Ленина и Сталина по национальному и колониальному вопросам. Были опубликованы уже упоминавшийся сборник документов «Резолюции II-го конгресса Коминтерна» (составитель А. А. Шийк) и «Китай и китайская молодежь» (составитель Хо Ши Мин). Были изданы многие работы Сталина и Бухарина, в том числе посвященные Китаю.

В то же время публиковались и некоторые работы оппозиционеров: Троцкого («Годовщина смерти Сунь Ятсена»), Радека («История революционного движения в Китае», «Сунь Ятсен. 1866–1925»), преподавателей УТК Пригожина и Гингора («Учебник по истории Западной Европы») и А. П. Жакова («Лекции по истории развития общественных форм»).

Для знакомства китайских студентов с основными документами Коминтерна, ВКП(б) и КПК, для снабжения их информацией о международных делах и хозяйственном строительстве в СССР, то есть для их дальнейшей обработки в сталинском духе, в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена выпускался специальный китайский журнал «Гоцзи пинлунь» («Международное обозрение»), по содержанию напоминавший орган Коминтерна «International Press Correspondence», в КУТК — информационный журнал «Мэйчжоу яолань» (еженедельник «Колыбель»), а также «Гунчань цзачжи» («Коммунистический журнал»), в котором публиковались работы руководителей китайской компартии и материалы о внутренней жизни КУТК.

Как в стенах КУТВ и УТК-КУТК, так и в приданных им научно-исследовательских учреждениях силами сотрудников и студентов велась научная работа. В 1922/23 учебном году в системе КУТВ работал кабинет общественных наук, являвшийся отделением Всесоюзной ассоциации востоковедения. Весной 1924 г. при КУТВ был создан кабинет востоковедения и колониальной политики, направивший главные усилия на комплектование востоковедной библиотеки. Библиотека была призвана прежде всего обслуживать учебный процесс. К 1926 г., несмотря на книжный голод, в ней было собрано пять тысяч томов. Кабинет получал новейшую востоковедную литературу на западных и отчасти восточных языках, а также около 123 периодических изданий, в том числе 82 журнала и 41 газету[670]’. Периодика поступала и из Китая. Под руководством сотрудников кабинета в нем занимались китайские студенты. В 1926 г. с их помощью был выпущен атлас диаграмм по экономике и империалистической эксплуатации Китая.

Что касается постановки научной работы в УТК, то вскоре после его образования в нем был создан кабинет китаеведения. План работы кабинета включал в себя: создание терминологического словаря, обработку двух новейших работ по истории Китая (в том числе работы виднейшего представителя китайского реформаторского движения Лян Цичао), подготовку обзоров по материалам прессы и др[671]. В феврале 1926 г. по решению отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) в университете была начата работа по организации специального научно-исследовательского института Китая[672]. В силу разных причин она затянулась, и только 1 января 1928 г. кабинет китаеведения был преобразован в Научно-исследовательский институт по Китаю при том же университете[673].

В кабинете и институте занималось значительное число китайских студентов, которые в любой момент могли получить здесь индивидуальную консультацию. С ними работали М. Волин (первый директор НИИ по Китаю и заведующий в институте группой по изучению истории), Далин (в 1927 г. — заведующий кабинетом китаеведения), Миф (преемник М. Волина на посту директора НИИ), М. Г. Андреев, М. М. Казанин, Г. С. Кара-Мурза, Г. Б. Эренбург (ученый секретарь Института) и многие другие. Среди «действительных членов» Института числился Цюй Цюбо, внештатными сотрудниками являлись члены делегации КПК в Исполкоме Коминтерна Ван Жофэй, Дэн Чжунся и Чжан Готао[674].

Совместно с китайскими студентами специалисты из НИИ по Китаю и УТК-КУТК много работали над сложными проблемами реформы китайской письменности[675]. Работниками университета во главе с Ошаниным с помощью студентов-переводчиков была также предпринята попытка стандартизации современных общественно-политических и социально-экономических терминов китайского языка[676]. Под руководством одного из ведущих сотрудников НИИ по Китаю Колоколова в институте был подготовлен и опубликован в 1927 г. литографическим способом китайско-русский словарь, до последнего времени считающийся одним из лучших в этом роде.

Важнейшим элементом воспитания китайских студентов являлась развернутая при поддержке и с помощью советских коммунистов партийно-политическая работа, нацеленная прежде всего на формирование у студентов убежденности в правильности выбранного ими пути, преданности коммунистической партии (то есть в первую очередь ее руководству). До лета 1926 г. эта работа протекала в рамках Московских отделений (райкомов) КПК и китайского соцсомола (комсомола), руководители которых, как многие сторонники коммунизма в Китае, придерживались особенно радикальных взглядов по вопросам идейно-теоретической подготовки кадров и внутрипартийного строительства. Теория и практика руководящих работников этих райкомов получила в истории наименование «рафаиловщина» (по псевдониму одного из лидеров Московского отделения КПК в 1925–1926 гг. Жэнь Чжосюаня — Рафаил). Известно и другое ее название — «московская районовщина»[677]. Как вспоминал в 1941 г. известный впоследствии китайский экономист Сунь Ефан (он же Сун Лян, учился в УТК под псевдонимом Фигнер), Жэнь Чжосюань утверждал, в частности, что «теоретическая учеба является только задачей партийных лидеров»[678]. В разработанной рафаиловцами специальной программе «Конкретная политика в работе по обучению отделений КПК и соцсомола [комсомола] Китая в Москве», призванной регламентировать все стороны жизни членов Московских отделений КПК и комсомола Китая, содержался фактический запрет китайским студентам тратить время на занятия теорией[679]. Китайским революционерам, делавшим первые шаги в овладении социалистическим учением, не разрешалось изучать русский язык. Что же касается принципов внутрипартийной жизни, в документе утверждалось буквально следующее: «Мы должны разрушить семейные, местные и национальные понятия… Разрушить союз, базирующийся на чувствах, — чувственный союз есть мелкобуржуазный союз — мы создадим свой союз, основанный на интересах партии… Мы должны отдавать партийной работе всякий интерес, извлекаемый нами из любви и литературы, — любовь и литература есть база романтизма»[680]. Как поразительно похоже данное заявление на высказывания знаменитых революционеров-экстремистов Бакунина и Нечаева в «Катехизисе революционера»: «Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени… Все нежные, изнеживающие чувства родины, дружбы, любви, благодарности должны быть задавлены в нем единою холодную страстью революционного дела… Природа настоящего революционера исключает романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение»[681].

После разгрома «рафаиловщины» весной 1926 г.[682] руководство коммунистической работой среди китайцев, обучавшихся в СССР, перешло к советским коммунистам. Особая роль в партработе с тех пор стала отводиться открытым партийным собраниям и кружкам текущей политики, участие в которых принимали практически все студенты. На собраниях и в кружках под контролем партийного руководства обсуждались вопросы международной жизни и хозяйственного строительства в СССР, постановления конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ, решения съездов и конференций ВКП(б), съездов КПК, главные проблемы жизни самих университетов. Серьезнейшее внимание уделялось развитию в университетской среде критики и самокритики. С этой целью, в частности, каждый студент был обязан вести своеобразный дневник — «Ведомость кружковой работы», в которой помимо учебных планов и отметок об их выполнении и наряду с самокритичными оценками заносил также критические замечания по поводу поведения соучеников[683]. Нетрудно представить, чем оборачивалась на практике данная форма работы: сохранившиеся в архиве «Ведомости» буквально пестрят доносами. С укреплением в КУТВ и УТК-КУТК позиций сторонников сталинизма доносительство, возведенное в ранг партийной политики, стало в этих университетах особенно распространенным явлением.

Таким образом, идейно-политическая подготовка на территории СССР кадров китайской революции носила противоречивый характер. С одной стороны, именно в советских интернациональных школах многие молодые китайцы почувствовали «вкус» к теории и от интуитивного революционаризма и патриотизма перешли к осознанному антиимпериализму, навсегда сохранив привычку к теоретическим занятиям. С другой стороны, на протяжении всего периода пребывания в СССР они испытывали влияние советских коммунистов, которые использовали все возможности для воспитания их по своему облику и подобию. Ситуация усугублялась тем, что как раз в тот период, когда работа по теоретическому обучению революционеров Китая была развернута в СССР достаточно широко, русский радикальный марксизм, которому, по существу, и обучали китайских студентов, начал претерпевать глубочайшую эволюцию. Сталинисты, взявшие под контроль интернациональные школы, с особым рвением повели работу по овладению умами своих подопечных.

Сторонники Сталина, однако, столкнулись с довольно существенной оппозицией — главным образом представленной теми китайскими студентами, которые в такой драматической обстановке не потеряли способности свободно мыслить, хотя и исключительно в рамках коммунистической доктрины. Как это ни покажется странным, но, судя по многочисленным документам, начало формированию китайской левой оппозиции было положено самими советскими сталинистами, втянувшими, как уже говорилось, в конце 1926 г. в свою борьбу против троцкистско-зиновьевского меньшинства ВКП(б) китайских студентов советских интернациональных школ. До той поры ни в КУТВ, ни в УТК, ни в других учебных заведениях, где обучались китайские революционеры, никаких сторонников оппозиции не было: китайцы просто ничего не знали о том, как в действительности проходила дискуссия во Всесоюзной коммунистической партии. Вот что вспоминает о начале антитроцкистской борьбы в УТК Мэн Циншу (она же Мэн Цзинсу, училась в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена в 1927–1929 гг. под псевдонимом Роза Владимировна Осетрова): «В Университете им. Сунь Ятсена раньше не было открытой борьбы с троцкистами, поскольку вначале она была внутренним делом ВКП(б). Но вот в 1926 г. Университет им. Сунь Ятсена позаимствовал у КУТВ конференц-зал для торжественного заседания по случаю 15-й годовщины „10 октября“ [день начала Синьхайской революции, сбросившей монархию в Китае]. Когда на трибуне выступал Радек, преподаватель КУТВ Берман и другие провозглашали лозунги: „Долой Радека!“, „Долой Троцкого!“, „Мы за ленинизм!“, „Да здравствует ЦК ВКП(б)!“

На следующий день Радек созвал заседание ректората УТК. В нем участвовали: он, проректор Миф, завуч Агор, секретарь партячейки Игнатов, председатель студенческой коммуны Голубев [Чэнь Шаоюй, Ван Мин] … Радек потребовал принятия ректоратом письма-протеста к КУТВ в связи с „обструкцией“ торжественного заседания УТК и „оскорблением“ его ректора. При голосовании оказалось, что Миф, Агор и Игнатов были против. Когда Радек попросил проголосовать Голубева, Игнатов сказал:

— Ты член партии, должен быть с нами [!?].

[Чэнь] Шаоюй ответил, что он еще не разобрался и не будет голосовать.

Игнатов его одобрил.

После заседания Игнатов подробно рассказал [Чэнь] Шаоюю о троцкистах и борьбе с ними. Он пояснил также, что раньше было решено не обнародовать этот вопрос в УТК. Но теперь с согласия ЦК решено в ближайшее время развернуть эту борьбу и в университете.

Несколько дней спустя было созвано для начала расширенное бюро партячейки по вопросу о борьбе с троцкизмом в УТК… Все студенты тогда знали о Троцком и троцкизме лишь то, что говорилось в курсе истории ВКП(б) [имеются в виду позиции Троцкого в дофевральский период, в оценке Октября и т. п.] Об их деятельности в 1924–1926 гг. студенты не имели представления. Поэтому после расширенного заседания бюро партячейки было созвано общее собрание коммунистов и комсомольцев университета, на котором секретарь партячейки Игнатов выступил с докладом о троцкизме. Так началась в университете острая борьба с троцкистами»[684].

Формы этой борьбы были, разумеется, аналогичны тем, которые использовались сталинским руководством в масштабах всей партии: советские интернациональные школы погрузились в атмосферу беспрерывных проработочных митингов. Шельмованию начали подвергаться преподаватели, разделявшие оппозиционные взгляды. Наибольшее их число работало в УТК, где помимо ректора Радека насчитывалось более десяти сторонников оппозиции. Среди них были Гингор, Далин, Дорофеев, А. П. и М. П. Жаковы, Липман, Мазунин, Поляков, Пригожин, Шекеди Белла Эпштейн[685]. Большинство из них являлось обществоведами, сотрудничавшими на кафедрах истории развития общественных форм, истории революционного движения в Китае и на Западе. Наибольшей известностью пользовался М. П. Жаков — руководитель оппозиционеров Хамовнического района Москвы, на территории которого располагался Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена[686]. В КУТВ позиции Троцкого разделяли, по крайней мере, преподаватель военных дисциплин Дрейцер и научный сотрудник Зурабов[687].

Судя по воспоминаниям Мэн Циншу, сталинисты явно рассчитывали на то, что китайские студенты сыграют в их борьбе с оппозицией роль статистов: студентам фактически было предложено критиковать Троцкого и его сторонников со слов тех, кто являлись непримиримыми противниками последних. Чтение оппозиционной литературы не разрешалось, учащимся все время напоминали о необходимости соблюдать строгую партийную дисциплину и подчиняться вышестоящему руководству. В этой обстановке, естественно, большая часть студенчества предпочла следовать той политической линии, которая была одобрена Коминтерном. Остальных же стали терзать сомнения, подогревавшие желание познакомиться непосредственно с документами оппозиции, прояснить существо проблем, поднятых Троцким, Зиновьевым, Радеком. За объяснениями они, разумеется, начали обращаться к своим педагогам, в партийное бюро, а также в кабинет китаеведения. Однако обращения к тем, кто разделял взгляды Сталина и Бухарина, оканчивались неудачами: преподаватели отказывались предоставить студен гам оппозиционные документы (да не все из них и имели, и даже больше — видели таковые). В случае же если студент настаивал или выражал несогласие с позицией Коминтерна, преподаватель мог вообще обвинить его в том, что тот находится под влиянием троцкистов[688]. Во многом поэтому наиболее любознательные студенты стали тянуться к внутриуниверситетским оппозиционерам. До середины апреля, правда, их интерес к троцкистской концепции в целом носил академический характер.

Коренным образом изменил обстановку переворот Чан Кайши 12 апреля 1927 г. Потрясение, которое испытали молодые китайские коммунисты и комсомольцы, естественно принимавшие близко к сердцу все, что происходило на родине, усиливалось тем обстоятельством, что к «измене» главкома НРА практически никто из них не был готов — так же как и большинство членов ВКП(б). Сомнения, накапливавшиеся у критически мыслившей части китайского студенчества, переросли в недоверие к сталинскому курсу в Китае. «Впервые я поколебался идеологически в КУТК[689]… в апреле–мае 1927 г. во время доклада в КУТК тов. Мартынова из ИККИ по китайскому вопросу в связи с изменой Чан Кайши, — показывал впоследствии на допросе один из первых китайских оппозиционеров Ци Шугун (он же Цзи Шугун и Цзи Бугун, жил в СССР под псевдонимом Николай Алексеевич Некрасов). — Я считал неправильной установку т. Мартынова о том, что нельзя было вооружать рабочих и крестьян во время гонконгской забастовки 1925–26 г.[690] Это мнение… тогда разделяли учившиеся со мной вместе в 4-м кружке Елизаров… и Юрьев… Так как на собрании против установок т. Мартынова выступал в числе других преподаватель Пригожин — троцкист, то мы, т. е. я, Некрасов, Елизаров и Юрьев, обратились к Пригожину за разъяснением, а также к Жакову — троцкисту, а также и к Гингорну [Гингору] — преподавателям КУТК… ПРИГОЖИН стал давать нам троцкистские документы и литературу, листовки подпольные и т. д., которые мы читали, и это послужило оформлению у нас троцкистской идеологии»[691].

Под псевдонимами Елизаров и Юрьев в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена учились соответственно Цзян Цзинго (сын Чан Кайши) и некто Сюй Юньцзо. Все трое (вместе с Ци Шугуном) являлись к тому времени членами комсомола и, судя по целому ряду документальных материалов, особенно глубоко переживали трагедию коммунистического движения в Китае. Как удалось установить, в то время и несколько позже, летом — в начале осени 1927 г., помимо них в УТК взгляды оппозиционеров начали разделять и некоторые другие китайские студенты, члены компартии и КСМК. Это были Ван Вэньхуэй (псевдоним — Борис Романович Яроцкий), Ван Чжихао (он же Сю Цзян и Рютин), Вэнь Юэ (он же Вэнь Э и Сенкевич), Ли Гуанъя (Столбов), Линь Айминь (Леонидов), Лу Юань (он же Шоу Ши, И Бай, Лу Июань, Огарев), Лю Жэныпоу (Мартын Мартынович Хабаров), Лян Ганьцяо (Ласточкин), Сюй Чжэньань (он же Сюй Чжэнъань и Латышев), Сяо Чанбинь (он же Чжи Ци и Наум Михайлович Михайлов), Фэн Цян (Барский), Хуан Цзюй (Александр Александрович Истомин), Чжу Хуайдэ (Окунев), Чэнь Ци (Антон Федорович Соловьев), Ян Хуабо (Короленко). К сторонникам оппозиции примкнул, как ни странно, и член Гоминьдана Дэн Ишэн (М. Н. Полевой). Оппозиционные настроения выражали, хотя и не столь активно, как названные выше студенты, Гао Хэн (Артамес Артамесович Шаумян, он же Гуань Юй и Гао Ливэнь), Гэ Чунъэ (Квиринг), Сун Фэнчунь (Карл Прейс), сын маршла Фэн Юйсяна — Фэн Хунго (Собинов), Цзэн Хунъи (Молотов), а также, по-видимому, Бэй Юньфэн (Журавлев) и Дун Жучэн (он же Дун Цзычэн, Дун Цзяньпин, Литвинов)[692]. Определенные колебания проявляли Оу Цзюсянь (Крылов), Ту Цинци (он же Ду Вэйчжи, Шкирятов), Чэнь Юаньдао (Невский), а также, по некоторым сведениям, Дун Исян (Лев Михайлович Орлинский). Мэн Циншу вспоминает, что одним из «открытых троцкистов» в УТК в то время был и студент с псевдонимом Рой (под таким псевдонимом в списках УТК значится Го Шоухуа), однако это не подтверждается документальными источниками. Что же касается китайских оппозиционеров-студентов других интернациональных школ, то наиболее крупной фигурой среди них являлся ветеран КПК Лю Жэньцзин (был студентом Международной ленинской школы, псевдоним — Ленский). Как о человеке, сотрудничавшем в то время с антисталинской оппозицией в ВКП(б), говорил о себе много лет спустя ставший уже в самом Китае одним из руководителей троцкистского движения Ван Пинъи (учился в КУТВ и УТК-КУТК, псевдонимы — Озолин и Елизаветин)[693]. По некоторым данным, осенью 1927 г. «сочувствие» троцкистам выражал курсант Военно-политических курсов Го Мяогэнь (Важное). Примерно тогда же точкой зрения оппозиции начали интересоваться Ло Хань (учился в КУТВ, затем в КУТК под псевдонимом Логанов)[694] и студент КУТВ Дуань Цзылян[695] (русский псевдоним выяснить не удалось).

В литературе, посвященной истории китайской троцкистской оппозиции, в том числе в мемуарах участников событий, к первым сторонникам Троцкого, вставшим на путь оппозиционной борьбы в Москве, неизменно относят таких организаторов будущих троцкистских групп в самом Китае, как Оу Фан, Чжан Тэ (он же Чжан Вэй и Чжан Вэйся), Чжан Ши, Ши Тан (он же Ши Шуюнь), Чэнь Имоу, Ли Сюэлэй[696]. Этих имен, однако, нет ни в одном из известных мне списков китайских студентов московских интернациональных школ. Скорее всего, под ними в Китае вели работу такие активисты левой оппозиции из УТК, как Ван Чжихао, Ли Гуанъя, Линь Айминь, Фэн Цян, Чжу Хуайдэ и Ян Хуабо: след именно этих людей теряется с их возвращением в Китай, и, кроме того, та информация, которая в историографии характеризует московскую деятельность вышеназванных лидеров китайского троцкизма, совпадает с данными об их поведении в Москве.

Как видно, первых китайских сторонников оппозиции было немного — в августе 1927 г. в УТК, например, вместе с теми, кто на тогдашнем партийном сленге считался «сочувствующим», «колеблющимся» или «пассивным», их насчитывалось чуть более тридцати человек, то есть примерно 10% общего числа студентов[697]. Из них более или менее известными в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена можно считать пятнадцать: по крайней мере такое число («15 человек я лично знаю») называл на одном из совещаний преподавателей-коммунистов УТК М. И. Щукарь[698]. Самыми активными среди них, похоже, являлись Фэн Цян, Чжу Хуайдэ, Лян Ганьцяо и Лу Юань. Последний к тому же был, судя по его личной анкете и партийно-учебной характеристике, одним из наиболее марксистски образованных студентов. До приезда в Москву (а он прибыл с первой группой, 23 ноября 1925 г.) Лу Юань в течение почти трех лет изучал марксистскую и большевистскую литературу (в основном на английском языке) в Шанхайском университете — высшем учебном заведении, основанном КПК в октябре 1922 г.[699] По всей видимости, именно его имел в виду Шэн Юэ, когда вспоминал о некоем троцкисте из УТК по имени Лу Янь[700], являвшемся «самым знающим теоретиком среди китайских троцкистов в Университете им. Сунь Ятсена»[701]. В различных китайских вузах до поездки в СССР помимо Лу Юаня обучались еще пять оппозиционеров: Фэн Цян и Сун Фэнчунь были студентами Пекинского университета, Ван Чжихао — Пекинского педагогического университета, Гэ Чунъэ — Тяньцзиньского математического университета. Незаконченное университетское образование имел Чэнь Ци[702].

Некоторые сторонники оппозиции занимали руководящие посты в комсомольской организации УТК, что свидетельствовало об определенном авторитете, который они имели среди соучеников. Так, Чжу Хуайдэ вплоть до второй декады ноября 1927 г. являлся секретарем бюро комсомола своего курса[703]. Ответственные поручения в комсомоле выполняли также Цзян Цзинго, входивший в редакционный совет стенной газеты УТК «Хун цян» («Красная стена»), а также Хуан Цзюй и Чэнь Ци[704].

Какую же оппозиционную по отношению к КПК, Коминтерну и ВКП(б) работу вели эти юные китайские сторонники Троцкого? В первую очередь они занимались переводом и распространением оппозиционных документов: воззваний объединенной оппозиции, писем Троцкого и Зиновьева в Политбюро ЦК ВКП(б) и Исполком Коминтерна, их статей по вопросам китайской революции. Причем особенно на первых порах главная цель, которую они перед собой ставили, заключалась даже не столько в организации пропагандистской работы среди собственно студентов университета (хотя ей, естественно, уделялось огромное внимание), сколько в том, чтобы повлиять на руководство ЦК китайской компартии: переведенную оппозиционную литературу первые китайские сторонники Троцкого прежде всего пересылали в Центральный комитет КПК[705]. Их деятельность носила, таким образом, чисто идеологический характер. Никаких попыток к созданию собственной организации (ни внутри партии, ни тем более вне ее) они не предпринимали. «Была просто группа единомышленников», — вспоминал Ци Шугун[706].

Разумеется, пропаганда в разных формах сочеталась с агитацией в университетской среде. Сторонники оппозиции, в частности, пытались использовать возможности стенной печати (заметную активность в этом направлении проявлял Цзян Цзинго[707]), выступали на партийных и комсомольских собраниях, различных общественно-политических митингах и на занятиях с защитой и разъяснением, в той мере, в какой им было доступно, оппозиционной платформы. В одной из своих статей (она носила характерное название — «Я никогда не говорил „да“!») Цзян Цзинго, например, призывал студентов не бояться высказывать оппозиционные настроения, активно бороться против сталинской линии. В другой статье («Китайская национальная революция и Коммунистическая партия Китая») резко критиковал политику КПК, руководство которой, как он считал, шло на поводу Москвы. Особенно интенсивно оппозиционеры вели индивидуальную устную агитацию. При этом главной темой их выступлений являлся, разумеется, китайский вопрос. Именно он в максимальной степени волновал всех студентов, и именно в его разъяснении молодые оппозиционеры из Китая чувствовали себя наибольшими знатоками. Вместе с тем в разнообразных дискуссиях они поднимали и другие проблемы, в том числе о невозможности построения социализма в СССР в условиях капиталистического окружения, о бюрократизации партийно-государственного аппарата в СССР, о необходимости борьбы за реформы в ВКП(б), направленные против «белого режима Сталина», требовали изменения политики сталинского руководства в деревне — по отношению к крестьянству, и в городе — по отношению к рабочему классу. Их интерес вызывали и острые вопросы международного положения[708].

Судя по имеющимся документам, они не выступали с какими бы то ни было собственными теоретическими обобщениями, занимаясь исключительно популяризацией идей троцкистско-зиновьевской оппозиции. О напряженности их работы можно косвенным образом судить по тем доносам, которые время от время направлялись в бюро партийной ячейки в УТК особенно бдительными студентами-сталинистами. «Наши оппозиционеры не только ведут работу среди нас, но и среди ГМД [гоминьдановцев], — читаем в одном из них. — На прошлой неделе т. ОГАРЕВ [Лу Юань] и ЛАСТОЧКИН [Лян Ганьцяо] вели агитацию перед Чю, Де и Ин в поезде на Москву. Т. Огарев говорил: „Тов. Радек прав по китайскому вопросу, и Коминтерн вел ошибочную тактику“. Они сочувствовали, и Ласточкин им сказал, что [если] у них возникают твердые вопросы, то он может передать Радеку. Платонов [Ли Юэтин] на заседании фракции [КПК в университетском комитете Гоминьдана] говорил, что недавно Огарев агитировал с целью убедить его и сказал: „Если ты хочешь читать оппозиционные документы и статьи, то у меня есть“»[709]. В другом заявлении до сведения партийного руководства доводилось, что в «беседе с А. Жаковым на семинаре все поддержали Погорелова [Цинь Бансяня], который ему возражал, за исключением Леонидова [Линь Айминя]. Тов. Леонидов говорил: „ККП [то есть КПК] до измены Чан Кайши ничего не делала для того, чтобы предупредить это событие, эта ошибка ККП дала возможность Чан Кайши разоружить шанхайских рабочих“»[710].

Автор еще одного сообщения доносил, что «Полевой [Дэн Ишэн] в гостинице „Passade“ вел среди массы оппозиционную пропаганду и агитацию. Он говорил, что китайские товарищи [может быть, опечатка; вероятно, имелись в виду советские товарищи] не понимают вопросы китайской революции; но теперь в СССР является диктатура Сталина, диктатуры пролетариата в этом году [донос помечен 19 ноября 1927 г.] не существует. Теперешняя линия китайской революции повернута на другую политику [?]. И когда товарищи увидели его, то он сам сказал, что является оппозиционером»[711].

Во всех делах молодые китайские оппозиционеры опирались на помощь российских участников троцкистско-зиновьевского блока, в первую очередь своих наставников, преподавателей УТК, которые вплоть до начала арестов и высылки сторонников оппозиции регулярно приглашали их на свои собрания, а по мере необходимости устраивали их встречи с лидерами движения. Так, Пригожин, по воспоминаниям Ци Шугуна, водил его, Цзян Цзинго и Сюй Юньцзо на квартиру Вуйовича [по видимому, Вуйо Вуйовича], а Жаков [скорее всего Михаил Петрович Жаков] даже устроил ему беседу в Главконцескоме с Троцким, в ходе которой они обсуждали вопрос о перспективах китайской революции[712]. К сожалению, подробности встреч Ци Шугуна восстановить не удалось.

В тесном контакте с оппозиционно настроенными преподавателями университета наиболее непримиримые и решительные сторонники китайской левой оппозиции вели и подготовку к празднованию 10-летия Октябрьской революции. Утром 7 ноября они приняли участие в параллельной троцкистской манифестации на Красной площади. Это событие было наиболее ярким эпизодом в их оппозиционной деятельности в СССР. Их было всего десять или одиннадцать человек: Ван Чжихао, Дэн Ишэн, Ли Гуанъя, Линь Айминь, Лу Юань, Лян Ганьцяо, Сюй Чжэньань, Фэн Цян, Чжу Хуайдэ, Ян Хуабо, а также, если судить по некоторым косвенным данным, Сяо Чанбинь[713]. Сейчас уже трудно в деталях восстановить все, что произошло в тот день: сохранившиеся в архиве документы — «Протокол № 9 заседания бюро ячейки ВКП(б) при Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена от 9 ноября 1927 г.», «Протокол № 4 заседания правления Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена от 10 ноября 1927 г.» и «Выписка из протокола № 46 заседания Президиума Хамовнической РКК от 22 ноября 1927 г.», в которых содержатся материалы об участии китайских оппозиционеров в октябрьской демонстрации, носят довольно противоречивый характер. В особенности это относится к первому и второму документу. Что же касается «Выписки», то она достаточно лапидарна. Тем не менее общее представление на их основании составить можно. По всей видимости, дело обстояло следующим образом: за день или два до демонстрации вышеназванная группа с помощью преподавателя УТК Б. Эпштейн изготовила красный флаг с надписью: «Да здравствуют вожди мировой революции Зиновьев, Радек, Преображенский!»[714]. Возможно, были и другие знамена со схожими призывами, которые китайские оппозиционеры, предварительно спрятав, пронесли на Красную площадь. Поравнявшись с трибунами Мавзолея, они неожиданно для окружающих развернули свой стяг (стяги?) и стали выкрикивать лозунги в поддержку лидеров оппозиции. Их демонстрация продолжалась, по-видимому, всего несколько минут: шествовавшие в колонне университета сторонники сталинского большинства ЦК ВКП(б) силой восстановили «порядок». Оппозиционеры вынуждены были вернуться домой. Никто из них в тот момент арестован не был[715].

Выступление оппозиционно настроенных китайских студентов, несмотря на его непродолжительность, произвело сильное впечатление на многих находившихся в то утро на Красной площади. Внимание, очевидно, привлек сам факт, что и среди китайцев, за революционным движением которых с повышенным интересом продолжали следить не только в Советском Союзе, но и во всем мире, появились противники Сталина, открыто заявившие о своей солидарности с членами объединенной оппозиции в ВКП(б). О группе китайских оппозиционеров, утроивших демонстрацию перед Ленинским Мавзолеем, вспоминал, например, много лет спустя Луис Фишер, присутствовавший 7 ноября 1927 г. на Красной площади как корреспондент журнала «Нэйшн»[716]. Другой же американец, писатель и публицист Винсент Шиэн, оказавшийся на месте события уже после разгона троцкистской манифестации, писал о многочисленных слухах, которые циркулировали в Москве по поводу происшедшего. Одному из них он так и не смог поверить: слишком уж фантастичным тот ему показался. Это был «слух» о том, как «одна из китайских коммунистических делегаций вошла на Красную площадь с ортодоксальными лозунгами, начертанными на ее алых знаменах, и вдруг, проходя перед Сталиным и остатками Центрального исполнительного комитета [ЦК], свернула флаги и раскрыла транспаранты с призывом: „Да здравствует Троцкий!“»[717].

Через день после инцидента бюро ячейки ВКП(б) Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена одно за другим провело сразу два заседания. На первом оно в спешном порядке приняло решение «считать необходимым» снять Чжу Хуайдэ с поста секретаря бюро комсомола второго курса «ввиду его политической невыдержанности»; одновременно было указано на «необходимость» освободить от работы и других оппозиционеров-членов этого курсового бюро. Кого именно, сказано не было[718]. На втором заседании был рассмотрен вопрос «об антипартийном проступке группы товарищей во время демонстрации». Судя по протоколам, первое заседание проходило довольно спокойно: Чжу Хуайдэ на нем не присутствовал, а собравшиеся члены и кандидаты в члены бюро никаких разногласий друг с другом не обнаружили, да и не могли это сделать, ибо являлись единомышленниками. Второе же заседание было бурным. Фэн Цяну и Лян Ганьцяо, приглашенным на него в качестве представителей (в протоколе они значатся как «вожди» и «вожаки») тех китайских оппозиционеров, которые приняли участие в параллельной манифестации[719], были брошены обвинения в «антисоветизме», в использовании «фашистских» методов насилия против «товарищей, пытавшихся восстановить порядок» в колонне, в связи с правыми гоминьдановцами, во фракционности и попытках «разрушить» партию[720]. Естественно, это вызвало негодование. О накале страстей можно судить хотя бы по следующему отрывку из протокольной записи:

«Тов. Миллер[721]: Я не всех оппозиционеров знаю, я знаю только вождей: Барского [Фэн Цяна], Ласточкина [Лян Ганьцяо], Огарева [Лу Юаня]… На демонстрации я шел среди оппозиционеров, затем к нам подошел тов. Волк, который меня и Ласточкина взял под руку. Когда мы подошли к Мавзолею Ленина, другие оппозиционеры выкинули флаг, и Ласточкин хотел пойти к ним, но тов. Волк его не пускал. Оппозиционеры кричали: „Долой фашистский ЦК ВКП(б)“, „Да здравствует оппозиция“, „Да здравствует троцкизм“. Я в это время кричал „Да здравствует ленинский ЦК“. У Огарева был в руках флаг, палкой от которого он и бил тов. Волк[а]. А потом Окунев [Чжу Хуайдэ], Латышев [Сюй Чжэньань] и Полевой [Дэн Ишэн] собрались и хотели тов. Волк[а] вытолкать из рядов. (Ласточкин с места кричит все время).

Тов. Седякин[722]: Если тов. Ласточкин не будет себя держать в рамках, как полагается вести члену партии на заседании бюро, то мы попросим его оставить заседание.

Тов. Брандлер[723]: В своем заявлении тов. Барский пишет, что его т. Погуляев обыскивал с револьвером в руке. Это ложь, у него не было револьвера. (Ласточкин с места кричит).

Тов. Седякин: Я голосую поступившее предложение об оставлении тов. Ласточкиным заседания бюро. (Предложение проходит единогласно, и Ласточкин с криком возмущения уходит с заседания бюро.)

Тов. Голубев[724]: Мы должны обратить внимание на то, что эта драка не есть драка между товарищами. Почему это столкновение произошло в десятилетие Октября, на котором присутствовали международные делегации?..

Тов. Пролетариев:[725] Мы здесь на заседании бюро решили для высказывания дать 5 минут, но товарищи из оппозиции хотят говорить больше и кричат, что партия не дает им говорить. В день демонстрации Огарев подошел к Доронину [Пань Вэньюю] и сказал: „Вы празднуете 10-летие Октябрьской революции, это праздник большой, но праздник не наш“, киткомпартия посылала вас сюда для изучения ленинизма и истории русской революции, но она совсем не говорила о том, чтобы вы здесь изучали троцкизм. В Китае троцкизм не нужен…

Тов. Барский: Факты ложные, я уложиться в 5 минут не могу…

Тов. Миф: Нужно сказать о тех условиях, в которых находится наш Университет. Оппозиционные настроения в стенах нашего Университета растут, а не уменьшаются. Причиной этому может служить поражение китайской революции. Студенты наши все больше из мелкобуржуазной семьи, и среди них оппозиционно настроенные имеются, все они молодые члены партии, как, напр[имер,] Михайлов [Сяо Чанбинь] — с 1926 г.[726], комсомольцы тоже, а, быть может, и последние поступили в комсомол, благодаря требованиям реакционных организаций. Они приветствовали поражение китайской революции [!?] и спекулировали на этом… Их не для того здесь учат и воспитывают, чтобы они в Китай привезли троцкизм вместо ленинизма…

Тов. Михайлов: Меня сваливают в кучу с оппозиционерами, и я протестую против этого, ибо нельзя сравнивать [он хотел, очевидно, сказать „смешивать“] явных оппозиционеров и колеблющихся…

Тов. Барский: Все эти факты, указанные в резолюции, не верны, как, напр[имер], о связи с правыми гоминьдановцами, этой связи нет. Октябрьская революция не только русская революция, но она и международная революция, и мы все должны приветствовать всех вождей этой революции. Лозунга „долой фашистский ЦК“ никто не кричал. Партия Ленина единая и ЦК ленинской партии тоже единый. Ошибки и у кит[айской] компартии, и у ВКП(б) есть. И мы должны эти ошибки исправлять. Каждый член партии не должен, не должен быть слепым»[727].

После такого «обсуждения», так и не выслушав до конца точку зрения оппозиционеров (пяти минут Фэн Цяну, как видно, совсем не хватило), бюро единогласно постановило исключить из рядов партии Б. Эпштейн, Лян Ганьцяо, Фэн Цяна, Ван Чжихао и Чжу Хуайдэ, а также поставить перед комсомольской ячейкой вопрос об исключении из комсомола Лу Юаня, Ли Гуанъя, Линь Айминя, Чжу Хуайдэ[728] и Ян Хуабо.

По поводу Сяо Чанбиня никакого решения не принималось: на заседании его фактический отказ от оппозиционных взглядов получил одобрение со стороны членов бюро Бермана и Ли Бэньи. В силу каких-то непонятных причин вниманием был обойден Сюй Чжэньань. Что же касается Дэн Ишэна, то, так как он не был членом компартии, бюро не могло применить к нему непосредственных партийных санкций. Оно поступило проще, постановив провести чистку университета от так называемых «правых» гоминьдановцев[729] и в первую очередь удалить тех из них, кто поддерживал связь с оппозицией. Бюро также предупредило всех остальных оппозиционеров, что всякие попытки с их стороны вести фракционную деятельность будут пресечены самым решительным образом. Было признано необходимым обсудить проблемы борьбы с троцкизмом на общем партийном собрании и в парткружках, а кроме того, «проработать вопрос» об организации при кафедре ленинизма специальной консультации на постоянной основе для всех интересующихся этими проблемами.

Резолюция партбюро получила поддержку состоявшегося в тот же день или по крайней мере на следующий общего партийного собрания УТК: за исключение вышеназванных оппозиционеров проголосовало 137 человек, против — всего шесть, да и те из числа исключавшихся[730]: Где-то в те же два дня (9 или 10 ноября) на заседании бюро ячейки ВЛКСМ в УТК и на общем университетском комсомольском собрании пять оппозиционеров-комсомольцев, поименованные бюро ячейки ВКП(б), были исключены из комсомола.

10 ноября было созвано заседание правления университета, принявшее резолюцию об откомандировании Фэн Цяна, Лян Ганьцяо, Чжу Хуайдэ, Ван Чжихао, Ли Гуанъя, Ян Хуабо, Лу Юаня и Линь Айминя, а также Дэн Ишэна в Китай[731]. 16 ноября «Правда» опубликовала написанный в резкой манере, с набором ряда политических обвинений материал о разгроме троцкистской оппозиции в УТК. Он был подготовлен кем-то из сотрудников университета, вполне возможно, самим Мифом (материал был подписан псевдонимом Александр, настоящее имя Павла Мифа было Михаил Александрович Фортус). По университету поползли слухи о возможном ужесточении репрессий против оппозиционеров. Кто-то распространил весть (на самом деле ложную) о том, что ночью в Артиллерийской школе были арестованы трое китайских курсантов, сторонников Троцкого[732]. 22 ноября вопрос об исключении Фэн Цяна, Ван Чжихао и Лян Ганьцяо из партии был рассмотрен Президиумом Хамовнической районной контрольной комиссии ВКП(б) г. Москвы. (Дело же Чжу Хуайдэ было отложено в связи с неявкой последнего на заседание Президиума РКК; рассматривалось ли оно впоследствии — неизвестно). Как это ни покажется странным, члены Президиума не согласились с резолюцией партийной организации УТК. Ознакомившись с материалами и заслушав самих «виновников», они постановили ее отменить и объявить Фэн Цяну, Ван Чжихао и Аян Ганьцяо строгие выговоры с предупреждением[733].

Это, однако, никоим образом не повлияло на решение правления университета об откомандировании названных студентов. Более того, Фэн Цян, Ван Чжихао и Лян Ганьцяо наряду с Ян Хуабо, Линь Айминем, Чжу Хуайдэ, Лу Юанем и Ли Гуанъя именно 22 ноября получили соответствующие документы для отправки в Китай. Оформление же Дэн Ишэпа, по не вполне понятным причинам, затянулось до 25 декабря[734].

За несколько дней до отъезда трое или четверо исключенных и среди них Лян Ганьцяо при посредничестве русских оппозиционеров встретились в здании Главконцескома с Троцким. Как вспоминал впоследствии Лян Ганьцяо в беседе с Ван Фаньси, главным во время встречи был вопрос о будущем оппозиционном движении в Китае. Желая ободрить Троцкого, Лян Ганьцяо сказал: «Не беспокойтесь, когда мы вернемся в Китай, мы сразу же создадим массовую партию — по крайней мере в полмиллиона человек». Но Троцкий лишь улыбнулся: «Революция потерпела поражение. Сейчас важна кропотливая работа. И если каждый из вас, — он указал на присутствовавших китайцев, — соберет вокруг себя пять-шесть рабочих и обучит их, это уже будет большим достижением». (По словам Ван Фаньси, он запомнил рассказ Лян Ганьцяо чрезвычайно отчетливо.)[735]

Вечером 23 ноября первая группа исключенных покинула УТК. Их провожала Б. Эпштейн, которая, как явствует из поступившего через день в университетское партбюро доноса, подбежала к ним, когда те уже сидели в машине, и прокричала: «За то, что вы боролись, вы пострадали, это есть верный путь к победе, наша идея воскреснет, и мы скоро увидимся в другой обстановке!»[736].

Однако встретиться им более не пришлось. Откомандированные студенты были отправлены во Владивосток, откуда затем, преодолев огромные трудности и препятствия, создававшиеся советской бюрократической машиной[737], в феврале – марте 1928 г. уехали наконец в Китай. Судьба же Эпштейн сложилась трагически. Как и многие другие оппозиционеры, преподаватели и научные сотрудники УТК и КУТВ, она погибла в сталинской мясорубке. Ее расстреляли весной 1938 г. вместе с десятками других заключенных Воркутинского лагеря[738].

Высылкой группы наиболее активных сторонников Троцкого завершился первый этап в истории китайской левой оппозиции в СССР — этап открытой борьбы со сталинизмом. Начался новый период — напряженной подпольной работы.

Глава 12 Трагедия китайских троцкистов в Советской России

Будущее китайских троцкистов, которые были оставлены в Советском Союзе, сложилось по-разному. Раньше всех, похоже, от оппозиции отошел Цзян Цзинго: по словам Ци Шугуна, он просто «испугался троцкистской нашей активной работы»[739]. В начале 1928 г., уже находясь в Ленинграде, в Военно-политической академии им. Н. Г. Толмачева, Цзян Цзинго по совету некоторых из сокурсников написал официальное заявление о разрыве связей с троцкистами[740]. Преодолели троцкистские колебания Чэнь Юаньдао и, судя по всему, Дун Исян[741], после окончания летом 1927 г. Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена оставленные там в качестве переводчиков. Связи с оппозиционерами прервали и некоторые другие «сочувствовавшие» и «колебавшиеся». Однако несколько человек в тот момент сохранили веру в оппозицию. Судя по разрозненным материалам, таковыми, в частности, являлись Ван Вэньхуэй, Вэнь Юэ, Го Мяогэнь, Гэ Чунъэ, Сун Фэнчунь, Сюй Чжэньань, Ту Цинци, Фэн Хунго, Хуан Цзюй и Чэнь Ци[742]. Определенные колебания, очевидно, продолжал испытывать Сяо Чанбинь, несмотря на его отступничество на заседании партбюро 9 ноября[743].

По-прежнему большинство китайских оппозиционеров находилось в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. В конце 1927 г. их там насчитывалось одиннадцать. В КУТВ же и на Военно-политических курсах при КУТВ оппозиционные настроения в ноябре 1927 г. в разной степени помимо Ло Ханя и Дуань Цзыляна разделяли еще трое: переведенные туда в августе из УТК переводчики Гао Хэн, Сюй Юньцзо и Ци Шугун[744]. Лю Жэньцзин оставался в Международной ленинской школе, а его брат Лю Жэныпоу в середине осени был откомандирован из Университета им. Сунь Ятсена в Московскую военно-инженерную школу[745].

Большая часть этих людей, казалось, была прощена. По крайней мере к Ван Вэньхуэю, Гао Хэну, Го Мяогэню, Гэ Чунъэ, Ло Ханю, братьям Лю, Сун Фэнчуню, Сюй Чжэньаню, Сюй Юньцзо, Сяо Чанбиню, Ту Цинци и Хуан Цзюю не были тогда применены какие бы то ни было меры административной или партийной ответственности. Возможно, об их участии в оппозиции у руководства университетов не имелось достаточных оснований.

По иному обстояло дело с теми, кто, с точки зрения сталинистов, заслуживал примерного наказания. Администрация и партийное руководство УТК, например, вскоре после XV съезда ВКП(б), подведшего, как уже отмечалось, итог антитроцкистской кампании, приняли решение исключить из университета Вэнь Юэ, Чэнь Ци и Фэн Хунго, а затем сделали все от них зависевшее, чтобы не допустить их отправки в Китай. В случае с Фэн Хунго, правда, Миф не получил поддержки ни в ЦК ВКП(б), ни в ОГПУ, ни в наркомате по военным и морским делам, ни в IV (разведывательном) управлении Генерального штаба РККА, куда он направлял запросы, доказывая необходимость задержать названного студента в СССР как сына совершившего антикоммунистический переворот в Китае маршала Фэн Юйсяна и как «партийно не выдержанного» сторонника оппозиции. Фэн Хунго должен был, по предложению Мифа, вместе со своей сестрой Фэн Фунэн (жена Цзян Цзинго, псевдоним — Нежданова) и еще с одной бывшей студенткой, родственницей другого китайского генералаантикоммуниста, рассматриваться в качестве заложника[746]. В результате безуспешных попыток доказать целесообразность этого руководитель УТК вынужден был смириться: 25 мая 1928 г. дети Фэн Юйсяна выехали в Китай[747].

Потерпев поражение с Фэн Хунго, судьба которого была решена более влиятельными, чем Миф, людьми, очевидно разыгравшими его как хорошую карту в крупной политической игре, ректор УТК с тем большим усердием и даже некой изощренностью продолжал преследовать Вэнь Юэ и Чэнь Ци. В этом он пользовался поддержкой китайской делегации в ИККИ, со своей стороны поднявшей вопрос о недопущении этих последних в Китай[748]. Бывший в то время курсантом Военно-политических курсов при КУТВ Ван Фаньси много лет спустя вспоминал, как глубоко поражали его эти два человека, когда он случайно заходил в УТК: «Они оставались в университете в ожидании наказания, изолированные от всех остальных. Никто не осмеливался заговорить с ними, да и они ни с кем не общались. С утра до вечера эти двое сидели в библиотеке, читая толстенные книги на русском языке. „Лояльные элементы“ (то есть сталинисты из группы Чэнь Шаоюя) полностью игнорировали их существование, а большинство тех, кто не входил ни в какие блоки, взирали на них с удивлением, как на музейные экспонаты с биркой „троцкисты“»[749]. Не раз Вэнь Юэ и Чэнь Ци обращались к ректору Мифу с просьбой отправить их на родину. Но все было тщетно: по-видимому, от них ждали раскаяния, бесповоротного отречения от троцкизма, они же в своих заявлениях продолжали настаивать на правоте оппозиции. «Хотя бы мы изучали уже марксизм-ленинизм в короткое время, — писали они по-русски Мифу, — но мы уверены, что мы уже понимали и получили революционные цвет и дух Марксизма-Ленинизма… Мы за оппозицию потому, что взгляд оппозиций не только теоретически правильно, но и, как раз поэтому, факты уже доказали и продолжают доказывать взгляд оппозиций совсем правильный»[750]. Будучи фактически исключены из университета, Вэнь Юэ и Чэнь Ци не могли не только уехать домой, но и продолжать нормальное обучение. В конце концов летом 1928 г. они были высланы в Азербайджан, куда-то в район на границе с Ираном, откуда попытались нелегально покинуть СССР. Их схватили и посадили в тюрьму в Баку[751]. Чэнь Ци был впоследствии освобожден, вернулся в Москву, но затем его выслали на Дальний Восток[752]. Что с ними стало в дальнейшем — неизвестно. Возможно, они погибли.

В 1928 г. за оппозиционную деятельность из комсомола и университета был исключен и Сюй Юньцзо. Так же как Чэнь Ци и Вэнь Юэ, его не выпустили в Китай. Вплоть до 1930 г. он работал в Москве, в Центросоюзе[753]. Затем был выслан в Сибирь, откуда примерно в 1932–1933 гг. вместе с другим ссыльным китайским троцкистом, Яо Бинхуэем, в 1930 г. исключенным из УТК, бежал в Китай. Дальнейшая его судьба неизвестна[754].

До того, однако, как Вэнь Юэ и Чэнь Ци были отправлены в Азербайджан, они вместе с другими студентами, не изменившими своим идеалам, продолжали оппозиционную деятельность, хотя теперь уже в подполье. Работа китайских оппозиционеров в то время (конец 1927 — первая половина 1928 г.) заключалась главным образом в развитии связей с русскими троцкистами, дальнейшем сборе и переводе троцкистской литературы и вовлечении в свой крут новых сторонников. В конце 1927 г. Ци Шугун имел встречу с Радеком — примерно за месяц до высылки последнего из Москвы. Тот дал ему «указание» (по крайней мере Ци Шугун так воспринял его слова) «крепко держаться» оппозиционной линии. «Он говорил мне, — сообщал позднее Ци Шугун, что „не нужно бояться создания фракции. Это не есть создание 2[–й] партии… это не есть раскол“. Причем Радек приводил пример такой: „Предположим, дом протекает, в нем нельзя жить, мы строим рядом шалаш и живем в нем до того времени, пока починим дом, а когда починим дом, то перейдем в него. Это не значит вовсе, что мы хотим разрушить дом“»[755].

Создание фракции требовало особых усилий и не в последнюю очередь зависело от того, насколько быстро будет расти число китайских сторонников Троцкого. Так что Вэнь Юэ и Чэнь Ци не только сидели в библиотеке, ни с кем не общаясь на глазах у чужих, но вместе со своими единомышленниками делали все возможное для расширения рядов оппозиции. Среди старых студентов им именно в тот период удалось привлечь на свою сторону Юй Ланьтяня (он же Кук, поступил в УТК 20 декабря 1926 г., но в период открытой дискуссии со сталинистами оставался пассивным). О его связях с Вэнь Юэ и Чэнь Ци, однако, вскоре стало известно университетской администрации, и летом 1928 г. он, так же, как Вэнь Юэ и Чэнь Ци, был удален из УТК[756]. Что с ним стало в дальнейшем — неизвестно. Где-то осенью, после ноябрьских событий, временно находившийся в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена курсант Военно-политических курсов при КУТВ Го Мяогэнь смог сагитировать своего товарища по курсам Чэнь Динцзяо (псевдоним — Вахмянин), тоже по каким-то делам оказавшегося на некоторое время в УТК. Вернувшись на Военно-политические курсы, они, как явствует из доноса, поступившего на имя секретаря парторганизации спецгруппы (то есть иностранного отделения) КУТВ, начали «пропагандировать троцкизм и говорить об ошибках тов. Сталина». В этом они опирались на помощь своих соратников из УТК, которые, навещая их, подключались к пропагандистской работе. «В субботу последней недели сюда пришли некоторые оппозиционеры Университета Сунь Ятсена и пропагандировали антиленинскую идею и теорию для того, чтобы путать головы рабочих и крестьянских товарищей, которые знают ленинизм еще недостаточно и очень легко разочаровываются через пропаганду оппозиционеров в перспективе китайской революции, — говорилось в том же доносе. — Это, конечно, очень опасно. Теперь незначительная часть наших товарищей ВПК уже начинали колебаться»[757]. Автор доноса требовал от секретаря «принять решительную меру» и воспрепятствовать дальнейшей оппозиционной деятельности Го Мяогэня и Чэнь Динцзяо. Какова была реакция секретаря, установить не удалось. Скорее всего он дал ход делу и заставил Го Мяогэня и Чэнь Динцзяо покаяться, ограничившись в худшем случае вынесением им соответствующих партийных взысканий: Го и Чэнь продолжили обучение на Военно-политических курсах, а затем, в конце июня 1928 г., вместе с другими курсантами были переведены в Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена; Г о Мяогэнь был даже впоследствии откомандирован для продолжения учебы в Международную ленинскую школу. В материалах, характеризующих дальнейшее поведение оппозиционно настроенных китайских студентов, их имена более не встречаются.

Повышенное внимание троцкисты уделяли работе среди новых учащихся, имевших опыт практической революционной борьбы в Китае (все они участвовали в революции 1925–1927 гг.) и вкусивших уже горечь тяжелого поражения. Разумеется, политическая ориентация вновь прибывавших не могла не волновать и сталинистов. В ноябре 1927 г. руководители УТК, например, стали прикреплять к ним особо доверенных коммунистов и комсомольцев из числа тех студентов, которые проявили себя в ходе антитроцкистской кампании. Эти «прикрепленные» поселялись в одних комнатах с новичками и целыми днями вели с ними соответствующие беседы[758]. Но и это не всегда помогало: боевой опыт придавал вновь прибывшим (в массе своей очень молодым и горячим) бесстрашие, усиливая коммунистический максимализм, направленный против любых проявлений несправедливости — как в Китае, так и в СССР. Многие из них к тому же еще до приезда в Москву сами начали приходить в вопросах китайской политики к выводам, по существу идентичным тем, которые делали Троцкий и его единомышленники. В этой связи показательно сообщение одного из членов партбюро УТК, 19 ноября 1927 г. докладывавшего о настроениях только что принятых студентов: «В вопросах об оппозиции они абсолютно не разбираются и заявляют, что они пока будут в стороне, ибо не поняли достаточно этого вопроса». Но, добавлял он, «по дороге [они] очень много спорили о том, какая [теперь] революция в Китае. Этот вопрос даже ставили на голосование, которое показало, что революция не национальная»[759]. Не менее характерно заявление Ван Фаньси (прибыл в Москву в октябре 1927 г.): «Я и раньше [то есть еще в Китае] испытывал некоторые сомнения. Во-первых, мне всегда казалось абсурдным, что мы, на севере [в 1925–1927 гг. Ван Фаньси работал в пекинской партийной организации] изо всех сил расширяли за гоминьдановцев их организацию (ситуацию на юге я не знал). Во-вторых, я не мог понять, почему мы все время уповали на гоминьдановских генералов и политиков, а когда они нас предавали, перекладывали наши надежды на других лжецов. В-третьих, у меня возникал вопрос и о том, почему оружие уханьских рабочих надо было передавать Тан Шэнчжи[760], а так называемые „экстремистские“ действия хунаньских крестьян — подавлять»[761]. Подобные настроения, естественно, делали новых студентов восприимчивыми к пропаганде троцкистов.

Серьезным фактором, влиявшим на политическое сознание новичков, являлось их знакомство с советской действительностью. Последняя сплошь и рядом оказывалась иной, нежели та, которую себе представляли молодые революционеры, мечтавшие о справедливом рабоче-крестьянском государстве. Особенно поражало наличие социального неравенства. «У Сталина толстое пузо, а у рабочих голодное» — так, если верить одному из доносов, формулировал впечатления от Страны Советов некто Ху Чунгу, прибывший на учебу на Военно-политические курсы при КУТВ в сентябре 1927 г. (псевдоним — Нурин)[762]. Печальную картину в письме к нему рисовал и его товарищ по университету, временно находившийся где-то на юге (китайские студенты имели возможность отдыхать и лечиться в Крыму): «Несмотря на то что прошло уже 10 лет [после Октябрьской революции], ехав по железной дороге, я увидел многих крестьян, которые живут под землей, без одежды, вот Советская власть»[763]. Не меньшее недовольство вызывали бюрократические порядки, имевшие место как в КУТВ, так и в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена и отражавшие общее положение в ВКП(б) и Советском государстве. Судя по воспоминаниям Ван Фаньси, именно это обстоятельство, которое он обсуждал с Ло Ханем, в значительной степени повлияло на возникновение у него симпатии к Троцкому и оппозиции[764].

Сказанное привело к тому, что к концу осени 1928 г. ряды китайских оппозиционеров возросли. За год они пополнились более чем на 30 человек[765]. Среди тех, кто начал сознательно разделять взгляды Троцкого, были, в частности: Ань Фу (прибыл в УТК в ноябре 1927 г., псевдоним — Витин), Вянь Фулинь (также зачислен в УТК в ноябре 1927 г., псевдоним — Федор Алексеевич Вершинин), Ли Пин (в УТК-КУТК носил псевдоним Лекторов), Лю Инь (он же Лю Ин, находился в КУТВ с сентября 1927 г. под псевдонимом Кашин, в 1928 г. переведен в УТК, где носил псевдоним Губарев), Фань Вэнь-хуэй (он же Фань Цзиньбяо, поступил в УТК в середине декабря 1927 г., псевдоним — Алексей Макарович Форель), Цзи Вайфан (в КУТК имел псевдоним Дородный), Цзи Дацай (двоюродный брат Цзи Вайфана, с сентября 1927 по конец марта 1928 г. учился в КУТВ под псевдонимом Мартынов, затем, в УТК, получил псевдоним Девяткин), Чжао Цзи (во время учебы в КУТВ носил псевдоним Лялин, в КУТК был известен под псевдонимом Динамин), Чжу Циндань (в УТК, а затем в военной школе учился под псевдонимом Находкин), а также Ван Фаньси. Именно эти люди вскоре стали главными организаторами подпольной троцкистской группы: к тому времени, когда организация была создана (конец сентября или начало октября 1928 г.), часть старых кадров китайских оппозиционеров — Гэ Чунъэ, Дуань Цзылян, Ло Хань, Сун Фэнчунь, Сюй Чжэньань, Сяо Чанбинь и Ту Цинци — разными путями вернулась в Китай[766].

В тот же период или несколько позже свою судьбу с оппозицией связали Лай Яньтан (Охлопков), Ли Цайлянь (Кирюшина), Лу Мэнъи (псевдонимы — В. И. Говорун и Заводов), Пу Дэчжи (Нешумов), Се Ин (Губин, он же Губиш), Сюй Найда (русский псевдоним установить не удалось; был известен в УТК под кличкой Сюй Мацзы — «корявый Сюй» или Фу Мацзы — «корявый Фу»), У Цзиянь (он же У Цзисянь, племянник Чэнь Дусю, псевдоним — Певцов) и Цзэн Мэн (Заботин), ставшие впоследствии крупными деятелями троцкистского движения уже на территории Китая[767].

Именно рост рядов оппозиции и необходимость в новых условиях предотвратить возможность провала привели наконец к созданию строго централизованной и законспирированной организации. Базой ее явился КУТК, где число оппозиционеров было особенно велико. Вот как описывает это событие Ван Фаньси: «Как-то в одно воскресенье, в конце сентября или начале октября [1928 г.], человек десять китайских студентов, захватив еду и разбившись на группы, сели в трамвай и отправились на конечную станцию. Затем пешком выбрались из Москвы и разбили пикник. Люди расположились в лесу, ели и распевали песни. А в результате на этом собрании „активистов“ три человека были избраны в руководство [нашей организации]. Это были Фань Цзиньбяо [Фань Вэньхуэй], Ань Фу и я. Всех, кто присутствовал на том собрании, я уже сейчас не могу вспомнить… Точнее всех я помню Цзи Дацая… Глубокое впечатление на меня произвел и бывший текстильщик Бянь Фулинь»[768].

В архиве мне удалось обнаружить другие свидетельства об этом «пикнике». Первое из них — «Показания одного студента», автор которых, судя по его осведомленности во внутренней жизни троцкистской организации, явно играл в ней важную роль. По ряду существенных признаков (дата показаний, а также перечень событий, в которых участвовал допрашивавшийся) и при сопоставлении этого документа с показаниями других деятелей китайской левой оппозиции в КУТК можно прийти к заключению, что эти показания были даны Ли Пином. 8 февраля 1930 г. он сообщал: «Приблизительно в октябре состоялось первое собрание в лесу около октябрьского лагеря [?]. Было 8–9 человек: ФОРЕЛЬ, НАХОДКИН, ЛЕКТОРОВ, ВИТИН, КЛЕТКИН, ФУ-ФЭЙ-ЖУАН, ВАН-ВЭНЬ-ЮАНЬ, ВЕРШИНИН и ДОРОДНЫЙ. Обсуждался вопрос о том, как работать в Суновке [УТК им. Сунь Ятсена] и в военных школах. Была выбрана тройка: ЛЕКТОРОВ, ВИТИН И ДОРОДНЫЙ»[769]. Первое, что бросается в глаза: среди присутствовавших на собрании Ли Пин дважды упомянул Ван Фаньси, один раз под псевдонимом (Клеткин), а другой — под настоящим именем (Ван Вэньюань). Он явно ошибся. Во-вторых, назвал некоего Фу Фэйжуана, которого ни в одном из списков студентов КУТК нет. Возможно, это был курсант какой-то из военных школ (в МАШ такого учащегося тоже не было), но скорее всего свидетель имел в виду Фу Сюэли (псевдоним — Двойкин) — одного из активнейших участников левой оппозиции в Коммунистическом университете трудящихся Китая (в соответствии с китайской традицией Фу Сюэли вполне мог иметь несколько имен и псевдонимов). Кстати, имена остальных, названных под псевдонимами, очевидно, целесообразно напомнить: Фань Вэньхуэй, Чжу Циндань, Ли Пин, Ань Фу, Бьень Фулинь и Цзи Вайфан. В-третьих, Ли Пин не отметил участие в собрании Цзи Дацая (псевдоним — Девяткин) — именно того человека, которого Ван Фаньси, напротив, запомнил лучше всех. И наконец, он сообщил несколько иной состав выбранной тройки руководителей (Ли Пин, Ань Фу, Цзи Вайфан), нежели автор воспоминаний.

Кто же все-таки вошел в руководящую группу? Ответить на этот вопрос помогает рассказ третьего очевидца — самого Ань Фу, по поводу членства которого в руководящей тройке у Ван Фаньси с Ли Пином разногласий не возникает. Вот его показание (запись допроса от 12 февраля 1930 г.): «После отъезда их [то есть части старых оппозиционеров] в Китай в состав „тройки верховной“ были избраны: 1) Я — Витин (Нань-Фу), 2) Лекторов (Ли-Пин), 3) Дородный (Тю-Вай-Фан)[770]. Это было в сентябре 1928 г. Это было, по существу, первое вполне организационно оформленное верховное бюро троцкистской подпольной организации»[771]. Тех же людей — Ань Фу, Ли Пина и Цзи Вайфана как членов первого состава руководящей «тройки» — т. н. «Генерального совета», называл в своем сообщении в конце января 1930 г. и другой активист троцкистской фракции — Чжао Яньцин[772].

Помимо выборов руководства на этом подпольном собрании были обсуждены проблемы тактики. По данным Ли Пина, Ань Фу «предложил такую политику — мы потерпели поражение, нужно применить отступательную тактику. Затем начать разговоры с не принадлежащими к организации студентами на почве их недовольства учебой и условиями жизни. Во-вторых, использовать для разговоров земляческий принцип. Затем перейти к политическим вопросам, начать показывать речь РАДЕКА о Сунь Ятсене[773], потом завещание ЛЕНИНА, потом материалы о поражении кит[айской] революции, потом об СССР. Узнавать их мнение и втягивать»[774]. Это предложение, судя по всему, не вызвало споров, тем более что такую тактику китайские троцкисты уже фактически применяли, в том числе по отношению не только к своим соученикам, но и к руководящим работникам Компартии Китая. Летом 1928 г., когда большое число влиятельных деятелей КПК съехалось в Москву для участия в VI съезде партии, оппозиционерам — студентам московских вузов удалось, например, установить контакты с Ван Жофэем, Гуань Сянъином, Ло Чжанлуном и Чжан Готао[775]. Сторонники Троцкого, в первую очередь Лю Жэньцзин, поскольку он как один из старейших членов КПК был своим в ее руководстве, познакомили этих людей с троцкистскими документами, прежде всего с работой Троцкого «Китайская революция и тезисы т. Сталина». Прочтя их, ни Чжан Готао, ни Ло Чжанлун, ни Гуань Сянъин не проявили особого интереса к оппозиции, но к чести их надо сказать — и не выдали никого из тех, кто давал им смотреть соответствующую литературу[776]. Об их кратковременных связях с оппозиционерами стало известно лишь в ходе расследования деятельности подпольной троцкистской организации в Москве, начатого в феврале 1930 г., — из показаний самих китайских троцкистов. Делегация КПК, в Коминтерне, однако, равно как и ЦК ВКП(б), и ЦК КПК, сочла эту информацию «провокацией». Тем не менее, Чжан Готао, например, пришлось оправдываться и перед ИККИ, и перед комиссией по проверке (а точнее, чистке) китайских слушателей МЛШ, начисто отрицая «слухи» о том, что он получал оппозиционные материалы от Лю Жэньцзина. «Может быть, эти слухи возникли оттого, что я был связан с Нэ Юнцзином [Лю Жэньцзином], старым членом партии, который раньше действовал заодно с нами против Чэнь Дусю, — выкручивался Чжан Готао. — Сян Чжунфа[777] сказал мне на VI съезде КПК, что Ню Би-цзин [Лю Жэньцзин], хотя еще не настоящий троцкист, но в нем сильно влияние троцкистской идеологии; он сам поддержал предложение об отправке его… на практическую работу»[778].

Что же касается Ван Жофэя, то он после чтения работ Троцкого какое-то время испытывал сильные колебания. В 1928 г. он даже оказывал сторонникам оппозиции реальную помощь, предоставляя свой гостиничный номер Ван Фаньси для того, чтобы тот мог тайно закончить перевод на китайский язык крупной работы Троцкого «Критика основных положений программы Коммунистического Интернационала», написанной лидером оппозиционеров в июне 1928 г.[779] Этот документ, как и многие другие, в том числе «троцкистскую платформу»[780], китайские оппозиционеры получили от бывшего преподавателя УТК, члена подпольной Московской группы большевиков-ленинцев (оппозиции) Полякова, который, по сообщению Ань Фу, даже входил в «Генеральный совет» их организации, вероятно, на правах ассоциированного члена[781]. Постоянные контакты с ним и некоторыми другими русскими троцкистами поддерживались, по-видимому, через Ань Фу, Ван Фаньси, Ли Пина, Сюй Юньцзо и Лю Жэньцзина. После ареста Полякова в конце 1928 г. связь с русским центром сохранялась через вдову А. А. Иоффе — Марию Михайловну, которая заменила Полякова в «Генеральном совете»[782].

Знакомство с работой Троцкого «Критика основных положений программы Коммунистического Интернационала» имела особенно большое влияние на китайских оппозиционеров. В этой статье, как и в другой своей работе — «Китайский вопрос после VI конгресса», написанной в октябре 1928 г.[783], Троцкий в систематическом виде изложил свою новую тактическую линию, которой, с его точки зрения, должно было руководствоваться китайское коммунистическое движение после поражения в национальной революции[784]. Концепция, сформулированная в них, сводится к следующему: коммунистическое движение в Китае потерпело мощное поражение. (Троцкий говорил о поражении китайской революции в целом, однако из дальнейших его рассуждений становилось ясно, что речь шла именно о поражении КПК). Кризис в революционном движении имеет тенденцию стать затяжным, и в этих условиях говорить о революционной ситуации в стране нельзя: «китайская политика сдвинулась с революционных рельс на рельсы буржуазной стабилизации». Вследствие этого, писал Троцкой, лозунг советов следовало временно снять как не отвечающий обстановке (ведь советы, по опыту революционной России, могли создаваться лишь в процессе подъема массового движения, а не на его спаде). Вместо этого лозунга китайские коммунисты должны были выдвинуть программу глубоких демократических реформ, центральным пунктом которой являлся лозунг созыва Национального Учредительного собрания. Принимая эту программу-минимум, компартия вместе с тем должна была отдавать себе полный отчет в том, что борьба за реформы в условиях стабилизации капиталистического режима носит вынужденный характер и является частью тактики отступления. Истинная же цель пролетарского авангарда заключалась в подготовке условий для нового революционного подъема, который коммунистам Китая следовало возглавить, с тем чтобы на этот раз установить в стране диктатуру рабочего класса. И именно эта последняя осуществила бы уже как демократические, так и социалистические задачи китайской революции.

Вот что, например, Троцкий писал по этому поводу в первом письме Преображенскому: «Правильно, что китайская революция „перешла в новую, более выгодную фазу“, но это правильно не в том смысле, что она будет завтра уже и послезавтра подниматься вверх… Многое говорит зато, что ближайший период будет в Китае периодом революционного отлива, медленного усваивания уроков тягчайшего поражения и, следовательно, ослабления непосредственного влияния компартии. Отсюда для нее вытекает необходимость принципиального углубления всех вопросов»[785].

И среди этих вопросов, отмечал Троцкий уже во втором письме, надо прежде всего уяснить один: «Демократической диктатуры пролетариата и крестьянства как особой эпохи революции в Китае не выйдет ни в каком случае, ибо там для этого неизмеримо меньше предпосылок, чем у нас было, а известно уже из опыта, а не из теории, что у нас демократическая диктатура пролетариата и крестьянства как таковая не реализовалась»[786].

Далее он подчеркивал, что «полную безжизненность и реакционность лозунга демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, противопоставляемого лозунгу диктатуры пролетариата, ведущего за собою крестьянскую бедноту», показало уже Гуанчжоуское восстание (11–13 декабря 1927 г.), возглавлявшееся КПК. Это восстание было организовано по решению ИККИ, который рассматривал его наряду с мятежами в гоминьдановской армии и так называемыми «восстаниями осеннего урожая» в китайских деревнях как начало нового революционного подъема в Китае, на этот раз направленного против «контрреволюционного» режима ГМД. Все эти вооруженные выступления потерпели поражение. Гуанчжоуское восстание, с точки зрения Троцкого, представляло собой авантюристическую попытку китайской компартии под лозунгом советов пойти «наперекор ходу революционного развития»[787]. Авантюризм, долгих он вывод, мог лишь окончательно погубить китайское коммунистическое движение прежде, чем оно «могло вновь ощутить революционный прилив». Советы, по мнению Троцкого, должны были стать лозунгом «третьей китайской революции», направленной против буржуазии; лозунгом же, «вытекающим из разгрома» революции 1925–1927 гг., являлся созыв Национального собрания.

Эта концепция произвела сильное впечатление на Ван Жофэя. Как сам он впоследствии признавал, «в 1928 г., когда в Восточном секретариате обсуждали китайские вопросы, у меня было некоторое неправильное мнение о том, что буржуазия и кулачество представляют главную социальную основу Нанкинского правительства, что Нанкинское правительство может временно стабилизироваться, возможно используя иностранные капиталы для развития капитализма в Китае»[788]. За такие явно троцкистские выступления Ван Жофэю постановлением специальной комиссии ИКК Коминтерна и ЦКК ВКП(б) 22 мая 1930 г. был объявлен строгий партийный выговор[789]. Для него такого наказания оказалось вполне достаточно: более к идеям Троцкого он не возвращался.

С переведенной и оригинальной оппозиционной литературой китайские троцкисты знакомили не только студентов московских вузов и некоторых сотрудников делегации КПК в ИККИ. Часть литературы пересылалась в Китай, тем самым сторонникам Троцкого, которые по разным причинам покинули УТК и вернулись на родину. Им же достаточно регулярно направлялись различные денежные суммы, которые складывались из средств членов организации, в основном за счет добровольных пожертвований (кто сколько мог), а также членских взносов. Последние, правда, были невелики — то ли 30, то ли 50 копеек[790] — и зачастую дополнялись так называемыми «особыми сборами», составлявшими 70 копеек. Деньги отправлялись либо через секретаря университета, который, разумеется, ничего не знал о характере почтового перевода, либо через русских троцкистов. Иногда использовался другой метод: собранные средства распределялись между теми участниками организации, которые имели в Китае состоятельных родственников, с условием, что они напишут домой, а их родные внесут соответствующие деньги по адресам, указанным в письмах[791]. Часть средств расходовалась на покупку официальных изданий, которые также посылались в Китай. Например, по сообщению члена организации Цзян Хуааня[792], Ли Пин ежедневно отправлял в Китай «Правду»[793]. Деньги тратились и на приобретение канцелярских товаров и почтовые нужды. Оппозиционеры вели переписку не только с Китаем, но и с другими странами, где имелись троцкистские группы в частности с США и Германией[794].

В конечном счете вся эта работа была направлена на обеспечение условий для дальнейшей оппозиционной деятельности на родине. Будущая борьба со сталинизмом в Китае не могла не тревожить воображение, и молодые китайские оппозиционеры делали все возможное, чтобы заранее подготовить для нее базу. Большое внимание они уделяли и определению своей тактической линии в данной борьбе. Наиболее существенную роль в этом плане сыграло новое собрание активистов организации, которое, по разным данным, состоялось либо в марте, либо в апреле 1929 г.[795] Оно было проведено в общежитии Московской артиллерийской школы. Помимо членов «Генерального совета» на нем присутствовали Лю Жэньцзин, Ван Фаньси, Фань Вэньхуэй, Бянь Фулинь и ряд других представителей китайских троцкистских группировок, которые к тому времени существовали уже не только в КУТК, но и в МЛШ, в Артиллерийской, Инженерной и Пехотной военных школах[796]. Собравшиеся обсудили вопрос, что им предстоит делать после приезда в Китай: для многих он становился особенно актуальным, так как в связи с предстоявшим окончанием очередного семестра они должны были покинуть свои учебные заведения. Некоторые, в том числе Ван Фаньси, сами стремились как можно быстрее включиться в практическую работу на родине. Большинством голосов собрание приняло решение, обязывавшее отъезжавших не предпринимать в Китае шагов к созданию новой независимой политической партии и действовать в рамках тайной фракции КПК, продолжая революционную деятельность в составе уже сформированной к тому времени в Китае оппозиционной организации — имелась в виду группа оппозиционеров, объединенная вокруг журнала «Вомэньдэ хуа» («Наше слово»), основанная теми бывшими студентами УТК, которые участвовали в демонстрации на Красной площади 7 ноября 1927 г. Единственным человеком, выступившим против такой политики, был, судя по воспоминаниям Ван Фаньси, Лю Жэньцзин, заявивший, что не желает растрачивать энергию на работу в компартии и по возвращении в Китай сразу же займется оппозиционной работой вне КПК. При этом он, однако, заметил, что, будет он или нет сотрудничать с десятком «молокососов», вернувшихся до него, и, если да, то в каких формах, — покажет время[797].

Такое поведение Лю Жэньцзина, скорее всего, не было неожиданностью для участников собрания. Он и прежде считался в китайской троцкистской организации чем-то вроде «диссидента»: большинство уже тогда рассматривало его как «правого ликвидатора». Поводом для подобной оценки являлась его интерпретация выдвинутого Троцким в 1928 г. лозунга борьбы за созыв Национального собрания в Китае как призыва к установлению в этой стране парламентского строя. По-боевому настроенное большинство давало иную трактовку идее Троцкого: оно видело свою цель в том, чтобы использовать лозунг Национального собрания лишь как тактический маневр для завоевания масс в период наступления контрреволюции и подготовки в конечном счете нового революционного подъема[798]. На собрании были осуществлены перевыборы «Генерального совета». На этот раз в него вошли Фань Вэньхуэй, Вянь Фулинь и Тань Болин (студент КУТК, псевдоним — Мусин)[799].

Готовясь к работе в Китае, студенты-оппозиционеры в то же время не отказывались и от борьбы со сталинистами в своих учебных заведениях. С этой целью в КУТК летом 1929 г. они даже установили некий единый фронт со всеми недовольными бюро партийной ячейки. Конкретные проблемы единого фронта были обсуждены на третьем собрании активистов, которое состоялось в мае или июне 1929 г. Так же как и первое, оно проходило в лесу, где-то на окраине Москвы. В нем участвовали 11 человек, в том числе Фань Вэньхуэй, Вянь Фулинь, Тань Болин, Ань Фу, Ван Фаньси, Ли Пин, Чжао Цзи, Лю Инь и некоторые другие. Было вновь сменено руководство: ведущие позиции в «Генеральном совете» занял Чжао Яньцин — человек со сравнительно большим жизненным опытом, чем подавляющая часть остальных учащихся (он родился в 1897 г.), и пользовавшийся расположением в студенческом коллективе. В новый состав вошли также Ли Пин, возглавивший оргработу, и Вань Чжилин (он же Вань Чжулин, учился в УТК-КУТК с ноября 1927 г. под псевдонимом Всеволод Алексеевич Корш), в ведении которого стала находиться агитационно-пропагандистская деятельность организации[800]. Тогда же при «Генеральном совете» был образован новый орган — так называемый «Боевой комитет», главные функции которого непосредственно заключались в координации усилий троцкистов и остальных недовольных партийным бюро в борьбе против сталинистов. Он состоял из пяти человек: Лю Иня, Чжао Цзи, Ван Фаньси, Цзи Дацая и Цзэн Цзяньцюаня (студент КУТК, псевдоним Накатов). Важнейшими результатами их переговоров с представителями других студенческих группировок явились подготовка и проведение в июне 1929 г. университетского партийного собрания, на котором в присутствии представителей делегации КПК при Исполкоме Коминтерна Цюй Цюбо и Чжан Готао, а также члена Президиума ЦКК и члена Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна Сольца и секретаря Хамовнического райкома ВКП(б) Финьковского оппозиционеры и их союзники выдвинули резкие обвинения в адрес партийного руководства КУТК[801]. Бурное многодневное партсобрание закончилось, однако, безрезультатно: позиции сталинистов подорвать не удалось. Вскоре после этого, в середине августа, Ван Фаньси, Лю Инь и Чжао Цзи покинули университет и выехали в Китай. С их отъездом «Боевой комитет» прекратил свое существование[802].

Незадолго до того, по-видимому в конце июля, состав «Генерального совета» был расширен до пяти человек: в него кооптировали Ху Пэнцзюя (учился в КУТК под псевдонимом Гаевой) и Ли Гуанцзи (он же Чжун Юнцан, также студент КУТК, псевдоним — Плотников)[803]. Реорганизации на этом, однако, не прекратились. Наоборот, после отъезда Ван Фаньси, Лю Иня, Чжао Цзи и еще тринадцати активных участников троцкистской фракции (все они покинули университет практически в одно время)[804] китайскую левую оппозицию начало лихорадить: часть активистов потребовала новых изменений в руководстве. В результате в сентябре или начале октября 1929 г. было проведено заседание узкого состава руководителей (по разным данным, присутствовало от пяти до восьми человек), на котором вместо «пятерки» членов «Генерального совета» вновь была избрана «тройка». В нее вошли Фу Сюэли (студент КУТК, псевдоним — Двойкии), взявший на себя обязанности секретаря, Ли Гуанцзи и Вань Чжилин[805]. Этот «совет» проработал всего две или три недели и в октябре (по другим данным, в начале ноября) был распущен: к тому времени в университет после отдыха в Крыму вернулась большая группа членов организации, которая отказалась признать его полномочия на том основании, что он был избран лишь незначительной частью руководящего актива. В результате было решено новый «Генеральный совет» образовать из вновь избранных секретарей курсовых бюро. По итогам состоявшихся перевыборов таковыми оказались Ли Гуанцзи (он был избран секретарем бюро I курса), Цзя Цзунчжоу (во время учебы в КУТВ с сентября 1927 г. по июнь 1928 г. носил псевдоним Кузнецов, в КУТК был известен под псевдонимом Степан Лукич Луговой. Он был избран секретарем бюро II курса) и Вянь Фулинь (секретарь бюро III курса)[806]. Однако уже в конце декабря на курсах была начата подготовка к новым выборам, которые успели пройти, правда, лишь на II курсе: Цзя Цзунчжоу был отстранен, а его место занял Цю Чжичэн (псевдоним — Восьмеркин)[807].

Кадровые перестановки, следовавшие друг за другом, отражали процесс политического размежевания в среде китайских оппозиционеров, первые признаки которого проявились вскоре после их неудачного выступления на многодневном партийном собрании. В основе конфликта лежали проблемы, связанные с определением дальнейшей тактической линии организации в борьбе против бюро партийной ячейки КУТК. Наиболее резкие столкновения между сторонниками различных взглядов начались осенью 1929 г., сразу после заседания узкого состава руководства, на котором по предложению Цзя Цзунчжоу и Ли Гуанцзи был выработан новый тактический курс, подразумевавший ослабление борьбы со сталинистами, контролировавшими партийное бюро, и, соответственно, разрыв единого фронта со всеми, кто помимо троцкистов высказывал недовольство бюрократизацией партийной жизни. Не присутствовавшие на этом заседании Ань Фу, Ли Пин, Вянь Фулинь, Фань Вэньхуэй и Ван Цзинтао (псевдоним — Донцов) решительно воспротивились такому, с их точки зрения, «оппортунизму», настаивая на продолжении активного противодействия сталинской бюрократии в союзе с другими антибюрократическими силами. По словам Цзя Цзунчжоу, к ноябрю 1929 г. дело фактически дошло до раскола организации. Ань Фу и его сторонники даже подготовили и размножили специальную брошюру, названную ими «Две тактики» и направленную, соответственно, против группировки «троцкистов-оппортунистов». Последние, в свою очередь, обвиняли группу Ань Фу в левачестве[808].

Внутренняя борьба крайне негативно сказывалась на жизнедеятельности подпольной организации, ряды которой к началу 1930 г. существенно увеличились: по различным данным, в ней тогда состояло от 60 до 80 человек[809]. Несколькими десятками исчислялось и количество сочувствовавших и колебавшихся[810]. В целом под тем или иным влиянием троцкистских идей находилось более 20% общего числа китайцев, проходивших в то время обучение в Москве. В условиях беспрерывных распрей опасность провала такой большой группы людей значительно возрастала.

Предотвращению такого исхода в известной степени было призвано служить совершенствование внутренней структуры троцкистской фракции, основные идеи которого сформулировал Цзя Цзунчжоу на том же заседании части руководящего актива. До того китайская левая оппозиция в целом оставалась достаточно аморфной: реально действовавшим органом (если не считать кратковременно существовавший «Боевой комитет») являлся лишь «Генеральный совет», направлявший всю работу рядовых членов. Никаких первичных организаций в подлинном смысле слова не существовало[811]. По предложению Цзя Цзунчжоу осенью 1929 г. была осуществлена перестройка: организационной основой фракции стали, если их можно так назвать, низовые тройки. Их руководители составили, по выражению Цзя Цзунчжоу, «парттройки» учебных кружков, которые вошли в непосредственное подчинение соответствующим курсовым бюро, а те, в свою очередь, — уже «Генеральному совету»[812]. На таких принципах стала отныне строиться работа китайских оппозиционеров в КУТК. Троцкистские же группы китайцев в других учебных заведениях действовали практически автономно, поддерживая с кутковцами лишь формальные связи. Наиболее крупной из этих фракций — 10–15 человек — была группировка оппозиционеров в Московской пехотной военной школе. Руководителем этой группы был Лу Ешэнь (псевдоним — Никонов)[813]. По нескольку сторонников Троцкого насчитывалось в Инженерной и Артиллерийской школах, а также в МЛШ, где после отъезда Лю Жэньцзина (он выехал из Москвы в конце апреля 1929 г.) наибольшую роль играли Ма Юаньшэн (псевдонимы — Петухов и Петров, был известен в кругу соучеников под кличкой Масюцай — «ученый Ма») и Чжу Дайцзе (он же Грибоедов и Кон)[814]. Со стороны «Генерального совета» контакты с ними с осени 1929 г. осуществлялись через специальный рабочий орган — так называемый «Секретариат», в состав которого входили Цзя Цзунчжоу, Ху Чунгу и Ли Пин[815].

Но экстренные меры, направленные на усиление конспирации, могли лишь оттянуть трагический финал. Уже к тому времени, когда они были приняты, ОГПУ и Исполком Коминтерна располагали солидным материалом о персональном составе троцкистской организации в КУТК и выжидали, очевидно, лишь удобный момент для нанесения сокрушительного удара. В архивных фондах делегации КПК в ИККИ, Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна и Коммунистического университета трудящихся-китайцев мне удалось обнаружить большое число документов (доносы, перлюстрированные письма, заявления руководителей университета в ИККИ и ОГПУ, информационные справки делегации КПК в Исполкоме Коминтерна), которые неопровержимо свидетельствуют: разгром китайской левой оппозиции на территории СССР был неизбежен. Конечно, он мог и не стать столь опустошительным, каким явился в конце концов: не на всех ее членов в соответствующих инстанциях имелись компрометирующие бумаги. Но все же в досье секретной полиции и Коминтерна сведений хватало. Вот лишь некоторые из них.

Еще 26 июня 1929 г. неким студентом, принадлежавшим к одной из тех групп недовольных партийным бюро, с которой оппозиционеры имели особенно тесные связи, было написано письмо на имя ректора КУТК В. И. Вегера, сменившего к тому времени на этом посту Мифа. В нем, в частности, говорилось: «В нашем университете имеются троцкистские элементы и товарищи, находящиеся под влиянием троцкизма. Все они тесно связаны с организацией троцкистов в Китае… являются рупором контрреволюции»[816]. Далее следовал список из тридцати трех фамилий. Не все из названных действительно являлись троцкистами: автор письма, по-видимому, сводил счеты со своими недругами. Но все же большая часть была указана верно. Среди тех, кто был упомянут, значились Ван Фаньси, Ван Вэньхуэй, Ван Синьгэн, Ван Цзинтао, Лю Инь, Чжао Цзи, Фань Вэньхуэй, Цзи Вайфаи, Тань Болин, Гао Хэн, Лу Мэнъи, Ли Цайлянь, Ци Шугун, Се Ин[817]. По не вполне понятным причинам (затерялось в ректорате? не было вовремя отправлено?) ход письму был дан лишь после отъезда в Китай в середине августа части поименованных в нем студентов. Только тогда его копии были направлены в ОГПУ и в начавшую работать 20 октября 1929 г. комиссию по чистке членов партии в КУТК. Председателем комиссии был начальник IV (разведывательного) управления Генерального штаба РККА Я. К. Берзин.

1 октября 1929 г. собственную или почерпнутую из других источников информацию о деятельности троцкистов в Коммунистическом университете трудящихся-китайцев обобщила на своем заседании китайская комиссия при Восточном секретариате ИККИ. В принятом постановлении подчеркивалось: «1. Считать необходимым срочно откомандировать из Университета Некрасова [Ци Шугуна] (враждебный элемент, троцкист), Оберга [Ван Синьхэна] (троцкист, связь с третьей партией[818]), Истомина [Хуан Цзюй] (троцкист, связь с третьей партией) — все трое бывшие переводчики КУТК. 2. Констатировать наличие связи с троцкистами (получение писем из Китая) у следующих лиц: Драгунова [Цай Цзэминя], Клементьевой [Лю Цяньюй], Фореля [Фань Вэньхуэя], Лоза [Шао Шигуя], Зонина [Сюн Чжанчуня], Девяткина [Цзи Дацая], Донцова [Ван Цзинтао] и Книжника [Ван Цзяньцю]. 3. Отметить влияние троцкистов на следующую группу: Оглоблина [Чжан Чундэ], Лукашевича [Фан Шаоюаня], Слонову [Чжу Цзыму], Муклевича [Цинь Луна, он же Цинь Бяо], Фазанова [Лю Хэшэна], Гутмана [Ляо Пэнмина], Кобзаря [Юй Цзитана], Клубова [Пань Шужэня], Клязьмина [Гуань Эрканя] и Мусина [Тань Болина]. (Первыечетыре определенно находятся под влиянием троцкистов, вторые четверо — менее определенно и двое последних — точных сведений нет). Всю эту группу лиц необходимо еще раз проверить (поручить т. Токину [секретарь университетского партийного бюро]) и, если подтвердится правильность сведений… считать необходимым немедленное откомандирование из Университета на тех же основаниях, как и группу, переименованную в параграфе 1»[819].

Информация китайской комиссии была точной: отмеченные люди на самом деле либо входили в троцкистскую организацию, либо каким-то образом ей сочувствовали. Знали ли об этом руководители КУТК и персонально Токин, сказать трудно. Ясно только, что данные китайской комиссии никто по-настоящему проверять не стал, и уже через три дня Вегер и Токин доложили в Восточный секретариат ИККИ и в делегацию КПК при Исполкоме Коминтерна следующее: «На совещании китайской комиссии в Востсекретариате ИККИ от 1 октября 1929 г. выяснились [уже!] принадлежность к троцкистам, либо связь с троцкистами или же с третьей партией, либо же нахождение под влиянием троцкистов студентов, окончивших КУТК [далее следовал список лиц, указанных в постановлении китайской комиссии]. Сообщаем, что на основании имеющихся в Ун[иверситете] сведений наша оценка целиком совпадает с политической оценкой, данной китайской комиссией. Поэтому мы считаем необходимым немедленно их отчислить из состава студентов, отправив во Владивосток, с тем чтобы в дальнейшем переправить в Китай без партийной явки»[820].

И все же было, судя по всему, решено воздержаться пока от принятия каких бы то ни было мер в отношении вышеназванных оппозиционеров и «колеблющихся»; все они были оставлены в Москве, и их свобода не ограничивалась. Соответствующие органы продолжали выжидать и после того, как в конце октября секретарь КУТК Ещенко направил в ОГПУ докладную, в которой сообщил, что к нему приходил Сюй Юньцзо, исключенный, как уже говорилось, в 1928 г. из комсомола и университета за принадлежность к оппозиции и задержанный в границах СССР, и в ходе беседы по неосторожности показал полученную от Ци Шугуна записку, свидетельствовавшую об активной оппозиционной деятельности последнего[821].

Особенно обширные сведения были собраны ОГПУ и ИККИ в ходе так называемой чистки партийной организации КУТК. Эта чистка проходила с осени 1929 по весну 1930 г. в рамках первой в истории Коминтерна тотальной проверки иностранных коммунистов, находившихся на территории СССР. Еще в самом ее начале, в октябре, некто, названный в ряде материалов Кирсановым (речь явно идет о члене соответствующей комиссии Берзина, ректоре МЛШ К. И. Кирсановой) получил донос от одного из студентов КУТК. Этот студент, кстати говоря считавшийся троцкистами наиболее серьезным союзником по единому антибюрократическому фронту, представил данные на восемьдесят одного человека[822], разделив свой список на три части: в первой (двенадцать имен) перечислил людей, о принадлежности которых к троцкистам располагал, с его точки зрения, весомыми документальными материалами; во второй (тринадцать) — поместил перечень лиц, чье участие в троцкистской организации могло быть доказано конкретными свидетелями (документов об их подпольной работе у него не хватало), и в третьей, самой большой (56 имен), — привел информацию о тех студентах, которых всего лишь подозревал в троцкизме, не имея, однако, явных улик. Среди названных им были и руководители китайской оппозиции Ань Фу, Бянь Фулинь, Фань Вэньхуэй, Цзи Дацай, Ху Пэнцзюй, Фу Сюэли, Ван Цзинтао, Цзи Вайфан, Тань Болин, Вань Чжилин, Чжао Яньцин, а также Ци Шугун, Ван Вэньхуэй, Хуан Цзюй и многие другие.

Этот донос был передан в делегацию КПК в Исполкоме Коминтерна, где на его основе 10 января 1930 г. членом делегации Дэн Чжунся была составлена подробная инструкция, определившая линию поведения комиссий по партийной чистке КУТК. В ней говорилось: «Прежде всего нужно обратить внимание на наличие в КУТК троцкистской группы… Нужно попросить ГПУ снабжать комиссии[823] по чистке вуз[овской] ячейки в КУТК материалом для справок. Этих троцкистов необходимо после проверки исключить из партии, информировав об этом общее собрание, чтобы массы имели ясное представление. Элементы, которые по ряду данных несомненно принадлежат к троцкистской группе, и тех, которые на самом деле являются вождями троцкистской группы, хотя у них пока не найдены документальные данные, надо арестовать и выслать в соответствующие места советской территории под надзором. В отношении же остальных, подозревающихся в троцкизме, не играющих большой роли, также нужно поставить вопрос об исключении и в соответствующий момент отправить в Китай, заранее сообщая ЦК их фамилии и краткую биографию с тем, чтобы они не могли попытаться тайным образом вновь проникнуть в ряды нашей партии»[824].

Приговор, как видно, был уже вынесен, хотя не только суд, но и настоящее следствие пока не проводились. Обвинение было дифференцировано в соответствии с классификацией, имевшей место в доносе. Дэн Чжунся внес лишь одно уточнение: равной меры наказания, с его точки зрения, заслуживали и несомненно являвшиеся троцкистами, и те, кто были таковыми «по ряду данных», но о ком документальных свидетельств не имелось. Дефицит документов должно было восполнить ОГПУ, тем более что у курировавших КУТК сотрудников секретной полиции тоже уже сложилось достаточно четкое представление о подпольной деятельности троцкистов в Коммунистическом университете трудящихся-китайцев: в составленном ими к тому времени списке китайских оппозиционеров и лиц, «примыкавших к ним», значилось 77 человек[825].

Китайская левая оппозиция на территории СССР доживала последние дни. Чистка партийной организации в КУТК принимала все более целенаправленный характер: комиссии изо всех сил старались вывести законспирировавшихся троцкистов «на чистую воду». То, что кольцо вокруг них сжималось, начали понимать и некоторые оппозиционеры. В организации усилилась нервозная обстановка. Судя по признанию Цзя Цзунчжоу, отдельные деятели стали подумывать о ее роспуске, а кое-кто — даже о выступлении с покаянием[826]. Первым, у кого не выдержали нервы, был Чжао Яньцин (Донбасов). Он «заболел, по-видимому, манией преследования, — вспоминал Цзя Цзунчжоу. — Стал каким-то ненормальным: если кто шепчется, то ему кажется, что они говорят: „Вон Донбасов — троцкист“; если кто на него смотрел, он опасался, что его выслеживают и хотят убить. Донбасов тяготился пребыванием в рядах троцкистов, хотел уйти, но, по-видимому, колебался это сделать… Несколько раз плакал, говоря: „Нет никакого выхода“… Ходил несколько раз к врачу»[827]. Наконец, 21 января 1930 г. он подал на имя нового секретаря партийного бюро ячейки КУТК Игнатова заявление[828]. По сообщению Ван Фаньси (а ему об этом со слов бежавших в Китай из Сибири Сюй Юньцзо и Яо Бинхуэя рассказал то ли Сун Фэнчунь, то ли Сяо Чанбинь), Чжао Яньцин сделал это в значительной степени под давлением своего близкого друга, являвшегося тайным агентом сталинистов в троцкистской организации, Логова[829] (под таким псевдонимом в списках студентов КУТК значится некто Фан Тинчжэнь[830]). Встречу же ему с Игнатовым на квартире последнего устроил Шэн Юэ: именно к нему вначале пришел Чжао Яньцин и именно ему первому все поведал (Шэн Юэ в то время являлся членом партийного бюро)[831].

С заявлением Чжао Яньцина Игнатов ознакомил ректора КУТК Вегера, который переслал копии этого документа в ЦК ВКП(б) — Сталину, Кагановичу и Стецкому, в ЦКК — Ярославскому и в МК — Бауману и Когану[832]. Вскоре Чжао Яньцин был допрошен в делегации КПК в Исполкоме Коминтерна и в ОГПУ. С его слов и по записям в одной из его тетрадей было подтверждено, а в ряде случаев впервые установлено членство в подпольной троцкистской организации около шестидесяти человек[833], шестеро из которых (Ван Фаньси, Лю Инь, Цзян Дэфан, Чжао Цзи, Юань Фань и Сяо Чжэньхань[834]) к тому времени уже находились в Китае[835], Чжао Яньцин указал также на наличие троцкистов в Международной ленинской школе (он выдал Ма Юаньшэна) и в Московской пехотной военной школе (назвал Лу Ешэня и некоего Ли Сяошэна), раскрыл все составы «Генерального совета» и курсовых бюро оппозиции в КУТК, сообщил о блоке троцкистов с другими недовольными[836]. Совершив предательство, этот совершенно деморализованный человек 28 января покончил с собой[837].

Смерть Чжао Яньцина глубоко потрясла участников троцкистской организации, тем более что вскоре стало известно о его измене: на общем собрании по данному поводу было сделано специальное сообщение партбюро; студентам было продемонстрировано заявление Чжао Яньцина[838]. Цель сталинистов, готовивших это собрание, была очевидна — запугать затаившихся оппозиционеров, вынудив их к признаниям. И это им удалось. Неожиданно во время партийной чистки «сломался» Ли Пин (Лекторов)[839]. Он дал показания о 88 троцкистах, а также «сочувствующих троцкизму» и «находящихся под троцкистским влиянием», не забыв упомянуть даже несколько человек, в настроениях которых всего лишь сомневался[840].

После этого ОГПУ уже не медлило. 8, 10 и, по некоторым данным, 13 февраля в КУТК были произведены аресты. За решеткой оказались 25 человек, в том числе Ань Фу, Бянь Фулинь, Вань Чжилин, Тань Болин, Цю Чжичэн, Ху Чунгу, Ли Гуанцзи, Ху Пэнцзюй, Фань Вэньхуэй, Цзи Дацай, Цзя Цзунчжоу и Ван Вэньхуэй, то есть практически все руководство подпольной организации. В последующие три месяца в подвалы Лубянки были препровождены еще одиннадцати активных участников китайской левой оппозиции и среди них — Ван Цзинтао, Хуан Цзюй, Пань Шужэнь и Ма Юаныпэн[841].

Следователи старались вовсю. Изнуряющие ночные допросы шли один за другим[842], и уже к 8 марта 1930 г. был собран материал на 171 «троцкиста-китайца, находящегося в СССР»[843]. Арестованные дали показания не только о деятельности своей группы, но и о троцкистах в Китае, назвав около семидесяти имен и раскрыв большое количество адресов и явок[844].

Сразу же после первых арестов началась волна добровольных признаний тех оппозиционеров, которые оставались на свободе. Каявшимися двигал не только страх, некоторые явно рассчитывали на то, что таким путем им удастся сохранить свое членство в партии, уехать на родину и там продолжить борьбу под лозунгами оппозиции. Их маневр, однако, был вскоре раскрыт[845], и в отношении этих людей были приняты дополнительные партийные и административные меры.

Китайская левая оппозиция на территории СССР перестала существовать, разделив, таким образом, судьбу российской группы большевиков-ленинцев. 20 июля 1930 г. специальная комиссия ИКК в составе А. А. Сольца (председатель), 3. И. Ангаретиса, М. А. Трилиссера, Я. К. Берзина и А. X. Артузова[846] в присутствии директора МАШ Кирсановой рассмотрела дела 36 арестованных китайских троцкистов и постановила «изолировать» (то есть, иначе говоря, поместить в концлагеря или отправить в ссылку) 24 из них (впоследствии в эту группу были включены еще трое); трех человек, в том числе Цзя Цзунчжоу и Ли Гуанцзи, было решено послать на производство (по-видимому, на какие-то предприятия Москвы); остальных же — выслать из СССР[847].

Комиссия приняла также решение исключить из партии тех из рассмотренной группы, кого по каким-то неизвестным причинам не исключили во время чистки (таких оставалось девять человек)[848]. Через шесть дней те же люди — Ангаретис, Артузов, Берзин, Кирсанова, Сольц и Трилиссер, только на этот раз объединенные в комиссию по пересмотру дел арестованных, подтвердили свое прежнее заключение[849]. 13 сентября коллегия ОГ11У вынесла приговор. Цю Чжичэн (Восьмеркин), Ли Цыбай (Константин Михайлович Чарыгин), Чжао Ифань (Алексей Николаевич Монеткин), Фан Шаоюань (Лукашевич), Фань Вэньхуэй (Алексей Макарович Форель), Лю Ханьпин (Аркадий Ильич Алехин), Ху Пэнцзюй (Гаевой) и Лю Хэшэн (Лев Григорьевич Фазанов) получили по пять лет лагерей; Цзян Хуаань (Андрей Васильевич Наметкин), Чжан Чундэ (Павел Константинович Оглоблин), Жун Ли (Вера Игнатьевна Фокина), Ли Шилэ (Коноплев) — по три года[850]; различные сроки заключения получили Ань Фу, Тань Болин, Ма Юаньшэн, Ван Цзинтао, Ли Ифань (Сапронов), Тан Ючжан (Сойкин) и Цзян Иму (Овсянников). Несколько человек выслали в Иваново (среди них находились Вань Чжилин, Ху Чунгу и, по-видимому, Хуан Цзюй), одного (Цзи Дацая) отконвоировали в Нижний Новгород[851].

Что же касается тех китайских троцкистов, кто арестован не был, то их абсолютное большинство в качестве наказания послали на различные промышленные предприятия Москвы простыми рабочими с тем чтобы в течение определенного времени они проходили там «пролетарскую школу»[852] (в Китай, разумеется без явок, были отправлены лишь единицы). Подавляющая часть этих людей была исключена из партии; выговорами и строгими выговорами с предупреждениями отделались немногие — например, Ли Пин, заслуживший снисхождение тем, что «искренне признался в своих ошибках и помог разоблачению всей троцкистской организации не только в КУТК, но и в военных школах и даже в Китае»[853].

На производство были отправлены и такие бывшие троцкистские руководители, как Лу Ешэнь и Фу Сюэли. Однако в отличие от многих своих прежних товарищей, стремившихся «честным трудом искупить вину», они совместно с несколькими единомышленниками в конце 1930 – начале 1931 г. предприняли ряд шагов, направленных на возрождение деятельности левой оппозиции. Их базой явилось общежитие производственников[854]. Но развернуть работу им так и не удалось: в мае 1931 г. они вместе с семнадцатью китайскими оппозиционерами были арестованы и препровождены в Бутырский изолятор ОГПУ[855]. Вскоре они были осуждены[856].

Завершилась последняя страница истории китайского троцкистского движения в СССР. Сойдя с политической сцены, оно, однако, не кануло в Лету. Именно это движение дало мощный толчок формированию и развитию левой оппозиции в самом Китае. И хотя оно не привело к появлению оригинальных теоретиков китайского троцкизма и возникновению мощной организации, однако его влияние на интернационалистское крыло коммунистического движения в Китае было огромным. Китайская левая оппозиция на территории СССР явилась связующим звеном между российским и китайским троцкизмом.