Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927)

Глава 5 Сталинизм: истоки и сущность

Как уже говорилось, большевики в решающей степени связывали свои надежды на построение социализма в отсталой России с победой революции пролетариата в высокоразвитых странах Запада. Именно на неизбежности мировой революции строились все их расчеты: только она одна, как представлялось, могла обеспечить социалистическое будущее Страны Советов. «Если смотреть во всемирно-историческом масштабе, — отмечал Ленин в марте 1918 г. на VII экстренном съезде РКП(б), — то не подлежит никакому сомнению, что конечная победа нашей революции, если бы она осталась одинокой, если бы не было революционного движения в других странах, была бы безнадежной»[239].

В системе нравственных и мировоззренческих координат, в которой действовали российские левые радикалы, Советская власть в России составляла лишь часть огромного целого — мировой социалистической революции, победа которой казалась близкой. Для них не существовало понятия победы социализма в одной стране. Они его попросту отвергали, ибо были прежде всего интернационалистами. «Если мы взяли все дело в руки одной большевистской партии, — говорил Ленин, — то мы брали его на себя, будучи уверены, что революция зреет во всех странах, и, в конце концов… международная социалистическая революция придет»[240].

Конечно, большевиками двигал в первую очередь революционный романтизм: кризис капиталистической системы, усугубленный всемирной войной, они принимали за ее отмирание. Однако в основе их представлений о мировом характере социалистической революции лежали все же реальные факты. Ведь с переходом капитализма в империалистическую стадию завершилось формирование мировой хозяйственной системы, капиталистический рынок непосредственно и опосредованно подчинил себе всемирную экономику, превратив ее в единое целое; в этой связи построение социалистической экономики в какой-либо отдельной, а тем более отсталой стране при отсутствии мировой революции или по крайней мере революций в наиболее развитых империалистических странах обрекалось на поражение.

Исходя из этой концепции, большевистская партия определяла направления внутренней и внешней политики Советской России. В ожидании мировой революции большевики даже пытались первое время после захвата власти, невзирая на полное разложение армии и экономическую разруху, с одной стороны, и мощь германских вооруженных сил — с другой, уклониться от признания факта, что Россия войну с Германией проиграла. Война империалистическая должна была, с их точки зрения, в самое ближайшее время перерасти в гражданскую в мировом масштабе, и победу в этой войне должен был одержать мировой социализм. У них не было, правда, сил для того, чтобы сразу же после Октябрьского переворота осуществить экспорт революции в другие страны путем «революционной» войны против империализма, хотя о неизбежности и желательности таковой Ленин говорил еще в 1915 г.[241] Поэтому они на первых порах старались подтолкнуть мировую революцию, активно используя для воздействия на международное рабочее движение даже мирные переговоры с державами Четверного союза в Брест-Литовске (ноябрь–декабрь 1917[242] — март 1918 г.). Иначе они и не могли в то время поступить[243].

Представления большевиков о неизбежности мировой революции столкнулись, однако, в Брест-Литовске с жесткой реальностью: австро-германский империализм грозил раздавить Советскую власть. Результатом этого столкновения стал Брестский мир — первое тяжелое поражение большевистского курса на подготовку мировой революции. Новое поражение («гигантское, неслыханное»[244]) принесла война с Польшей в 1920 г. Красной армии не удалось прорваться в Европу и разжечь там революционный пожар. А именно к этому стремились большевики, рассматривавшие польскую кампанию как долгожданный переход от оборонительной войны со всемирным империализмом (имеется в виду борьба с интервенцией) к наступательной[245]. Осуществление мировой революции вновь было сорвано. Однако и это не поколебало веры Ленина, Троцкого и их соратников в грядущий всемирный пожар. «Основная политика наша осталась та же, — подчеркивал Ленин на IX Всероссийской конференции РКП(б) в сентябре 1920 г. — Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению… Мы говорим, что революция может быть создана только усилиями передовых рабочих передовых стран. На этот счет не было никогда тени сомнения ни у одного сознательного коммуниста… Несмотря на полную неудачу первого случая, нашего первого поражения, мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока мы всех не разобьем до конца»[246]. Рижские переговоры представителей России и Польши (октябрь 1920 – март 1921 г.) убедили большевиков лишь в одном: мировая революция затягивается, ждать ее придется не месяцы, а годы. Данное представление способствовало принятию новой экономической политики, направленной на стабилизацию экономического и политического положения страны, упрочения связей коммунистической партии с крестьянством. И все это по-прежнему в ожидании мировой революции, в целях подготовки к будущим «революционным» наступлениям[247].

Несмотря на явные неудачи, общий стратегический курс большевиков, таким образом, оставался практически неизменным. Они маневрировали в области тактики, временно отступая на извилистом пути борьбы за всемирный социализм.

Но они ошиблись в своих надеждах. Соответственно, несостоятельным оказался и их другой не менее важный тезис — о возможности социалистического прорыва империализма в слабом звене. Реальное развитие обстановки в мире не соответствовало теоретическим схемам революционного романтизма. Империализм не стал последней фазой капитализма, кануном социалистической революции пролетариата. Он устоял и даже нашел в себе силы для нового динамичного восхождения. Рабочий класс Запада продемонстрировал свою неподготовленность к социалистическому перевороту. Мировой революции не получилось. Особенно знаменательным в этой связи стало поражение германского пролетариата в октябре 1923 г. Многие в руководстве РКП(б) восприняли тогда это событие как новое свидетельство того, что мировая революция оттягивается на долгие годы[248].

В этих условиях большевики оказались один на один перед грандиозной задачей хозяйственного строительства. В то же время все труднее становилось оградить партию от проникновения людей, не способных к творческой работе. В годы гражданской войны зачастую приходилось принимать в партию каждого, кто самоотверженно боролся за Советскую власть. Ситуация еще более осложнилась после окончания войны. Ленин с тревогой отмечал настоящий напор со стороны тех, кого охватывал гигантский «соблазн вступления в правительственную партию»[249]. В 1922 г., согласно данным общепартийной переписи, 92,7% членов РКП(б) были фактически полуграмотными[250]. Ситуация усугублялась тем, что в России не сформировалось гражданское общество; подавляющее большинство населения составляло малограмотное крестьянство, а отсталый рабочий класс был неспособен организовать производство. Диктатура пролетариата на практике обернулась диктатурой пролетарской партийно-советской номенклатуры. Буржуазия была уничтожена, несмотря на то что как класс-организатор производства далеко не исчерпала своих прогрессивных потенций, а рабочий класс был не в состоянии занять ее место. Образовавшийся в системе управления вакуум, естественно, стала заполнять бюрократия — пролетарские чиновники, все более отражавшие наряду с социальными чувствами бедняцких масс города и деревни свои собственные корпоративные интересы. Слепая, привыкшая подчиняться масса нашла в них своего диктатора. Пресечение капиталистического развития России привело, таким образом, к созданию общества не посткапиталистического, а альтернативного капитализму. Уже в силу этого социалистическим такое общество быть не могло. Ведь основным элементом посткапиталистического социализма с развитый гражданским обществом (по крайней мере теоретически) является общенародная собственность на средства производства. Россия же оказалась отброшенной в эпоху так называемого восточного деспотизма[251]: характерной чертой альтернативной капитализму формации стала собственность государственная, точнее — государственная, безрыночная монополия на все сферы общественно-экономической жизни, своего рода современный аналог системы древневосточного образца. Эта монополия, элиминирующая право частной собственности, неотвратимо закрепляла особые права бюрократии, поскольку только обширная армия чиновников могла обслуживать ее интересы. Партийно-советская, пролетарская бюрократия обрела своего лидера. Им стал Сталин. Раз созданная, эта система начала неудержимо саморазвиваться, убирая тех, кто вставал на ее пути.

Новая ситуация в мире и СССР (спад революционной активности рабочего класса в странах развитого капитализма и становление бюрократической модели власти в Советском Союзе) привела к глубокому политическому и идейному кризису в большевистской партии. Часть руководящих работников РКП(б) — искренних революционеров, внесших свой вклад в победу Октябрьской революции, но продолжавших ждать от нее иного развития событий, — стала ощущать беспокойство по поводу внешних проявлений процесса стабилизации бюрократической системы (усиление внутрипартийного централизма и уничтожение остатков демократии, рост и официальное закрепление привилегий партийно-советского аппарата, концентрация власти в руках Секретариата и Оргбюро ЦК и т. п.). Среди них были и Ленин, и Троцкий. Но Ленин, будучи болен, с начала 1923 г. отошел от руководства партией и страной. В январе 1924 г. он умер. Рвавшаяся к неограниченной власти бюрократия направила свой удар против Троцкого.

Первым шагом в ее борьбе стало тайное оформление блока трех других членов Политбюро — Зиновьева, Каменева и Сталина, каждый из которых в отдельности не мог конкурировать с Троцким ни по степени популярности в широких массах, ни по уровню теоретической подготовки. Воспользовавшись болезнью Ленина, «тройка», стремившаяся к изоляции Троцкого, по существу, блокировала возможность демократического принятия решений в высших органах партии. Одновременно в РКП(б) и Коминтерне была начата (сначала весьма осторожно и закамуфлированно, а затем открыто) кампания по его дискредитации. В ходе августовского (1924 г.) пленума Центрального комитета состоялось совещание группы единомышленников[252], на котором был образован так называемый «исполнительный орган» антитроцкистской фракции — «семерка» в составе Зиновьева, Каменева, Сталина, Бухарина, Рыкова, Томского и Куйбышева. Кандидатами в этот внеуставный, откровенно фракционный орган стали Дзержинский, Калинин, Молотов, Угланов и Фрунзе. По сути дела, «семерка» узурпировала прерогативы высшего органа партии: она предварительно обсуждала те же вопросы, которые затем выносились на заседание Политбюро. Как пишет В. Надточеев, «все это делалось для того, чтобы, придя на заседание Политбюро, быть готовыми к единодушному отпору Троцкому и выступать с единым мнением по обсуждавшимся вопросам»[253]. Были усилены и публичные нападки на Троцкого, причем в вину ему все чаще начали ставить его прошлые, дооктябрьские разногласия с Лениным. В январе 1925 г. Троцкий было снят с постов наркома по военным и морским делам и председателя РВС СССР.

С другой стороны, в руководстве партии возникли серьезные разногласия относительно перспектив дальнейшего «социалистического» строительства. Отсутствие мировой революции все настоятельнее выдвигало вопрос: возможно ли построение (победа) социализма в СССР в условиях капиталистического окружения? Особую остроту эта проблема приобрела в середине 20-х гг., уже после смерти Ленина.

К ее разрешению у Троцкого, Зиновьева и Каменева выявились практически одинаковые подходы. Данному обстоятельству предшествовало начало борьбы за власть между Зиновьевым, выступавшим в союзе с Каменевым, и Сталиным. Все это привело к созданию объединенной антисталинской оппозиции. Троцкий, Зиновьев и Каменев открыто выступили с единых позиций на апрельском (1926 г.) пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Через три месяца, на июльском объединенном пленуме ЦК и ЦКК, произошло их формальное объединение на общей платформе. На вопрос о возможности построения социализма в отдельно взятом Советском Союзе они отвечали отрицательно, по существу повторяя общие постулаты большевизма. В сжатом виде их точка зрения может быть представлена следующим образом: социализм возможен (при наличии гарантий от реставрации капиталистических отношений извне) лишь по достижении страной, где победила революция, высочайшего уровня развития производительных сил; и такой уровень в общих чертах уже известен: это тот самый рубеж, к которому подошли передовые империалистические страны (ведь империализм, продолжали полагать большевики, — высшая и последняя стадия капитализма, канун социалистической революции!). Что касается Советской России, то перед ней встает задача как можно быстрее преодолеть разрыв, отделяющий ее от наиболее развитых государств. В этой связи Троцкий, например, предлагал энергично и эффективно использовать все возможности, которые открывал перед СССР мировой рынок. «Всемерно ускорить собственное развитие мы можем, только умело пользуясь ресурсами, вытекающими из условий мирового разделения труда», — писал он[254].

Но даже преодоление указанного разрыва не будет еще означать построение социализма: без победы пролетариата в основных странах Европы, настойчиво указывал Троцкий, прийти к социализму в России нельзя, ибо, во-первых, мировая буржуазия будет постоянно стремиться к свержению Советской власти вооруженным путем, а, во-вторых, мировое хозяйство «в последней инстанции… контролирует каждую из своих частей, даже если эта часть стоит под пролетарской диктатурой и строит социалистическое хозяйство»[255]. Сказанное, разумеется, не означает, что Троцкий отвергал необходимость «социалистического» строительства в Советском Союзе. «Речь идет… не о том, можно ли и должно ли строить социализм в СССР, — подчеркивал он. — Такого рода вопрос равноценен вопросу о том, может ли и должен ли пролетариат бороться за власть в отдельной капиталистической стране… Каждый наш хозяйственный успех знаменует приближение европейской революции»[256].

Хотя Троцкий чисто гипотетически и предполагал возможность длительной стабилизации капитализма и даже нового бурного развития его производительных сил, он тем не менее сам же категорически отрицал эту перспективу, полагая, что подобная ситуация не вписывается в марксизм. «Совершенно очевидно, — подчеркивал он в работе „К социализму или к капитализму?“, — что, если бы невозможное стало возможным, если бы мировой и, в первую очередь, европейский капитализм нашел новое динамичное равновесие… для своих производительных сил, если бы капиталистическая продукция в ближайшие годы и десятилетия совершила новое мощное восхождение, — то это означало бы, что мы, социалистическое государство, хотя и собираемся пересесть и даже пересаживаемся с товарного поезда на пассажирский, но догонять-то нам приходится курьерский. Проще говоря, это означало бы, что мы ошиблись в основных исторических оценках. Это означало бы, что капитализм не исчерпал своей „исторической миссии“ и что развертывающаяся империалистическая фаза вовсе не является фазой упадка капитализма, его конвульсий и загнивания, а лишь предпосылкой его нового расцвета… Однако для допущения такого варианта нет решительно никаких разумных оснований»[257].

Отношение к мировой революции было для Троцкого, таким образом, непосредственно связано и с отношением к самому Октябрьскому перевороту в России: не только судьба, но и оценка закономерности последнего, с его точки зрения, напрямую зависели от победоносных выступлений европейского рабочего класса.

По-иному на вызов времени ответили Сталин и его сторонники. Раз мировая ситуация не способствовала успешному завершению строительства социализма в СССР, они абстрагировались от нее, направив Советский Союз по пути замкнутого экономического, политического и культурного развития. Теоретическое обоснование их программа нашла в концепции построения социализма в отдельно взятой стране — в СССР.

Ее истоки можно найти уже в идее «врастания в социализм», впервые в общей форме сформулированной Бухариным в ноябре 1922 г. В феврале 1924 г. Бухарин развил эту идею[258]. Однако ее концептуальное изложение принадлежит Сталину, выдвинувшему в конце 1924 г. в своей работе «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» соответствующий политический курс[259].

Резкое расхождение данной теории со всей марксистской традицией вынудило Сталина при ее мотивировке прибегнуть к прямой фальсификации. В основу своей «научной» аргументации он положил ряд превратно истолкованных ленинских цитат, вырванных из контекста соответствующих работ. В ссылках на Ленина он был гораздо более безапелляционен, чем Бухарин: последний тоже использовал авторитет умершего вождя для обоснования своих концептуальных построений, но при этом оговаривался: «В[ладимир] И[льич] этого точно не формулировал»[260]. Сталин опирался всего на три цитаты из трех произведений Ленина: «О лозунге Соединенных Штатов Европы» (1915 г.), публичного выступления на пленуме Московского Совета 20 ноября 1922 г. и «О кооперации» (январь 1923 г.). Из первой работы он позаимствовал мысль о том, что при неравномерности экономического и политического развития в условиях капитализма «возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране»[261]. Из второй — то место, где Ленин указывая, что «социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего», выражал уверенность в превращении за несколько лет «России нэповской» в Россию социалистическую[262]. Из третьей взял положение о государственной собственности на крупные средства производства, диктатуре пролетариата и союзе этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян как о всем необходимом и достаточном для построения полного социалистического общества[263].

Действительно, каждая из цитат в отдельности и все они вместе создают впечатление, что Сталин, сформулировав лозунг победы социализма в СССР, лишь обобщил ленинские идеи. На самом же деле Ленин, естественно, не имел к концепции Сталина ни малейшего отношения. Он оставался предан идее зависимости победы социализма в отдельной стране от перспектив мировой революции всю свою жизнь, вплоть до тех пор, пока окончательно не потерял работоспособность. Именно этой проблеме были, например, посвящены заключительные страницы его последней работы «Лучше меньше, да лучше»[264]. В статье же «О лозунге Соединенных Штатов Европы», равно как и в написанной год спустя «Военной программе пролетарской революции» (она также использовалась сталинистами для обоснования их теории), под словами «победа социализма» (в одной стране) и «победивший социализм»[265] Ленин имел в виду только победу в одной стране социалистической революции, а не социализма как системы. И здесь он ничуть не был оригинален: данное положение, как уже отвечалось, впервые в российской социал-демократии было высказано не кем иным, как Троцким, за несколько лет до Ленина. Что же касается его речи на пленуме Моссовета, а также заметок «О кооперации», то в них он просто сознательно концентрировал все внимание на внутренних проблемах СССР, оставив в стороне международную тему не потому, что считал ее второстепенной, а так как в те конкретные моменты хотел привлечь внимание аудитории именно к вопросам хозяйственного и культурного строительства. Однако и в том и в другом случае он дал на сей счет соответствующие объяснения, о чем ни Бухарин, ни Сталин не вспоминали! «В отношении внешней политики… нам ничего менять не приходится, — сказал он, в частности в Моссовете. — …В этом отношении у нас не было, так сказать, если употребить старое выражение, никаких пересадок, ни на другие поезда, ни на другие упряжки»[266]. Изменилась политика внутренняя. За полтора года до того был введен нэп. Вот почему Ленин весь дальнейший рассказ посвятил характеристике направлений хозяйственного развития страны. То же, что построение социализма в СССР в конечном счете зависит от результата мировой революции, им не пересматривалось. Так же он поступил, и диктуя записки о кооперации. Посвятив всю статью анализу внутренних тенденций социалистического преобразования Советского Союза и особо выделив вопросы о власти, собственности, союзе пролетариата с крестьянством и о той роли, которую должна сыграть в социалистической трансформации кооперация, невозможная без «целой культурной революции», он в то же время специально заметил: «Я готов сказать, что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения, не обязанность бороться за нашу позицию в международном масштабе. Но если оставить это в стороне и ограничиться внутренними экономическими отношениями, то у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству»[267].

Что касается соответствующих положений работы «О кооперации», то здесь нельзя не принять во внимание и те объяснения, которые дал этим положениям Троцкий. «Владимир Ильич, — говорил он на XV конференции ВКП(б) в ноябре 1926 г., — …перечисляет условия государственные, условия собственности и организационные формы кооперации. Только!.. Но, товарищи, ведь мы знаем и другое определение социализма у Ильича, которое говорит, что социализм, это — советская власть плюс электрификация. Так вот, прочтенная мною цитата отменяет электрификацию или нет? Нет, не отменяет. Все остальное, что Ильич говорил о построении социализма [то есть и тезис о зависимости этого построения от результатов мировой революции] … этой цитатой дополняется»[268].

Но все это не смущало Сталина. Авторитет Ленина был ему нужен, а потому, выдвинув соответствующий курс, он провозгласил: «Именно Ленин, а не кто-либо другой открыл истину о возможности победы социализма в одной стране»[269].

Дискуссия между оппозиционерами и большинством ЦК ВКП(б) шла вокруг существа самой российской революции. И в этой связи она напрямую затрагивала коренной вопрос — о соотношении интернационального и национального в концепции большевизма. Интернационалистская доктрина Троцкого и его сторонников по-прежнему базировалась на идее, что советская власть в России не представляет собой абсолютной ценности в сравнении с революцией во всем мире. Троцкий, Зиновьев и Каменев сохраняли верность принципам интернационализма, сформулированным Лениным. По определению лидера большевиков, эти принципы требовали, «во-первых, подчинения интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе» и, «во-вторых… способности и готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала»[270].

Теория же Сталина, напротив, утверждала приоритет российской «социалистической» государственности над всеми остальными проблемами мирового коммунистического движения. «Революционер тот, кто без оговорок, безусловно, открыто и честно, без тайных военных совещаний готов защищать, оборонять СССР, — открыто заявлял Сталин, — ибо СССР есть первое в мире пролетарское государство, строящее социализм. Интернационалист тот, кто безоговорочно, без колебаний, без условий готов защищать СССР потому, что СССР есть база мирового революционного движения, а защищать, двигать вперед это революционное движение невозможно, не защищая СССР»[271]. В политике эти установки вели к замене интернационализма «красным» великодержавным гегемонизмом. О том, как этот гегемонистский курс проводился в жизнь после того, как Сталин полностью овладел руководством в партии и стране, с поразительным цинизмом спустя много лет рассказывал В. М. Молотов в беседах с Ф. Чуевым. Чего стоит хотя бы такой откровенный пассаж: «Свою задачу как министр иностранных дел я видел в том, чтобы как можно больше расширить пределы нашего Отечества. И кажется, мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей»![272]

Разумеется, Сталин и его единомышленники никоим образом не отказывались от идеи мировой революции и соответственно от подготовки пролетарских переворотов в разных странах. Однако в отличие от тех большевиков, которые остались на старых позициях, они видели в этих переворотах лишь средство для усиления роли СССР в глобальной политике. «Интернационализм Сталина ориентировался на Москву и Россию», — приходит к выводу Р. Такер[273]. Поэтому они могли легко пойти и на предательство интересов той или иной компартии, если, с их точки зрения, это предательство было выгодно Советскому государству.

Сталинская теория самодовлеющего развития, ставшая основой нового направления в русском марксизме — сталинизма, была, таким образом, по сути своей национал-коммунистической. В первую очередь она отражала социальные устремления партийно-советского аппарата, который абстрактным идеалам мировой революции предпочел реальное укрепление своего господствующего положения в самое ближайшее время. Ведь реализуя эту теорию, можно было, как справедливо заметил Троцкий, «заранее назвать социализмом все, что происходит и будет происходить внутри Союза, независимо оттого, что будет происходить за его пределами»[274]. Иными словами, было возможно и далее искусно манипулировать массами, увлекая их светлой идеей «близкого и вполне достижимого социального счастья» и подчиняя тем самым своему диктату. То же, что эта политика в перспективе вела страну к катастрофе, а общество — к деградации, ибо самоизоляция от мира равносильна медленному самоубийству, в расчет бюрократией не принималось.

Вместе с тем в концепции Сталина оказались аккумулированы и те традиционные ценности политической культуры России, которые в эпоху «бури и натиска» социальной революции оставались на втором плане или ослабли. Бердяев был прав, когда писал о поляризованности и противоречивости русской души, самого типа русского человека, в котором «всегда сталкиваются два элемента — первобытное, природное язычество, стихийность бесконечной русской земли и православный, из Византии полученный, аскетизм, устремленность к потустороннему миру»[275]. Речь идет уже о таких чертах национальной психологии русского народа, которые роднят его с народами Востока: безусловное признание независимости государства от социума, его приоритета над обществом, господства организации над личностью, исполнительной власти над законодательной, восприятие власти и собственности как чего-то единого, слитного, тяга к соборности, обрядности, общинности, вера в доброго батюшку (царя) и т. п.

Следовательно, сталинизм явился логическим результатом процесса дальнейшего приспособления марксистской теории к специфическим условиям России, но уже того периода, когда в отсутствие мировой революции коммунистический режим стал, естественно, ощущать себя национал-государственным. В этом он получил полную поддержку уставшего за время войн и революций народа, вспомнившего о своей вековой любви к порядку. И точно так же, как в свое время меньшевики в полемике с большевиками и троцкистами были обречены на поражение, на этот раз в схватке со сталинистами должны были проиграть оппозиционеры. Они бросили вызов системе, заговорив о необходимости ее реформирования в то время, когда она стремительно укреплялась. Силы были явно неравными, да к тому же система, фактически порожденная Октябрьская революцией, в отсутствие мировой революции самореформироваться не могла.

Глава 6 Генезис сталинской политики в Китае

Возникновение сталинизма как господствующей политической доктрины ВКП(б) не могло, разумеется, не сказаться на тактике Советского правительства и Коминтерна в отношении международного коммунистического движения, в том числе Компартии Китая. Международная политика Москвы определялась генеральной линией сталинской партии.

Однако формирование сталинизма произошло не сразу; Сталин не стал национал-коммунистом в одночасье. Его концепция социализма в одной стране на первых порах способствовала главным образом укреплению бюрократической системы власти внутри СССР. Мысль Сталина еще на протяжении нескольких лет после публикации «Октябрьской революции и тактики русских коммунистов» эволюционировала от интернационализма к идее национального превосходства. И именно события 1925–1927 гг. в Китае сыграли важнейшую роль в ее развитии.

Как свидетельствуют архивные документы, Сталин стал разрабатывать собственную концепцию китайской революции не ранее весны 1925 г., вскоре после разрыва с Зиновьевым, тогдашним председателем Коминтерна. Заметное влияние на него в тот период оказал Войтинский, заведующий Дальневосточным отделом Исполкома Коминтерна. Об этом можно судить, например, по письму Войтинского полпреду СССР в Китае Карахану от 22 апреля 1925 г., в котором он, в частности, сообщал: «На днях во время продолжительного разговора со Сталиным выяснилось, что в его представлении коммунисты растворились в Гоминьдане, не имеют самостоятельной организации и держатся Гоминьданом „в черном теле“. Тов. Сталин, выражая свое сожаление по поводу такого зависимого положения коммунистов, считал, по-видимому, что в Китае такое положение пока исторически неизбежно. Он очень удивился, когда мы ему объяснили, что компартия имеет свою организацию, более сплоченную, чем Гоминьдан, что коммунисты пользуются правом критики внутри Гоминьдана и что работу самого Гоминьдана в большой степени проделывают наши товарищи. В защиту своего представления о положении коммунистов в Гоминьдане Сталин ссылался как на газетную, так и вообще на нашу информацию из Китая. Действительно можно полагать, что для тех, кто не бывал в Китае и не знаком с положением вещей там, сводки Бородина создали бы именно такое представление»[276].

Как раз в тот период внутри Гоминьдана резко обострилась проблема раскола, вызванная борьбой различных внутрипартийных фракций за наследство Сунь Ятсена (Сунь скончался 12 марта 1925 г.). Войтинский счел момент подходящим для того, чтобы поставить перед руководством ИККИ, РКП(б) и китайской компартии вопрос об активизации усилий КПК по укреплению ее связей с «левыми» гоминьдановцами с целью изгнания из партии «правых». (К ним коммунисты относили тех, кто, с их точки зрения, выражал интересы крупной и средней буржуазии). Его инициативы преследовали, таким образом, цель коренного изменения классовой и политической природы Гоминьдана в результате захвата власти в этой партии «левыми» и коммунистами. В марте 1925 г. они нашли отражение и в открытой печати Коминтерна и РКП(б), в статьях, опубликованных в журналах «Коммунистический Интернационал» и «Большевик»[277].

Предложение Войтинского само по себе было неново. Как уже говорилось, первыми по этому вопросу еще в феврале 1924 г. выступили лидеры китайских коммунистов. Однако они были поставлены на место. Исполком Коминтерна и сам Войтинский в то время не были готовы одобрить такую политику. Тем не менее Войтинский, как видно, вернулся к этой идее, когда ситуация в ГМД обострилась. Его предложение корреспондировалось с идей превращения Гоминьдана в некую «рабоче-крестьянскую (или народную) партию», что тоже не являлось чем-то необычным. О необходимости образования в некоторых странах Востока «многоклассовых» левых партий впервые было сказано в июне 1924 г., во время работы V конгресса Коммунистического Интернационала[278]. Выступая на пленарном заседании 30 июня с докладом по национальному вопросу, член делегации В КП (б) и председатель утвержденной конгрессом комиссии по национальному и колониальному вопросам Д. 3. Мануильский впервые поставил вопрос о необходимости создания в ряде восточных стран «рабоче-крестьянских» партий со «сравнительно радикальной программой борьбы против империализма». Тенденция к образованию таковых, по его словам, стала видна среди широких трудящихся масс в последнее время. К числу этих партий он, в частности, отнес «Сарект Ракьят» в Голландской Индии и Гоминьдан в Китае. Характеризуя затем отношение к данным партиям со стороны коммунистов указанных стран, Мануильский объявил: Коминтерн «разрешил [sic!] коммунистам на острове Ява принимать активное участие в тамошней рабоче-крестьянской партии. Наряду с этим он разрешил [sic!] вхождение в партию Гоминьдан китайским коммунистам, и мы знаем, что деятельность этих последних в этой партии толкнула ее на путь более решительной борьбы с международным империализмом»[279]. Гоминьдан, стало быть, оценивался докладчиком как изначально «рабоче-крестьянская партия», существовавшая в качестве таковой еще до того, как в нее вошли коммунисты. Вступление же КПК, если следовать логике выступавшего, очевидно, усилило левый, то есть рабочий, фланг Гоминьдана. Указав после этого на опасность как «нигилистического игнорирования такого рода новых явлений, революционизирующих Восток», так и «вульгарного сотрудничества с мелкой буржуазией», чреватого потерей «своей самостоятельной физиономии», Мануильский закончил доклад постановкой вопроса о том, не должны ли коммунисты «в странах с низкой хозяйственной структурой брать на себя инициативу создания таких партий»[280].

Он был поддержан Роем, который выдвинул термин «народная партия», определив последнюю как организацию «эксплуатируемых» классов[281].

В тот период, однако, разговоры ничем не увенчались. Конгресс не стал обсуждать данный вопрос. Тем не менее по поручению комиссии конгресса С. К. Брике, заведующий Турецкой секцией Восточного отдела ИККИ, подготовил проект «Резолюции по колониальному и восточному вопросам», в котором эта идея была вновь выражена. После двухнедельных дебатов в комиссии проект был послан Сталину, однако последний не воспринял тогда эту идею. «Наляпано без разбору. Создание таких смешанных партий в Индии, Китае — вредно», — написал он на полях проекта[282]. «Снять!» — распорядился он об абзаце, в котором «серьезной задачей» Компартии Индии объявлялось объединение «наличных революционных сил в ЛЕГАЛЬНУЮ МАССОВУЮ ПАРТИЮ», основой которой должны были стать «революционные рабоче-крестьянские организации»[283]. «Слабо. Неверно», — отреагировал он на предложение «выдвинуть лозунг РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ партии» в Египте[284]. Допустить возможность создания таких партий Сталин соглашался лишь в «некоторых очень отсталых колониях»[285], блок же КПК с Гоминьданом в рамках единой партии рассматривал пока в духе той политики ИККИ, которая была конкретизирована Радеком в конце июля 1922 г. в инструкции Марингу.

Весной 1925 г. ситуация изменилась. Возможность захвата власти коммунистами и другими «левыми» внутри Гоминьдана, а в перспективе и в остальных буржуазных партиях крупных стран Востока показалась Сталину настолько реальной, что он вслед за Войтинским вернулся к формуле Мануильского и Роя. И именно как маневр, облегчавший установление гегемонии коммунистической партии в национальном движении, воспринял концепцию «рабоче-крестьянской (народной) партии». Под этим углом зрения им был проанализирован уже проект резолюции V расширенного пленума Исполкома Коминтерна (март–апрель 1925 г.) по работе в Индии (специальная китайская резолюция на пленуме не принималась). В своих замечаниях к данному документу он особенно выделил вопрос об установлении в будущей индийской «народной партии» гегемонии коммунистов[286].

Указания Сталина были сразу же приняты к действию Восточным отделом ИККИ, который незамедлительно распространил их и на Китай. «Коммунистическая партия Китая, — писал в этой связи Войтинский, — являясь партией промышленного пролетариата, однако, будет осуществлять гегемонию пролетариата не непосредственно, как в чисто капиталистических странах, или даже не так, как в дореволюционной России, а через среду национально-революционной партии, опирающейся на массы городской и сельской мелкой буржуазии и радикальной интеллигенции. Маневрирование китайской компартии в этой среде, раскачивание волн антиимпериалистического движения и одновременное ведение решительной борьбы против влияния буржуазной идеологии Гоминьдана на компартию, борьба против мелкобуржуазных колебаний этой партии в вопросах реальной политики по отношению к империалистам являются в настоящее время основной задачей коммунистов в этой стране»[287].

В мае 1925 г. Сталин сам наконец открыто выступил по этой проблеме. Он остановился на ней в речи «О политических задачах Университета народов Востока», произнесенной на юбилейном собрании студентов и преподавателей КУТВ 18 мая 1925 г. Причем на этот раз он определил Гоминьдан уже как настоящую «рабоче-крестьянскую партию», поставив вопрос о завоевании в ней гегемонии КПК как непосредственную задачу. Вот что он сказал: «В странах, вроде Египта или Китая, где национальная буржуазия уже раскололась на революционную и соглашательскую партии, но где соглашательская часть буржуазии не может еще спаяться с империализмом, коммунисты уже не могут ставить себе целью образование единого национального фронта против империализма. От политики единого национального фронта коммунисты должны перейти в таких странах к политике революционного блока рабочих и мелкой буржуазии. Блок этот может принять в таких странах форму единой партии, партии рабоче-крестьянской, вроде „Гоминьдан“, с тем, однако, чтобы эта своеобразная партия представляла на деле блок двух сил — коммунистической партии и партии революционной мелкой буржуазии. Такая двухсоставная партия нужна и целесообразна, — подчеркнул он, — если она не связывает компартию по рукам и ногам… если она облегчает дело фактического руководства революционным движением со стороны компартии. Такая двухсоставная партия не нужна и не целесообразна, если она не отвечает всем этим условиям, ибо она может повести лишь к растворению коммунистических элементов в рядах буржуазии, к потере компартией пролетарской армии [в первом случае выделено мной]»[288].

В этом же выступлении, а также в сделанном несколькими днями ранее (9 мая) докладе активу Московской организации РКП(б) об итогах работы XIV партконференции Сталин публично сформулировал и свои представления относительно уровня социально-экономического развития Востока. Его тезисы почти текстуально совпали с соответствующими выводами Роя. «До сего времени дело обстояло так, что о Востоке говорили обычно как о целом и единообразном, — подчеркнул Сталин в докладе активу Московской организации. — Теперь ясно для всех, что единого, единообразного Востока нет больше, что есть теперь колонии развитые и развивающиеся капиталистически и колонии отсталые и отстающие, в отношении которых не может быть никакой единообразной мерки»[289]. В речи от 18 мая он развил эту мысль дальше: «Мы имеем теперь, по крайней мере, три категории колониальных и зависимых стран. Во-первых, страны вроде Марокко, не имеющие или почти не имеющие своего пролетариата и в промышленном отношении совершенно неразвитые. Во-вторых, страны вроде Китая и Египта, в промышленном отношении мало развитые и имеющие сравнительно малочисленный пролетариат. В-третьих, страны вроде Индии, капиталистически более или менее развитые и имеющие более или менее многочисленный национальный пролетариат»[290]. В выступлении 9 мая он, кроме того, указал на «быстрый темп» развития капитализма вообще во всех колониальных странах[291].

Эти размышления привели его к тезису об изменении характера революционного процесса в ряде восточных стран. Он сделал вывод о том, что революционное движение в «промышленно развитых и развивающихся колониях», то есть в Индии, Китае и Египте, к маю 1925 г. уже встало перед неотложной необходимостью разрешить те же задачи, которые стояли перед российским революционным движением накануне 1905 г.[292] Иными словами, революционный процесс в этих странах приобретал, с точки зрения Сталина, уже не столько национальный, сколько демократический характер. Принимая во внимание, что в то время в Коминтерне считалось общепризнанным, что демократическую программу революции на Востоке смогут осуществить лишь коммунисты, а ни в коем случае не «представители национальной буржуазии», нетрудно заметить, что рассмотренные сталинские рассуждения придавали дополнительное обоснование его идее о необходимости как можно быстрее установить гегемонию КПК в «рабоче-крестьянском Гоминьдане».

Такого рода заявления не могли удивить работников ИККИ. Об ультралевацких взглядах Сталина на проблемы революционного движения в странах Востока было известно в Коминтерне. Рой на самом деле оказал огромное влияние на анализ Сталиным социально-экономического положения восточных стран, характера их освободительного движения, уровня классового сознания трудящихся масс, а также перспектив и темпа перерастания их национальных революций в демократические и социалистические. Это стало особенно ясно уже летом 1924 г., когда Рой впервые после смерти Ленина вновь попытался опротестовать общие положения коминтерновской теории антиколониальных революций. Сделал он это в возглавлявшейся им подкомиссии V конгресса Коминтерна, занятой составлением «Резолюции по колониальному вопросу». В проект последней Рой включил следующий тезис: «Коммунистический Интернационал признает необходимость мобилизации колониальных масс на классовой политике, на основе классовых интересов в целях проведения беспощадной борьбы против империализма и соглашательской политики туземной буржуазии»[293].

С Роем активно полемизировали Раскольников и Мануильский. В результате его проект не прошел в комиссии V конгресса по национальному и колониальному вопросам. Тогда Рой попытался сформулировать свою точку зрения в виде поправки к проекту, подготовленному Брике. «Имея в виду тот факт, что буржуазно-националистическое движение практически во всех важных колониальных и полуколониальных странах (Египет, Индия, Турция, Персия, Голландская Индия, Китай, Филиппины) не является революционной борьбой против империализма и во многих странах завершилось компромиссом с империализмом, — настаивал он, — формулировка …должна быть изменена. Банкротство буржуазного национализма, отказавшегося бороться против империализма и желающего лишь получить возможность эксплуатировать местных трудящихся в союзе с империализмом, переносит всю тяжесть борьбы за освобождение на плечи рабочих и крестьян»[294]. Комиссия отвергла и эту поправку и, как мы знаем, направила проект Брике на отзыв Сталину. Документ сопровождало письмо Мануильского, в котором глава комиссии V конгресса информировал Сталина о разногласиях с Роем. Однако Сталин остался недоволен проектом не только в связи с тем, что в то время он не разделял идеи о «рабоче-крестьянских партиях». Он объяснил свою позицию в ответе Мануильскому 31 июля: «Вы говорите о разногласиях с Роем, подчеркивающим социальный момент борьбы в колониях. Я не знаю, в чем конкретно выражаются эти разногласия. Но должен сказать, что некоторые места резолюции Конгресса мне также не нравятся с точки зрения именно социального момента [!] … Я думаю, что пришла пора поставить вопрос о гегемонии пролетариата в освободительной борьбе таких колоний, как Индия, буржуазия которой является соглашательской (с империализмом Англии), и победа над которой (то есть над соглашательской буржуазией) является основным условием освобождения от империализма… Надо разбить соглашательскую национальную буржуазию… Надо сосредоточить все удары на соглашательской национальной буржуазии и выставить лозунг гегемонии пролетариата как основного условия освобождения от империализма»[295].

Сталин посоветовал Мануильскому больше не переделывать резолюцию, отложив вопрос до следующего конгресса. Но уже через девять месяцев сам вернулся к этой проблеме.

И вновь Восточный отдел ИККИ незамедлительно отреагировал, восприняв идеи Сталина как руководящие. «В своей работе… за отчетный период Востотдел исходил из схемы, данной тов. Сталиным в его речи на юбилее КУТВ», — подчеркивалось в отчете отдела VI расширенному пленуму Исполкома Коминтерна, состоявшемуся в феврале – марте 1926 г.[296]

Эта схема нашла отражение в письме Исполкома Коминтерна Центральному исполнительному комитету КПК от 6 июля 1925 г., в котором, в частности, отмечалось, что компартия должна объединять вокруг лозунгов освобождения Китая и Национального собрания наряду с рабочими и крестьянскими массами «студенческую и другую разночинную интеллигенцию, мелкое купечество, ремесленников и т. д.»[297]. О национальной буржуазии как о союзнике коммунистов уже ничего не говорилось. Влияние соответствующих сталинских установок сказалось и на работе самого VI пленума, в отличие от V пленума принявшего специальную «Резолюцию по китайскому вопросу». В ней декларировалось: «Политическое выступление пролетариата[298] дало мощный толчок дальнейшему развитию и укреплению всех революционно-демократических организаций страны, и в первую очередь народно-революционной партии Гоминьдан и революционного правительства в Кантоне [Гуанчжоу]. Партия Гоминьдан, выступавшая в основном своем ядре в союзе с китайскими коммунистами, представляет собой революционный блок рабочих, крестьян, интеллигенции и городской демократии на почве общности классовых интересов этих слоев в борьбе против иностранных империалистов и всего военно-феодального уклада жизни за независимость страны и единую революционно-демократическую власть… Тактические проблемы китайского национально-революционного движения… очень близко подходят к проблемам, стоящим перед русским пролетариатом в период первой русской революции 1905 г.»[299].

Кристаллизации взглядов Сталина способствовала сама обстановка бурного подъема в то время антиимпериалистического движения в Китае, характеризовавшаяся усилением борьбы рабочих, активизацией деятельности КПК и советских советников в Гоминьдане и его армии, а также видимым и казавшимся стабильным повышением заинтересованности самих лидеров Гоминьдана в развитии отношений с СССР и с Коммунистическим Интернационалом. Последнее проявилось, в частности, в разгуле «левой», прокоммунистической фразы на II гоминьдановском съезде (январь 1926 г.). Отразилось оно и в выступлении одного из руководителей ГМД Ху Ханьминя, в первый день работы VI пленума ИККИ заявившего буквально следующее: «Есть лишь одна мировая революция, и китайская революция является ее частью. Учение нашего великого вождя Сунь Ятсена совпадает в основных вопросах с марксизмом и ленинизмом… Лозунг Гоминьдана: за народные массы! Это значит: политическую власть должны взять в свои руки рабочие и крестьяне»[300].

В феврале 1926 г., вскоре после II конгресса Гоминьдана, Центральный исполнительный комитет ГМД даже обратился в Президиум ИККИ с официальной просьбой о принятии этой партии в Коминтерн. В письме, переданном коминтерновским руководителям Ху Ханьминем, ЦИК ГМД в частности, подчеркнул: «Гоминьдан стремится выполнить уже 30 лет стоящую перед революционным движением Китая задачу — переход от национальной революции к социалистической»[301].

Было отчего закружиться голове! В феврале 1926 г. руководители ЦК ВКП(б) и Исполкома Коммунистического Интернационала всерьез рассматривали вышеизложенную просьбу ЦИК Гоминьдана, а Политбюро ЦК, например, большинством голосов даже высказалось за прием, на правах сочувствующей партии[302]. Правда, затем осторожность все же взяла верх, и по предложению Президиума ИККИ и после консультаций Войтинского со Сталиным и Зиновьевым был выработан проект уклончивого письма в ЦИК ГМД. После его утверждения Президиумом ИККИ оно 25 февраля 1926 г. было передано Ху Ханьминю[303]. В нем отмечалось, что, хотя формальное присоединение Гоминьдана к Коминтерну в качестве «симпатизирующей партии, разумеется, не встречает никаких возражений», тем не менее Коминтерн считает момент для такого присоединения неподходящим: обращалось внимание на то, что вступление Гоминьдана в Коминтерн «облегчит образование единого империалистического фронта против Китая», а также даст повод внутренней китайской контрреволюции изобразить Гоминьдан «партией, потерявшей национальный характер». Вместе с тем Президиум ИККИ, подчеркивая, что «видит в партии Гоминьдан своего прямого союзника в борьбе против мирового империализма», выражал обещание в случае, если ЦИК ГМД будет настаивать на своей просьбе, включить вопрос о вхождении Гоминьдана в Коминтерн в порядок дня будущего VI конгресса Коммунистического Интернационала[304].

Развитие событий, однако, не пошло в том направлении, в каком его усиленно подталкивали деятели Коминтерна. Реализация коминтерновских установок, направленных на коммунизацию Гоминьдана, оборачивалась почти откровенным стремлением советских советников и китайских коммунистов овладеть аппаратом Центрального исполнительного комитета ГМД и Национального правительства. Это закономерно привело к так называемому «перевороту» Чан Кайши в Гуанчжоу 20 марта 1926 г., через пять дней после закрытия VI пленума ИККЦ[305]. Связь антикоммунистического «переворота» с «линией наступления и захвата власти», проводившейся ИККИ в отношении Гоминьдана, косвенно, то есть без прямого обвинения ИККИ, признавалась, например, комиссией Политбюро, посетившей Гуанчжоу с инспекционными целями в феврале – марте 1926 г. и попавшей в эпицентр событий[306], а также секретарем Дальневосточного бюро ИККИ М. Г. Рафесом, находившимся в этом городе в конце июля – августе того же года[307].

Недвусмысленно направленный против как китайских, так и советских коммунистов (то есть советских военных и политических советников) и их попыток укрепить свое влияние в Гоминьдане, «переворот» ознаменовал усиление власти «правых» гоминьдановцев и центристов на территории, подконтрольной Национальному правительству ГМД. Его следствием было значительное ослабление позиций в Гоминьдане не только коммунистов, но и «левых» гоминьдановцев, группировавшихся вокруг председателя Национального правительства Ван Цзинвэя. Последний был вынужден выехать за границу. Ряд коммунистов временно оказался под арестом. Руководимый ими Союз молодых воинов был распущен. В деревнях началось разоружение крестьянских союзов, массовая организация которых до того, с лета 1924 г., составляла одно из важнейших направлений деятельности Гоминьдана и КПК. Наиболее же серьезное значение для китайской компартии имело то, что вскоре после «переворота», в мае 1926 г., чанкайшистская группировка предъявила ей ряд требований, направленных ча значительное ограничение ее политической и организационной самостоятельности в Гоминьдане. Эти требования включали: запрещение критики Сунь Ятсена и его учения; передачу председателю ЦИК Гоминьдана списка коммунистов, желавших вступить в ГМД; ограничение числа коммунистов в ЦИК, провинциальных и городских комитетах Гоминьдана одной третью общего количества членов этих комитетов; запрещение коммунистам заведовать отделами ЦИК ГМД; запрещение членам Гоминьдана созывать совещания от имени Гоминьдана без разрешения партийного руководства; запрещение членам Гоминьдана без разрешения участвовать в деятельности компартии; предварительное утверждение объединенным совещанием[308] всех инструкций КПК, передаваемых ее членам; запрещение членам Гоминьдана вступать в КПК[309].

Какова же была непосредственная реакция Сталина на эти событие? Обычно в историографии обращают внимание на то, что Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) заставил китайских коммунистов пойти на уступки Чан Кайши ради сохранения единого фронта[310]. Да, это так. Но как, когда именно он это сделал и чем при этом руководствовался?

Документы свидетельствуют, что в первые дни после «переворота» в большевистском руководстве явно наблюдалось определенное замешательство. Осознание поражения не могло прийти сразу. Сказывался и недостаток информации[311]. Сталин и его сторонники на первых порах просто пытались выиграть время, рассчитывая на бурный подъем массового рабоче-крестьянского движения в Гуандуне, который дал бы возможность нейтрализовать «путчистов». Это видно, например, из того, что в самом начале апреля 1926 г. при обсуждении резолюции по общим проблемам советско-китайско-японских отношений (проект резолюции был выработан комиссией под председательством Троцкого) именно Сталин предложил включить в ее текст следующие два абзаца: «Правительство Кантона [Гуанчжоу] должно на ближайший период сосредоточить все свои усилия на внутреннем укреплении республики путем проведения надлежащих аграрных, финансовых, административных и политических реформ, путем вовлечения широких народных масс в политическую жизнь Южнокитайской республики и путем укрепления ее внутренней обороноспособности.

Правительство Кантона должно в нынешний период отклонять мысль о военных экспедициях наступательного характера и вообще о таких действиях, которые могли бы толкнуть империалистов на путь военной интервенции»[312].

Под «военными экспедициями наступательного характера» имелся в виду, разумеется, Северный поход. Выступая против него, Сталин, как видно, исходил из опасений (вполне логичных), что продвижение армии Гоминьдана на север неизбежно ограничит возможности радикализации гуанчжоуского режима под предлогом военной обстановки. Политбюро согласилось с его точкой зрения[313]. В то же время оно сделало все, чтобы сообщение о перевороте не проникло в печать. (Широкая общественность в СССР держалась в неведении о происшедших 20 марта 1926 г. событиях вплоть до весны 1927 г. — до выступлений оппозиционеров в ВКП(б), затронувших и этот вопрос.) Вместе с тем открыто с советской стороны была выражена уверенность в том, что, несмотря ни на какие противоречия, единый антиимпериалистический фронт в Китае будет укрепляться. Это было сделано достаточно гибко уже на четвертый день путча, в обстоятельной статье Войтинского, помещенной на первой странице «Правды» и внешне посвященной другому событию, имевшему место в Китае в те дни, — поражению так называемой Народной армии Фэн Юйсяна, союзника гоминьдановцев, в войне с северными милитаристами[314].

Никто из советских руководителей сразу после переворота не выступил с предложением выхода коммунистов из Гоминьдана. Даже Троцкий на одном из заседаний Политбюро, обсуждавшем полученные из Гуанчжоу известия о намечавшихся частью китайских коммунистов античанкайшистских выступлениях, предложил принять решение с осуждением «повстанческих» намерений[315]. Только спустя некоторое время, где-то во второй половине апреля 1926 г., Троцкий обратился в Политбюро с предложением об организации выхода КПК из Гоминьдана[316]. Тогда же кратковременные колебания в этом вопросе испытал Войтинский, в письме Чэнь Дусю от 24 апреля предложивший «прекратить составлять вместе с Гоминьданом смешанный союз»[317]. Вскоре после этого, 29 апреля, Политбюро обсуждало сообщение из Китая о том, что предстоявший майский пленум Центрального исполкома ГМД поставит вопрос о будущем статусе КПК в Гоминьдане. На этом заседании Войтинский предложил, чтобы «в случае крайней необходимости» наиболее известные коммунисты по собственной инициативе вышли из Гоминьдана. Он также высказал мысль о том, чтобы «в крайнем случае» рассмотреть вопрос о «возможном размежевании коммунистов и гоминьдановцев в дальнейшей работе на основе сотрудничества двух самостоятельных партий». Зиновьев поддержал его[318].

Предложения оппозиционеров, однако, Сталин принять не мог: они разрушали всю его тактическую схему. Ведь, с его точки зрения, коммунисты в «рабоче-крестьянском Гоминьдане» всего лишь пару недель назад были накануне захвата власти; как же можно было так просто сдать «завоеванные» позиции? По логике Сталина, это было бы равносильно неоправданной капитуляции перед «правыми» гоминьдановцами.

29 апреля 1926 г. последовало закрытое постановление Политбюро ЦК по проблемам единого фронта в Китае. Разрыв КПК с Гоминьданом был признан совершенно недопустимым; Сталин вместе с тем согласился вернуться к этому вопросу позже, в случае, если выяснится, что «движение за организационное размежевание с коммунистами сильно» внутри Гоминьдана. Курс на активное вмешательство КПК во внутрипартийные дела Гоминьдана с целью исключения «правых» из этой партии был на какое-то время подтвержден. Единственным нововведением было решение замедлить темп коммунистического наступления внутри ГМД, чтобы перегруппировать силы. Сталин признал необходимым пойти лишь «на внутренние организационные уступки левым гоминьдановцам в смысле перестановки лиц…»[319]. Речь шла только о «левых». Выступление Чан Кайши (в то время никто в советском руководстве не относил Чан Кайши к «правым») Политбюро расценило как конфликт между коммунистами и их объективными союзниками. Резолюция была принята единогласно. Зиновьев тоже голосовал за нее. Троцкий на заседании отсутствовал.

В мае 1926 г. Политбюро по-прежнему противилось подготовке Северного похода. Нехотя, «ввиду сложившихся… обстоятельств», оно дало добро лишь на посылку небольшого экспедиционного корпуса Национально-революционной армии Китая «для защиты провинции Хунань как подступа к Гуандуну, с тем, однако, чтобы войска не распространялись за пределы этой провинции». В то же время оно обязало ИККИ и советское правительство «всемерно усилить помощь Компартии Китая как людьми, так и деньгами, посоветовав ей, между прочим, усилить работу в Гоминьдане, ведя линию на изоляцию правых гоминьдановцев»[320].

То, что Политбюро в то время явно расценивало уступки Чан Кайши как необходимые меры в целях перегруппировки сил в «левом» лагере, объясняется помимо прочего тем, что сам Чан Кайши довольно искусно маневрировал. Через некоторое время после переворота он ограничил деятельность не только коммунистов, но и «правых», некоторые из которых были смещены со своих постов. В конце мая один из наиболее ярых сторонников исключения КПК из ГМД начальник Полицейского управления Гуанчжоу У Течэн, был даже арестован. Главный информатор Москвы о китайских делах Бородин расценил это как конкретное выражение «бессилия» «правой» группировки, а принятие майским пленумом Гоминьдана ограничивающей деятельность КПК резолюции — как всего лишь тактический шаг, рассчитанный на «устранение недоразумений» между компартией и «честными гоминьдановцами». Он даже считал, что «резолюции пленума Ц[И]К [ГМД] о коммунистах нанесли правым больший ущерб, чем коммунистам»[321].

В конкретных условиях, сложившихся в Китае, тактика Политбюро не могла быть успешной. Северный поход помимо воли Сталина стал реальностью. Офицерский корпус НРА за счет перехода на ее сторону части милитаристов начал все более приобретать консервативный характер; влияние «правых» вследствие этого возрастало. Главнокомандующий НРА Чан Кайши все более склонялся к их позиции. Летом 1926 г. даже Политбюро ЦК ВКП(б) перестало рассматривать его как «левого» и начало относиться к нему как к «центристу». КПК, поскольку баланс сил в ГМД был не в ее пользу, естественно, демонстрировала полное бессилие в вопросе об очищении Гоминьдана от «антикоммунистов». Именно в этой обстановке, несмотря на то что надежды на будущую коммунизацию этой партии ни у Сталина, ни у его сторонников не исчезли, Сталин был вынужден отказаться от тактики осторожного наступления и перегруппировки сил и перейти к временному отступлению. Он решил сделать уступки «правым». «Отступить, чтобы потом лучше прыгнуть», — так позже характеризовал тактику отступления один из сталинских единомышленников А. С. Мартынов[322].

Судя по архивным материалам, решение об уступках «правым» со стороны коммунистов было принято Москвой не ранее конца октября 1926 г. 26 октября по предложению сталинского единомышленника, наркома по военным и морским делам СССР К. Е. Ворошилова, Политбюро приняло директиву Дальневосточному бюро ИККИ в Шанхае, запретив развертывание борьбы против китайской буржуазии и феодальной интеллигенции, то есть тех, кого Коминтерн традиционно относил к «правым». «Пока опасность со стороны империалистов и севера существует и в перспективе борьба с ними неизбежна, Гоминьдан должен беречь всех своих возможных союзников и попутчиков, — подчеркивалось в директиве. — …Согласны, что аграрная проблема должна быть поставлена в порядок дня практически, и без крестьян победа невозможна. Однако немедленное развязывание гражданской войны в деревне, в обстановке разгара войны с империализмом и их агентами в Китае может ослабить боеспособность Гоминьдана»[323] Приведенная директива была адресована Дальбюро в ответ на его телеграфный доклад от 22 октября. Последний был составлен Войтинским[324], запросившим санкций руководства на активизацию китайскими коммунистами массового движения в тылу НРА[325].

Комментируя октябрьскую директиву Политбюро уже после поражения коммунистического движения в Китае, Сталин охарактеризовал ее как досадное недоразумение. «Это была отдельная эпизодическая телеграмма, абсолютно не характерная для линии Коминтерна, для линии нашего руководства», — объяснял он на июльско-августовском (1927 г.) пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б)[326]. Как отдельное, сиюминутное событие оценивал ее и Ворошилов[327]. На самом же деле в отказе поддержать предложения Войтинского проявился новый политический курс Сталина и Политбюро з Китае. Судя по заявлению Рафеса, сделанному в конце ноября 1926 г., вскоре после его возвращения из Китая в Москву, именно так данную телеграмму расценило Дальневосточное бюро. Тем более что это послание было единственной общеполитической директивой, полученной этим органом за пять месяцев работы в Китае (июнь – октябрь 1926 г.)[328].

Идеи, сформулированные в рассмотренной директиве, получили подтверждение и развернутое обоснование в выступлениях ближайших соратников Сталина и одних из руководителей Коминтерна Бухарина и Раскольникова на XV конференции ВКП(б), проходившей с 26 октября по 3 ноября 1926 г. В этих выступлениях была дана иная, чем на VI пленуме ИККИ, характеристика социального состава Гоминьдана. Сделав как бы шаг назад, к оценкам, господствовавшим в Коминтерне до середины мая 1925 г., сторонники сталинской линии на этот раз охарактеризовали Гоминьдан как партию, объединявшую в своих рядах представителей не только рабочих, крестьян и «городской демократии», но и средней торгово-промышленной буржуазии. При этом они уже не выступали за превращение ГМД в «рабоче-крестьянскую» организацию ускоренными методами, а главным образом выделяли вопрос о необходимости изо всех сил добиваться сохранения и укрепления в Китае единого национального фронта, придавая первостепенное значение тому, чтобы КПК избегала каких бы то ни было действий, которые могли внести в него раскол или вызвать в нем трещины[329]. И хотя Бухарин в докладе на конференции сформулировал мысль о том, что для развития революции надо «проводить аграрную реформу», дальше констатации этого он не пошел. Более того, в заключительном слове поспешил внести разъяснения, заявив: «Я только должен сказать, что нужно понимать необходимость разрешения сложной и трудной задачи перехода от одного сочетания сил к другому сочетанию сил… Затруднение имеет своей базой совершенно объективное противоречие между необходимостью на данной стадии удержания максимально большего блока, направленного против империализма, и, с другой стороны, необходимостью развивать крестьянское движение. Вот это все составляет объективное противоречие текущего момента. Как его разрешить? Его разрешить надо так, чтобы приступить ко второй задаче с известной постепенностью, чтобы получить максимальный эффект»[330].

Отступление продолжалось, однако, недолго. Обострение обстановки в Гоминьдане, где в конце 1926 г. усилилась борьба за власть между различными лидерами, заставило Сталина вновь внести коррективы в китайскую политику. VII расширенный пленум ИККИ (22 ноября – 16 декабря 1926 г.) ознаменовал начало нового, хотя на этот раз достаточно осторожного продвижения Коминтерна в направлении захвата власти в Гоминьдане.

Накануне пленума внутри сталинского большинства ВКП(б) выявились различия в оценке непосредственных задач революционного движения в Китае, а соответственно, и линии КПК. Были представлены две крайние точки зрения: Раскольникова, особенно активно поддержанного Бубновым и Мануильским, и проректора Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК) П. Мифа, взгляды которого разделялись рядом советских и коминтерновских представителей в Китае.

Свою позицию Раскольников выразил еще 12 ноября 1926 г., за десять дней до открытия VII пленума, на заседании подготовительной китайской комиссии ИККИ, занимавшейся разработкой тезисов по вопросу о положении в Китае, текст которых должен был быть утвержден на пленарном заседании. Вот что он тогда заявил: «Лозунг выселения помещиков и джентри[331] из деревни, лозунг конфискации земель может быть применен только с известной оговоркой к Северному Китаю. Этот лозунг неприменим к Южному Китаю, где происходит национально-освободительное движение. Там лозунг „бей джентри, конфискация земли“ неуместен. Это означало бы сильнейшую опасность для единого национально-революционного фронта… Можно выдвинуть лозунг конфискации всех церковных и монастырских земель, конфискации земель реакционных помещиков, которые поддерживают Чжан Цзолиня и т. д. и т. п. Необходимо, конечно, выдвинуть лозунг снижения арендной платы, которая сейчас чрезвычайно высока»[332]. Раскольников, как видно, продолжал развивать вариант дальнейшего отступления КПК перед Чан Кайши, «центристами» и «правыми», считая «неуместным» осуществление аграрной революции в Южном Китае, покатам развивается национально-освободительное движение. Он выражал крайнюю осторожность и в определении перспектив революции, полагая, что она «может пойти по двум путям». С одной стороны, по турецкому пути, по пути вырождения в своего рода военную диктатуру крупной промышленной буржуазии — «Чан Кайши превратится в Кемаль-пашу»[333], а с другой стороны, может и привести к созданию «мелкобуржуазного правительства при поддержке рабочего класса и крестьянства и под протекторатом Советского Союза»[334]. 19 ноября им был подготовлен и разослан по соответствующим адресам проект тезисов («Тезисы т. Петрова по китайскому вопросу»), отразивший его точку зрения[335].

Миф стоял гораздо «левее». Возражая Раскольникову, он на том же заседании 12 ноября 1926 г. заявил следующее: «Неправильно, что аграрную революцию нужно проводить на севере, а аграрную реформу — в местах, занятых кантонскими [гуанчжоускими] войсками… Если мы собьемся с постановки революционными мерами разрешить крестьянский вопрос, мы лишим себя возможности возглавить крестьянскую революцию в Китае… Возможность сговора Чан Кайши с империалистами легко может быть осуществлена, если мы крестьянство не подведем как базу революционного национально-освободительного движения… Мы должны не поддерживать [буржуазию], а бороться с буржуазией». Акцентируя далее внимание на необходимости «развивать пролетарские тенденции китайской революции», Миф безоговорочно отвергал «турецкий» или «кемалистский» путь развития Китая и утверждал лишь одну перспективу: «В Китае [мы] будем иметь власть революционной мелкой буржуазии при организующей роли пролетариата. Мы там будем иметь полностью рабоче-крестьянское правительство»[336]. В свой проект тезисов Миф даже включил требования «немедленно организовать крестьянские советы» и «добиваться немедленного выселения из деревень всех джентри, нотаблей, помещиков, являющихся инструментом власти и эксплуатации китайского крестьянства»[337].

В конце концов 30 ноября в спор между Раскольниковым и Мифом вмешался Сталин, выступивший на заседании подготовительной китайской комиссии ИККИ. Его речь была достаточно компромиссной. С одной стороны, он поддержал Раскольникова, сделав основной упор на национальном характере разворачивавшегося в Китае революционного процесса. Ни слова на этот раз он не сказал о «соглашательстве» китайской национальной буржуазии. Напротив, вновь, как и до мая 1925 г., рассматривал ее как хотя и «слабого», но тем не менее реального участника единого фронта. Более того, осудил «некоторых товарищей», которые считали, что «у китайцев должно повториться точь-в-точь то же самое, что имело место у нас в России в 1905 г.»[338]. Он выразил также несогласие с Мифом по вопросу об образовании крестьянских советов: «Миф забегает вперед. Нельзя строить Советы в деревне, обходя промышленные центры Китая. Между тем, вопрос об организации Советов в промышленных центрах Китая не стоит сейчас на очереди. Кроме того, надо иметь в виду, что Советы нельзя рассматривать вне связи с окружающей обстановкой. Советы, в данном случае крестьянские Советы, можно было бы организовать лишь в том случае, если бы Китай переживал период максимального подъема крестьянского движения… в расчете, что промышленные центры Китая уже прорвали плотину и вступили в фазу образования власти Советов. Можно ли сказать, что китайское крестьянство и вообще китайская революция уже вступили в эту фазу? Нет, нельзя»[339].

С другой стороны, Сталин продемонстрировал, что не отказывается от надежд на установление в Китае в подходящий, с его точки зрения, момент гегемонии КПК. Из его выступления становилось ясно, что тот идеал, который сложился у него в голове в предшествующий период, лишь временно отодвинулся в будущее. Он вновь обосновывал мысль о том, что рано или поздно национальная буржуазия перейдет в лагерь реакции и роль вождя революции неминуемо окажется в руках китайского пролетариата и его партии; под руководством последних в стране будет установлена революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, которая (здесь Сталин несколько смягчил характеристику, данную им за полтора года до того) будет напоминать диктатуру пролетариата и крестьянства, предрекавшуюся большевиками для России в 1905 г., но «с той… разницей, что это будет власть антиимпериалистическая по преимуществу»[340]. Указание на антиимпериалистический по преимуществу характер будущей «рабоче-крестьянской» власти в Китае не имело, однако, принципиального значения. Сталин откровенно подчеркивал, что это будет власть «переходная к некапиталистическому, или, точнее, к социалистическому развитию Китая»[341].

Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) выступил также против излишней осторожности в отношении к революции в китайской деревне. Правда, в достаточно общем плане. Он подчеркнул только, что в принципе нельзя бояться втягивания крестьянства в революцию. «Антиимпериалистический фронт в Китае, — указал он, — будет тем сильнее и могущественней, чем скорее и основательней втянется китайское крестьянство в революцию». От определения конкретных шагов, которые должны были бы привлечь крестьян на сторону КПК и Гоминьдана, Сталин, однако, уклонился, заметив только, что «каковы должны быть перспективы в этом отношении и до каких пределов можно и нужно дойти — это зависит от хода революции»[342].

VII пленум, естественно, согласился со Сталине кой точкой зрения. В основу окончательного текста резолюции о положении в Китае был положен новый проект, составленный членом комиссии Роем с дополнениями Раскольникова, Бубнова и Сталина[343]. Он был принят пленумом 16 декабря. В итоговом документе была прежде всего зафиксирована новая (в отличие от оценки VI пленума ИККИ) социальная характеристика Гоминьдана. Пленум определил Гоминьдан как блок четырех социальных групп: пролетариата, крестьянства, мелкой городской буржуазии и части капиталистической буржуазии, а не как «рабоче-крестьянскую партию»[344]. По-иному VII пленум ИККИ оценил и перспективы развития Гоминьдана, отметив, что даже тогда, когда «основной силой движения явится блок еще более революционного характера — блок пролетариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии», то есть трех классов, это не будет означать устранения с арены национальной освободительной борьбы всей буржуазии[345]. В этой связи пленум осторожно подошел и к формулированию тех требований, которые КПК и Гоминьдан должны были, с его точки зрения, выдвинуть в качестве своей аграрной программы в районах, находившихся под контролем Национального правительства ГМД. В резолюции были изложены предложения Раскольникова: не аграрная революция, а снижение арендной платы, налогов, конфискация земель контрреволюционеров и т. п.[346]

Вместе с тем в резолюции обосновывалась мысль о том, что в процессе развития китайского революционного движения КПК добьется превращения Гоминьдана в «подлинную партию народа», установит в нем свою гегемонию, а затем сформирует революционное антиимпериалистическое правительство, которое будет представлять собой «демократическую диктатуру пролетариата, крестьянства и других эксплуатируемых классов». Более того, в рассматриваемом документе содержалось указание на то, что КПК, проводя свою политику в деревне, не должна опасаться возможного обострения классовой борьбы; наоборот, она была обязана поставить вопрос об аграрной революции «на видное место в программе национально-освободительного движения», не боясь того, что подобная постановка ослабит единый антиимпериалистический фронт[347].

Новая тактика отразилась в тот период и в конкретной сталинской директиве в Китай, посланной Бородину 17 декабря 1926 г. С одной стороны, в ней все еще оговаривалась необходимость направлять борьбу в городах лишь «против крупных слоев буржуазии и, прежде всего, против империалистов с тем, чтобы мелкая и средняя китайская буржуазия по возможности удерживалась в рамках единого фронта против общего врага…». С другой стороны, подчеркивалось, что «общая политика отступления в городах и свертывания борьбы рабочих за улучшение своего положения неправильна… Декреты против свободы стачек, рабочих собраний и т. д. абсолютно недопустимы»[348].

До действительного наступления было, однако, еще далеко. На практике тактика заигрывания с «правыми» была на некоторое время продолжена. В начале 1927 г. она даже привела к официальному оформлению отношений Коммунистического Интернационала с Гоминьданом. В ответ на новую просьбу ЦИК ГМД и — на этот раз — лично Чан Кайши, выраженную через его представителя Шао Лицзы, прибывшего с визитом в Москву в сентябре 1926 г., Президиум Исполкома Коминтерна с санкции Политбюро в январе 1927 г. принял решение о взаимном обмене представителями между Коминтерном и Гоминьданом. По этому решению представитель ЦИК Гоминьдана (им стал Шао Лицзы) вводился в состав ПрезидиумаИККИ с правом совещательного голоса[349].

Таким образом, к весне 1927 г. сталинская концепция китайского революционного движения в основных своих положениях сформировалась. Она резко контрастировала с ленинской теорией антиколониальных революций.