Трудные дороги космоса

Глава II У космического порога

В Центр мы прибыли вечером 11 января 1963 года. С легкой руки Юрия Алексеевича Гагарина его уже тогда стали все называть Звездным городком. Он разместился неподалеку от Москвы в густом хвойном лесу. Сегодня Звездный — это действительно настоящий городок.

Среди высоких сосен и елей, кудрявых берез и тонких осин высятся девяти- и двенадцатиэтажные жилые дома. Есть в городке и магазины, и школы, и детский сад. Есть своя гостиница для приезжающих специалистов, почта и телеграф. В самом центре Звездного на просторной площади установлен скульптурный портрет первого космонавта Земли — Юрия Алексеевича Гагарина.

Широкая бетонная дорога, окаймленная яркими цветочными бордюрами, ведет от памятника Гагарину к Дому культуры, в котором есть и комнаты отдыха, и богатая библиотека, и даже музей — музей Звездного, музей космонавтики. В огромном концертном зале Дома культуры проводятся встречи жителей городка с участниками космических рейсов, выполнившими задание Родины и вернувшимися с космодрома домой. В этом зале принимают космонавты и своих гостей. Они прибывают сюда не только со всех концов нашей страны, но и из-за рубежа.

Неподалеку от жилой территории Звездного находится рабочий Центр подготовки космонавтов. В больших корпусах разместились тренажеры, различные лаборатории и медицинские кабинеты, учебные классы, крытые спортивные залы и плавательный бассейн — все, что нужно для подготовки космонавтов к сложным космическим путешествиям. Строительные леса и краны свидетельствуют о том, что Звездный все время растет, строится, благоустраивается.

Но в самом начале 1963 года ничего этого еще не было. Звездный городок только создавался. В глухом лесу стояло несколько служебных помещений и домиков-лабораторий. Единственным жилым зданием был небольшой трехэтажный дом профилактория, в котором жили все те, кто готовился к очередным космическим стартам. В этом же доме были и учебные классы, и столовая, и комната отдыха с бильярдом. Нас разместили на третьем этаже.

Едва успели разобрать свой нехитрый скарб, как нас позвали вниз, в столовую. Там уже собрались все космонавты первого набора. Мы сразу же узнали знакомых нам по фотографиям и экранам телевизоров Андрияна Григорьевича Николаева и Павла Романовича Поповича. С интересом разглядывали и незнакомых нам парней, тех, которым еще только предстояло стартовать в космос. Мы пожимали друг другу руки и представлялись. Так в первый же день познакомились с Валерием Быковским и Владимиром Комаровым, Павлом Беляевым и Алексеем Леоновым, Борисом Волыновым и Георгием Шониным, Евгением Хруновым и другими ребятами.

Общий язык нашли быстро: большинство из нас были летчиками и, как правило, истребителями. Тем для разговоров не надо было искать — кто где учился, где служил, на чем летал. Нашлось много общих знакомых. Так что сразу наладились тесный контакт и полное взаимопонимание.

Мы, естественно, расспрашивали «старожилов» о том, как готовятся они к космическим полетам, как строится рабочий день в Центре, что представляет собой космическая техника.

Скоро наша мужская компания пополнилась представительницами прекрасного пола — к нам в столовую спустились девушки, они жили в нашем же здании, но на втором этаже.

Некоторых из них я уже встречал раньше, в госпитале, когда проходил отборочную комиссию, однако и не подозревал, что встречусь с ними здесь, в Звездном. Девушки держали себя строго, очень серьезно, видно, хорошо зная и понимая всю сложность и ответственность стоящих перед ними задач. Хотя прибыли они в Центр всего на несколько месяцев раньше, но чувствовали себя здесь «ветеранами». Они уже успели пройти большой курс теоретической подготовки и приступили к работе на космических тренажерах, о которых мы пока имели самое смутное представление.

Значки на девичьих жакетах свидетельствовали, что все они мастера спорта, парашютистки и на счету у каждой по нескольку десятков прыжков. Похвастать такими достижениями мы не могли. Все это значительно поднимало их авторитет в наших глазах.

На следующий день наша группа осматривала свои новые «владения». Обошли всю территорию Звездного. Мы надеялись увидеть здесь что-то необычное, сказочное, фантастическое.

«Разве может вот так просто, — думали мы, — выглядеть этот таинственный мир Звездного городка?!»

Но ничего необычного так и не увидели. Знакомые деревья — зеленые ели и белые стволы березок, и даже вороны такие же, как и всюду, сидели на деревьях и каркали обыкновенными вороньими голосами.

Назавтра уже знакомая тропинка привела нас к медицинской лаборатории. Едва переступили через ее порог, как нам навстречу вышла женщина в белом халате. Мне показалось, что будто я где-то уже встречался с нею. Но где?

— Валентина Гагарина, — представилась она.

Так вот в чем дело! Значит, я видел ее на экране телевизора вместе с Юрием Алексеевичем.

Валентина быстро взяла нас «в оборот». Щелк — короткий удар иглой по кончику пальца, и капелька крови ложится на маленькое стеклышко.

— Имя? Фамилия? — Сделала запись в журнале, и вот уже на другого пациента нацелена ее игла… Сколько еще будет медицинских анализов в моей космической жизни, сколько капель крови отдам на пробу — не счесть, а вот эту первую, которую взяла у меня Валентина Гагарина, я запомнил на всю жизнь…

После медицинских обследований и завтрака приступили к занятиям. И снова нас ждал сюрприз — первую вводную лекцию нам читал не кто-нибудь, а сам Юрий Алексеевич Гагарин…

Следующее занятие, и снова чудесная встреча. Мы знакомимся с космическим кораблем. Тем самым «Востоком», на котором летал Гагарин. Перед нами не макет, а частичка самого настоящего корабля, вернувшегося на Землю из космоса, — спускаемый аппарат. Мы рассматривали его покрытую окалиной обшивку. Заглядывали внутрь и внимательно знакомились с устройством его кабины.

Первые дни в Звездном пролетели как один миг. А за ними потянулись долгие, напряженные месяцы и годы нашей учебы и тренировок. Я и не подозревал тогда, что со дня прибытия в Центр и до первого моего старта в космос пройдет шесть длинных-предлинных лет!

С нашим приходом в Центр в отряде космонавтов образовалась новая группа, которой предстояло пройти все то, что уже прошли космонавты первого набора. Первая группа, закончив курс общей подготовки космонавтов, обязательный для всех, приступила к специальным занятиям, рассчитанным, на подготовку к конкретным полетам. В то время готовились к старту сразу два космических корабля: «Восток-5» и «Восток-6».

Наша группа начинала с азов. Программа общей подготовки космонавтов была достаточно многообразной и весьма обширной. Она включала в себя теоретическую, техническую, летную, парашютную, медико-биологическую и физическую подготовку.

В теоретическую входили лекции и практические занятия по астрономии и физике верхних слоев атмосферы, метеорологии и навигации, баллистике и динамике полета, основам ракетно-космической техники и автоматики, связи и электронно-вычислительной техники и многим другим дисциплинам.

Техническая подготовка заключалась в детальном ознакомлении с конструкцией ракет-носителей и космических кораблей — сначала «Восток», потом «Восход», а также в обучении работе с навигационным оборудованием корабля и средствами связи, а главное, в работе на различных космических тренажерах, на которых осваивались действия пилота космического корабля в разнообразных, в том числе и так называемых «нештатных» ситуациях, то есть не предусмотренных программой, но могущих неожиданно возникнуть в ходе полета.

О парашютной и летной подготовке космонавтов я расскажу читателям несколько позже, а сейчас более подробно остановлюсь на физической и медико-биологической подготовке. Им отводилось чуть ли не самое большое место в наших программах. Это поначалу показалось мне довольно странным. В самом деле, если все мы прошли сквозь плотное сито предварительного медицинского отбора, то это уже само по себе означало, что каждый из нас мог похвастать идеальным здоровьем. И тем не менее программа физической подготовки предусматривала обязательную утреннюю зарядку с хорошей, если не сказать, очень хорошей, нагрузкой, двухчасовые, а иногда и более продолжительные занятия физической культурой и спортом. Тут была и гимнастика: обычная — на гимнастических снарядах и атлетическая — с гантелями, эспандерами и штангами, акробатика и прыжки на батуте, плавание, в том числе и подводное, велосипед, лыжи и коньки, спортивные игры — теннис, футбол, баскетбол, волейбол, ручной мяч — гандбол — летом, а зимой хоккей с шайбой и мячом… Чуть ли не вся олимпийская программа.

Наши тренеры постоянно внушали нам, что без отличной физической закалки полет в космос невозможен. Физическая подготовка развивает силу, воспитывает ловкость, находчивость, смелость, выносливость, вырабатывает хорошую координацию движений. Все эти качества особенно необходимы космонавту в космическом полете, где его ждут многократные перегрузки, длительная невесомость и другие необычные факторы…

Медикам и тренерам по физической подготовке всегда казалось, что времени, отведенного в наших программах на физкультуру, явно недостаточно, и потому весьма поощрялись внеурочные спортивные занятия, главным образом игры. Нас это радовало — сил и энергии хватало, спорт любили все, и высокие нагрузки приходились нам по душе. Все успешно сдали нормы на значок ГТО, многие стали разрядниками. Были среди нас даже мастера спорта.

Часто в Звездном проводились, да и сейчас проводятся соревнования по лыжам и конькам, по гимнастике и тяжелой атлетике, по плаванию и велосипеду и, конечно же, по спортивным играм. Были у нас и свои признанные чемпионы — Павел Попович отличался, например, в соревнованиях по штанге, Анатолий Филипченко — на батуте, Юрий Артюхин — знатный лыжник, Виктор Горбатко — специалист по теннису, Леша Леонов — велосипедист, а Юра Гагарин был отличным и волейболистом, и баскетболистом, и хоккеистом, признанным капитаном сборной команды космонавтов. В общем, со спортом дружили все.

…А «допекала» нас медицина. И не только своими бесконечными контрольными проверками и пробами, но и теоретическими и практическими занятиями. Наверное, курс лекций по медицине и связанным с ней наукам, который нам довелось прослушать в Центре подготовки космонавтов, был ничуть не меньше того, что читается в медицинских институтах. Мы с величайшими подробностями изучали строение человеческого тела, все его органы и системы, перебирали каждую большую или малую мышцу, пересчитывали все косточки скелета. Нас знакомили с сильными и слабыми сторонами человеческого организма, а главное, с теми воздействиями, которые могли оказать на него факторы космического полета. Внимательно, изучали и средства, предупреждающие нежелательные воздействия космических факторов: на человека, методы и способы повышения устойчивости человеческого организма к ним и ослабления каких-либо вредных их проявлений.

На практических занятиях мы не только учились оказывать первую медицинскую помощь друг другу, но и проводить наблюдения за состоянием здоровья и своего собственного, и здоровья своих товарищей. Бесконечное число раз измеряли давление крови, температуру, объем легких, подсчитывали пульс, частоту дыхания, брали кровь для анализов и т. д. и т. п.

Медицинских занятий было много. Порой нам казалось, что из нас готовят космических медиков, а не испытателей космической техники.

Наши лекторы и руководители Центра подготовки космонавтов, а среди них тогда было немало медиков, и даже во главе Центра стоял кандидат медицинских наук Евгений Анатольевич Карпов, опытный энергичный руководитель и крупный специалист в области авиационной медицины, объясняли это тем, что на первом этапе пилотируемых полетов главным является не испытание космической техники — ее в космосе и без человека можно испытывать, а испытание самого человека. Необходимо было проверить его возможности в космическом полете. Больше всего, пожалуй, тогда волновал вопрос — не окажется ли человек «лишним» на борту космического корабля, просто пассивным «пассажиром», не способным ни управлять кораблем, ни проводить какие-либо наблюдения, эксперименты и исследования в космосе? В конце концов, пилотируемые полеты намеревались проводить не ради самих полетов, а ради углубления и расширения человеческих знаний о космосе и вселенной и прежде всего о Земле.

Однако в то время — в начале шестидесятых годов — медики еще не так хорошо, как сегодня, знали о поведении человеческого организма в необычных для него условиях длительного космического полета.

До полета Гагарина находилось немало скептиков даже среди солидных ученых, которые вообще сомневались в возможности пилотируемых космических полетов. Одни из них утверждали, что человек физически не сможет перенести всех тягот космического путешествия: перегрузок, вибрации, невесомости… Другие считали, что если человек и перенесет физические испытания, то не выдержит испытаний психических, что его мозг не справится с угнетающим чувством оторванности от всего земного, постоянного ощущения опасностей, висящих как дамоклов меч над головой. Ведь не исключены в космосе и случайные встречи с метеоритами (ежегодно на Землю падает их не одна тысяча!), и отказ какой-нибудь жизненно важной системы космического корабля (а помощи в космосе ждать неоткуда), и, наконец, могли возникнуть непредвиденные ошибки в работе как самого космонавта, так и наземных средств управления.

Если человек, заявляли они, и вернется живым из полета на Землю, то он вернется больным, психически ненормальным, что равносильно его смерти.

Однако большинство ученых уверенно смотрели в будущее. Они знали: когда человечество берется за решение сложных глобальных проблем, всегда находятся скептики, которые пророчат провал любому необычному, из ряда вон выходящему предприятию. Их сомнения и пессимистические прогнозы хотя и тормозят движение человечества вперед, мешают этому движению, но тем не менее в какой-то степени и помогают ему. Ведь именно в поисках контраргументов скептикам находятся наиболее интересные, целесообразные и совершенные пути решения той или иной проблемы.

Настоящие ученые всегда верили в безграничные возможности человека, в его удивительную способность приспосабливаться к самым трудным условиям существования. Верили, но… сомнения есть сомнения… Они рассеивались медленно, постепенно. Только после запусков первых искусственных спутников Земли стало ясно, что метеоритная опасность преувеличена. Однако обнаружилась другая, более серьезная опасность — интенсивное космическое излучение. Но и оно не могло стать непреодолимой преградой на пути пилотируемых полетов: искусственные спутники Земли позволили определить расположение радиационных поясов нашей планеты, их плотность и высоту над различными участками земной поверхности. Были сделаны расчеты таких космических трасс, которые смогли бы гарантировать безопасность космонавтов от интенсивного и губительного космического излучения. Ученые научились довольно точно прогнозировать солнечную активность и заранее предупреждать о возможных вспышках на Солнце. Были разработаны средства индивидуального контроля за облучением, конструкторы предусмотрели в корабле средства защиты космонавтов от радиации, были найдены препараты, способные при необходимости повышать сопротивляемость человеческого организма вредному воздействию космических лучей.

Кандидатов на первый космический полет не случайно стали выбирать из летчиков-истребителей — людей, знакомых и с перегрузками, с кратковременной невесомостью, имеющих дело со сложной техникой, знающих и понимающих, что такое риск, умеющих действовать хладнокровно и четко в любой обстановке. Проведенные дополнительные испытания кандидатов «на прочность» убедительно подтвердили, что отобранные люди справятся с любыми трудностями.

И все же далеко не на все вопросы были получены точные и ясные ответы. Много загадок загадывала ученым невесомость. В земных условиях нет возможности проверить, как длительная невесомость воздействует на человеческий организм. Сведения ученых о невесомости оказались весьма скудными, имеющиеся факты — крайне противоречивыми.

Первый космический рейс Юрия Алексеевича Гагарина подтвердил точку зрения оптимистов и опроверг утверждения скептиков. Человек успешно справился с необычными условиями космического полета.

Первое космическое путешествие продолжалось 108 минут. Второе длилось уже более суток. А последующие два — трое и четверо суток. Когда же мы прибыли в Центр, готовился новый, уже пятисуточный полет Валерия Быковского и трехсуточный — первой женщины-космонавта Валентины Терешковой.

Как-то раз наши занятия в Звездном были отменены. За нами пришел автобус, и мы поехали на предприятие, где создавались космические корабли. Цель этой поездки — встреча с Главным конструктором, который не только хотел познакомиться с пополнением отряда, но и рассказать космонавтам о перспективах дальнейших полетов в космос.

Не скрою — с большим волнением мы ждали этой встречи. До приезда в Звездный городок личность Главного конструктора для нас была почти мифической. О нем рассказывали легенды; и о его удивительных способностях, и о довольно сложном характере и железной требовательности.

Входим в большой светлый кабинет, садимся по обе стороны длинного стола и ждем. Вот сейчас откроется дверь, и мы увидим этого необыкновенного Человека, под руководством которого была проложена дорога в космос…

Не знаю, как чувствовали себя мои товарищи, но я очень волновался, ибо хорошо понимал всю важность этой встречи. Совсем недавно о ее возможности я не мог и мечтать!

И вот он вошел. Очень просто и скромно одет. Вроде бы и нет в нем ничего таинственного и загадочного. Только, пожалуй, глаза, большие, удивительно острые, глубокие и внимательные, как-то отличали его от других. В каждом движении, слове, жесте чувствовалась сдержанная, но уверенная сила.

Без всяких предисловий академик Сергей Павлович Королев начал знакомиться с нами. Подходил к каждому, пожимал руку, задавал несколько вопросов. Внимательно оглядывал, будто оценивал способности и возможности своего собеседника.

Видимо, Королев остался доволен знакомством. Он улыбался, шутил, пытался наладить общую непринужденную беседу, но… она все как-то не клеилась. Наверное, взволнованные встречей, мы были скованны, сдержанны, немногословны.

Видя, что живого разговора не получается, Сергей Павлович сам стал рассказывать нам о предстоящем полете двух новых «Востоков».

Он подчеркнул, что рейсами Быковского и Терешковой завершится серия полетов одноместных кораблей и на орбиту будет выведен первый многоместный корабль. Проект этого корабля уже готов.

— Однако, — продолжал Сергей Павлович, — все это только начало, завтрашний день космонавтики — создание крупных орбитальных станций, которые смогут служить как для исследовательских целей, так и в качестве своеобразных пристаней для космических кораблей.

Сейчас, я уверен, читатель не чувствует в этих словах ничего необычного, удивительного. Но подумайте, ведь это говорилось весной 1963 года, когда в космосе в одноместных кораблях орбитальные полеты совершили всего семь человек — четверо наших космонавтов и трое американских астронавтов…

А Сергей Павлович говорил уже о том, что на повестку дня космонавтики поставлены вопросы маневрирования космических аппаратов на орбите, встречи и стыковки двух кораблей в космосе!

Этой проблеме Сергей Павлович посвятил большую часть своего разговора с нами. В заключение он сказал:

— От вас потребуется большое летное мастерство, чтобы там, в космосе, в условиях строгого дефицита времени и ограниченного запаса топлива точно сблизить один корабль с другим и надежно соединить их. Придется много тренироваться, упорно учиться делать это сначала на Земле, чтобы уже там, на орбите, действовать четко, смело и спокойно…

Сергей Павлович поразил нас грандиозностью и масштабностью планов предстоящих космических работ, убедил в их реальности и осуществимости.

Меня особенно заинтересовала мысль Сергея Павловича о возможной стыковке двух космических аппаратов на орбите. Как летчик-истребитель, не раз отрабатывавший в небе полеты на перехват самолетов «противника», я представлял себе, какие трудности возникают при поиске и встрече с другими объектами, летящими на большой высоте с высокой скоростью. А тут космос. Скорости и высота в десять раз большие, чем на истребителях. Было над чем задуматься… Но я, конечно, не мог тогда предположить, что в будущем именно мне первому предстоит принять участие в выполнении этого сложного маневра на орбите, состыковать два пилотируемых космических корабля и образовать первую в мире экспериментальную космическую станцию.

Вскоре после встречи с Главным конструктором мы отправились на один из подмосковных аэродромов, где намечались занятия по парашютной подготовке.

В Центре подготовки космонавтов парашютным прыжкам отводилась особая роль. Это было связано прежде всего с тем, что на космических кораблях «Восток» программой предусматривалась возможность катапультирования пилота из корабля на заданной высоте и его спуск на парашюте.

Но, пожалуй, не в этом заключалось основное значение парашютной подготовки.

Прыжок с парашютом — это ни с чем не сравнимое средство воспитания силы воли, мужества, решительности. Во время парашютных прыжков вырабатывается способность преодолевать чувство страха, мгновенно оценивать обстановку, активно действовать в условиях стрессовой реакции, действовать собранно, предельно четко. И программа подготовки космонавтов в те годы включала до сотни самых разных парашютных прыжков — обычных и затяжных, днем и ночью, в простых и сложных метеорологических условиях, на различные поверхности: на сушу и на воду, на лес и болото.

Хотя все мы прыгали с парашютом еще в училищах, каждый из нас довольно остро переживал прыжки в новых условиях, и, подходя к открытому люку самолета, не один я испытывал чувство сильного возбуждения.

В ожидании прыжка, как правило, у всех были вытянутые, с кривыми улыбками лица, сердце будто уходило в пятки, а по спине пробегала противная холодная дрожь.

Но никто не хотел показать свою слабость — плоской шуткой, излишне бодрым жестом или какой-нибудь вымученной репликой каждый доказывал окружающим, что ему все нипочем!

Подойдя к открытому люку самолета, я вдруг почувствовал, как ноги мои сделались ватными. Заглянул вниз, и внутри у меня все сжалось в комок. Захотелось тут же отойти и отказаться от прыжка.

Чтобы поскорее избавиться от этого противного ощущения, стряхнуть его, я, едва услышав команду «пошел», быстро перешагнул порог… Поток воздуха ударил в грудь и завертел. На миг забыл обо всех инструкциях, потерял ориентировку, и мне показалось, что лечу уже долго-долго, даже подумал, что парашют мой вышел из строя и не может раскрыться. Но едва я начал судорожно искать кольцо запасного парашюта, как что-то хлопнуло над головой и меня крепко встряхнуло. Падение сразу же замедлилось. Парашют в полном порядке, он раскрылся своевременно, и это мне только показалось, что прошло много времени. Стало тихо и спокойно. Посмотрел наверх — надо мной белел огромный купол. Хотелось смеяться, кричать, петь песни. Стало смешно — неужели это я так отчаянно трусил там, в самолете? Я готов был прыгать еще и еще…

Но… проходило время, и к вечеру настроение менялось, и, когда наступала пора очередного прыжка, все начиналось сначала, и я опять испытывал это неприятное чувство ожидания…

По мере того как мы втягивались в нашу парашютную эпопею и прыжки стали для нас делом более или менее привычным, наш руководитель парашютной подготовки неоднократный рекордсмен мира Николай Константинович Никитин все больше и больше усложнял задания. Мы стали прыгать с задержкой открытия парашюта в 15, 20 и даже 30 секунд. Перед раскрытием парашюта выполняли в воздухе сложные фигуры. Наблюдали и отмечали в памяти все то, что удалось увидеть на поле аэродрома во время свободного падения. Учились управлять парашютом, убыстрять спуск и замедлять его. Много прыгали на точность приземления.

Завершив все предусмотренные программой прыжки, мы вернулись в Центр и снова «сели за парты». А несколько дней спустя провожали на космодром Валерия Быковского, Валентину Терешкову и их дублеров. Улетала также большая группа наших товарищей, которой предстояла работа в Центре управления полетом.

Потом настала и наша очередь. Звездный покидали все остальные члены нашего отряда. Мы разъезжались по разным районам страны, где размещались НИПы — наземно-измерительные пункты и пункты коротковолновой и ультракоротковолновой связи с космическими кораблями. Одни спешили в Крым, другие — в Сибирь, третьи — на Дальний Восток. Все НИПы были расположены так, чтобы большая часть полета космических кораблей проходила в пределе их радиовидимости. Поэтому даже в отдаленные точки Мирового океана выходили специально оснащенные корабли Академии наук CCCР, которые там выполнили роль НИПов.

На пункт связи, на котором мне пришлось поработить, мы вылетели небольшой группой — товарищи по отряду, специалисты по космической технике, врачи.

Наша задача состояла в том, чтобы в момент прохождения космических кораблей в зоне нашего пункта поддерживать с ними связь, принимать донесения, анализировать их и передавать в Центр управления полетом. А если вдруг поступит тревожное сообщение о каких либо неполадках в работе систем корабля, оперативно помочь космонавтам разобраться в причинах этих неполадок, найти пути к их устранению и подсказать, как разумнее всего действовать, чтобы ликвидировать эти неполадки.

Естественно, для того чтобы иметь право давать советы, подсказывать что-либо, мы сами должны были хорошо знать все системы корабля, мельчайшие детали программы полета, характер проводимых экспериментов, иметь представление о различных нештатных ситуациях, которые могли возникнуть на борту корабля, и о путях их устранения. Вот почему в Звездном мы так же, как и назначенные на полет космонавты и их дублеры, изучали материальную часть «Востоков» и программу их полета.

Я впервые выполнял роль дежурного оператора на пункте KB связи и, конечно же, волновался. Впрочем, все мы волновались прежде всего за своих товарищей, отправлявшихся в новый космический полет. И пожалуй, больше всего за Валентину Терешкову. Валерий Быковский — мужчина, летчик. А Валя, она будет первой женщиной в космосе. Как-то выдержит эта девушка напряжение космического полета? Как скажутся физические и эмоциональные перегрузки на ее самочувствии? Как перенесет она состояние невесомости?

На земле Валентина Терешкова и ее подруги-дублеры прекрасно справлялись со всеми сложностями и трудностями подготовки к космическим стартам. Все они были отличными парашютистками, сравнительно легко переносили многократные перегрузки на центрифуге, уверенно выполняли все задания на тренировках в корабле-тренажере. Но ведь то на Земле, а как будет в космосе?!

К сожалению, Валерию и Валентине поначалу не везло. То на стенде обнаружили неполадки в работе системы ориентации одного из кораблей, то «служба Солнца» доложила о неожиданных вспышках и соответственном повышении интенсивности солнечной радиации. Дважды приходилось откладывать старт, пока солнечная радиация не вошла в норму.

Потом, когда Валерий уже занял свое место в космическом корабле «Восток-5» и уже прошли положенные два часа, отведенные на проверку всех систем корабля и подготовку ракет к старту, снова объявили о переносе старта — сначала на полчаса, потом на час, потом еще. Вместо обычных двух пять часов ожидал Валерий команды «Пуск!».

Мы слышали все переговоры Быковского с Юрием Гагариным, который выполнял в этот день роль главного оператора связи. Юрий Алексеевич не только информировал Валерия о вынужденных задержках, но еще и всеми доступными средствами старался его «развлечь» — давал ему музыку на борт, рассказывал разные смешные истории и анекдоты…

А Валерий держался молодцом. Он ничем не выдавал своего волнения, был спокоен, тверд и на шутку отвечал шуткой.

Наконец все уладилось, и «Восток-5» стартовал. А через двое суток ушел в космос «Восток-6» с Валентиной Терешковой.

Никаких существенных отклонений от программы в ходе полета не отмечалось. На пунктах связи мы принимали бодрые, полные оптимизма сообщения «Ястреба» и «Чайки» (таковы были позывные Быковского и Терешковой).

Пятисуточный полет Быковского и трехсуточный Терешковой убедительно доказывали возможность длительного пребывания человека в космосе на борту корабля…

И вот мы снова в Звездном, снова продолжаем свои занятия. Нам читают лекции, много времени проводим на спортивных площадках, в залах или плавательном бассейне. А еще больше — на различных функциональных тренажерах.

С некоторыми из этих тренажеров мы познакомились еще до поступления в отряд космонавтов. На них проверяли нашу способность переносить те или иные необычные факторы космического полета. Известно, что разные люди по-разному реагируют на тепло и холод, неодинаково ведут себя в условиях пониженного атмосферного давления. Одни страдают горной болезнью, другие нет, одни спокойно переносят качку на корабле, другие реагируют на нее очень остро. То же самое можно сказать и о перегрузках и о невесомости. Из нескольких сот вполне здоровых летчиков, проходивших испытании перед зачислением в первый отряд космонавтов, были отобрано всего только двадцать человек… Немало кандидатом отсеялось и при новом пополнении.

Когда-же мы приступили к занятиям по программе общей подготовки космонавтов, то опять прошли через же испытания, только на этот раз и нагрузки были более высокими, и времени для работы на тренажерах отводилось больше. И задачи теперь были иными — раньше проверяли нашу «прочность», теперь повышали ее, готовя тем самым к встречам со всякими неожиданностями во время космического полета. Расчет был такой: чем больше мы будем тренироваться на Земле, тем там, в космосе, сумеем быстрее адаптироваться к его необычным условиям. Ведь то, что заранее испытано и перепробовано, потом переносится значительно легче и не вызывает острых отрицательных эмоций.

Одним из первых тренажеров, с которым пришлось нам встретиться в Звездном городке, была центрифуга.

На центрифуге воспроизводятся перегрузки, с которыми приходится встречаться летчикам в полете на реактивных самолетах, а космонавтам — на космических кораблях при старте и спуске с орбиты. Правда, космонавты испытывают перегрузки более значительные и продолжительные. Поэтому и тренироваться на центрифуге нам приходится больше.

Хорошими тренажерами, которые также создают значительные перегрузки, являются лопинги (своеобразные качели) и ренские колеса.

При нештатных ситуациях в полете могут возникать и так называемые «ударные» перегрузки. Такие перегрузки воспроизводятся на тренажере, называемом катапультой.

При старте, кроме перегрузок, на организм космонавта весьма значительное и далеко не самое приятное воздействие оказывает вибрация ракетно-космической системы. Поэтому все космонавты проходили тренировку и на вибростенде.

Во время полета корабля по космической орбите космонавт находится в состоянии невесомости. На Земле воспроизвести состояние невесомости чрезвычайно трудно. Но ученые сумели создать и такие тренажеры.

Из салона обыкновенного пассажирского воздушного лайнера Ту-104 убрали кресла, стены обили толстым слоем мягкого поролона, и самолет превратился в «летающую лабораторию».

Летчик поднимает самолет-лабораторию в воздух, набирает скорость, выполняет «горку», а затем переводит в пикирование по определенной траектории, и внутри самолета наступает невесомость — все тела теряют свой вес. Правда, это состояние удается создать всего на 20–30 секунд. Но и их бывает достаточно, чтобы, во-первых, «поближе» познакомиться с этой самой невесомостью, а во-вторых, отработать в этих необычных для Земли условиях некоторые приемы работы в космосе. Например, передвижение по кабине корабля, надевание скафандра, проведение различных экспериментов, ну и, конечно же, все «бытовые операции», такие, как прием пищи, подготовка ко сну, утренний туалет — умывание, бритье… Когда отрабатываются особо сложные действия в невесомости, летчику приходится не один раз поднимать свою машину на высоту и переводить ее в полет по расчетной траектории.

Более длительное ощущение невесомости можно имитировать в «бассейнах гидроневесомости». Этот бассейн находится на Земле и в полном смысле этого слова является бассейном: он заполнен водой. Космонавты работают в этом бассейне в специальных скафандрах. Помните закон Архимеда: «Тело, погружение в жидкость, теряет в своем весе столько, сколько весит вытесненная им жидкость»? При определенных условиях можно добиться, чтобы погруженный в воду в специальном скафандре космонавт терял в своем весе ровно столько, сколько он весит сам. И тогда, находясь в бассейне, он испытывает ощущение невесомости…

Уже второй полет в космос — Германа Степановича Титова, который продолжался более суток, подсказал нашим медикам: для того чтобы космонавты могли легче переносить длительную невесомость, они должны перед полетом специально тренировать свой вестибулярный аппарат. Были созданы тренажеры и для этой цели. Такими тренажерами стали различные вращающиеся кресла и барабаны, качели и другие приспособления.

Конечно, качаться на качелях дело довольно приятное, по не тогда, когда они качаются монотонно вперед-назад и сидеть на них приходится довольно долго.

Космический корабль во время полета по орбите совершает вращательные движение.

В Центре подготовки космонавтов имелся тренажер, на котором космонавтов можно было вращать сразу в трех разных направлениях. Этот тренажер назывался триплексом или ротором.

На одних тренажерах тренировки продолжались по нескольку минут, на других — по два-три, а то и более часов. На некоторых приходилось работать довольно редко. Так, катапультироваться с наземной катапульты мне за шесть лет пришлось всего восемь раз. Но на большинстве тренажеров тренировки проводились регулярно, а в период подготовки к полету чуть ли не каждый день.

К числу тренажеров можно отнести еще и три камеры: сурдокамеру, барокамеру, термокамеру.

В сурдокамере все мы проходили испытания и тренировки на тишину и одиночество. Сурдокамера — это такая маленькая комнатушка, имеющая отличную звуковую изоляцию — ни один звук снаружи в нее не может проникнуть. В камере есть стол для работы, над столом — приборная доска, рядом — стул и тахта для отдыха, холодильник с продуктами, за шторкой — туалет. И в этой маленькой комнате, в полной тишине, космонавт должен прожить десяток, а иной раз и больше дней, ни с кем не общаясь. На первый взгляд это несложное испытание — кому из нас не хочется порой уединиться и побыть в тишине? Но это только на первый взгляд. На деле же получается наоборот. Ибо оказалось, что далеко не все люди могут переносить долгое пребывание в одиночестве, тишине, без какой-либо информации из внешнего мира, да еще в малом замкнутом пространстве. Боязнь замкнутого пространства называют клаустрофобией. Тот, кто страдает клаустрофобией, не может быть космонавтом…

Но тишина и одиночество — это еще не все обязательные условия испытаний. В сурдокамере мы обычно проводили дни и ночи по необычному графику. Он мог быть «перевернутым», то есть когда за стенами сурдокамеры день, у нас в камере «ночь», и мы должны спать, а когда все люди ложатся спать, у нас начинается рабочий день. Но еще более неприятным был «разорванный» график, когда восьмичасовое время сна разрывалось на части. Поспишь четыре часа, потом несколько часов работаешь, и опять четыре часа тебе дается на сон, и снова работа…

И все же самое неприятное в тренировках в сурдокамере заключается в том, что ты постоянно ощущаешь на себе внимательное телеоко медиков, которые непрерывно наблюдают за тобой, стараясь определить твой характер, как ты приспосабливаешься к столь необычным условиям жизни. Нельзя ни на минуту расслабиться, забыться, все время думаешь о том, что специалисты фиксируют каждое твое движение, каждый твой жест и делают выводы об особенностях твоего характера и трудоспособности в необычных, так называемых экстремальных, условиях.

Испытания и тренировки в сурдокамере считались у нас одними из самых сложных. Значительно проще было с барокамерой. Для нас, летчиков, она старая знакомая, через нее мы все прошли еще в летных частях. В этой «камере» космонавтов испытывают на то, как они переносят пребывание в условиях пониженного атмосферного давления. Здесь же проводятся и тренировки, связанные с выходом человека в открытый космос в специальном скафандре.

Термокамера — или «баня», «парилка» — в ней нас испытывали на «жаропрочность». Не исключено, что в полете может выйти из строя система терморегулирования корабля, и тогда космонавту придется поработать в довольно «жарких» условиях. Такие случаи уже бывали. Так, полет американского астронавта Малкольма Карпентера проходил в сложных условиях, и температура в его кабине достигала +50° по Цельсию… Но, пожалуй, главная цель тренировок в термокамере опять же проверка предельных возможностей конкретного человека в особо сложных условиях, иными словами, определение «запаса прочности» у кандидата на космический полет.

Одними из самых интересных испытаний, которым нам приходилось подвергаться в Центре подготовки космонавтов, были испытания на «выживаемость». Они также были вызваны необходимостью. Если вынужденная посадка космического корабля становится неизбежной, спускаемый аппарат может совершить ее в любой точке земного шара. Исключаются только районы крайних северных и южных широт, так как орбиты и наших и американских кораблей проходят в пределах умеренного и жаркого поясов Земли. Однако проводятся полеты в любое время года: летом и зимой, весной и осенью. Так что не только место, но и условия вынужденной посадки могут быть самыми разнообразными: посреди бурного океана или тихого озерка, к глухом тайге пли в жаркой пустыне, в горах или ровной, как стол, заснеженной степи… Космонавты должны уметь действовать в любой обстановке и продержаться все то время, пока их не обнаружит поисковая группа.

Вот из этих предпосылок и исходят руководители подготовки космонавтов, когда планируют тренировки на «выживаемость».

Проводятся они в разное время года. Для тренировок выбираются характерные районы нашей страны — пустыни Средней Азии, лесисто-болотистая местность средней полосы, акватория Черного моря, горные районы. На место тренировки вертолет доставляет спускаемый аппарат космического корабля со всем тем, что по штатной программе должно быть возвращено на Землю, и экипаж, одетый в полетные костюмы. Место выбирается вдали от населенных пунктов, чтобы космонавты чувствовали себя ближе к реальным условиям вынужденной посадки корабля. Пользоваться экипаж мог только самим кораблем, его парашютом и предметами НАЗа — неприкосновенного аварийного запаса, который по штатной комплектации положено иметь на каждом корабле. В НАЗ входят запас продовольствия и воды, некоторые необходимые предметы — карманный фонарик, нож-мачете, рыболовные крючки, пистолет с патронами, сигнальные ракеты, то есть почти все то, что имелось в сундучке у Робинзона, когда он попал на необитаемый остров, плюс к этому еще и небольшая радиостанция.

От космонавтов во время тренировок требовалось умение в любых условиях оборудовать убежище из подручных средств (на случай непогоды и длительного ожидания), суметь развести костер и добыть себе какое-нибудь пропитание…

Зимой мы строили дома из снега. Рыбалка почти исключалась, а охота не приносила ожидаемых результатов — приходилось пользоваться исключительно продуктами НАЗа. Летом прожить в лесу несколько дней было проще, но, как правило, летом проводились тренировки в пустынной местности. Суметь укрыться от изнуряющей жары, сохранить воду — дело, оказывается, совсем непростое.

Весной и осенью самой большой неприятностью была распутица и частые дожди, ночные заморозки. Но мы и в такой обстановке научились неплохо устраиваться.

Особую сложность представляли тренировки при посадке на воду. Надо было научиться быстро покидать «космический дом» на плаву, предварительно надев гидрокостюмы. Когда в спускаемом аппарате ты один — это не так уж сложно. Но обычно нас было двое или трое. Тогда приходилось трудновато. Мы отрабатывали порядок одевания, взаимопомощь, страховку. Малейшая торопливость и неосторожность могли и приводили к проколу гидрокомбинезона, и тогда в него проникала вода. Продержаться на плаву было невозможно, намокало белье, пропадала плавучесть…

Все допущенные промахи и ошибки в этих жестких условиях запоминаются особенно хорошо и заставляют понять, что ждет тебя в случае вынужденной посадки. Каждая тренировка учила нас действовать четко, осмотрительно, со знанием дела.

При подготовке к тренировкам на «выживаемость» мы много читали охотничьей, приключенческой и специальной литературы о рыбной ловле, съедобных травах и повадках животных, о постройке шалашей и разных убежищ, способах разведения костра.

Поначалу многим из нас хотелось превратить эти тренировки в подобие «пикников» или в обычный воскресный отдых на природе. Но методисты были дальновидны и тщательно выбирали время и место тренировок, так, чтобы исключить подобные настроения, избежать условностей, заставить почувствовать реальные трудности, а главное, научить успешно их преодолевать.

Жизнь не один раз подтверждала целесообразность и полезность подобных тренировок. Я еще расскажу о случаях, когда экипажам приходилось туго, и они успешно справлялись с трудностями только потому, что были готовы к ним.

Пока в Центре шли обычные занятия по программе общей подготовки космонавтов, на предприятиях, где создавались космические корабли, заканчивалась работа над трехместным «Восходом».

Первый полет на этом корабле должен был послужить проверкой и испытанием не только самого корабля, но и коллектива космонавтов: сможет ли слаженно работать в необычных условиях космического полета не один человек, а целая группа, состоящая из специалистов совершенно разных областей человеческой деятельности?

Казалось бы, и так все ясно: если может летать в космосе один человек, почему же не сможет полететь и группа? На Земле ведь человек привык трудиться в коллективе. Однако проблема эта не так проста, как может показаться на первый взгляд.

Одно дело, когда человек находится в привычных условиях на Земле, и совсем другое, когда он находится в условиях экстремальных — в среде малоизученной и таинственной, где каждое мгновение его подстерегают неожиданности и опасности. Как в таких условиях поведет себя коллектив разных по характеру, роду деятельности, по своим интересам людей? Как станут они действовать, особенно в условиях возникшей нештатной ситуации, когда нужны необыкновенная согласованность и взаимопонимание, когда на рассуждения нет времени и нужно принимать мгновенно порой единственно правильное решение, от которого будет зависеть не только судьба уникального эксперимента, но и благополучный исход всего полета…

Конечно, медики и психологи заранее разработали рекомендации по формированию экипажей для космических полетов, составили подробные инструкции по их подготовке и взаимодействию. Однако окончательно все это предстояло проверить на практике в реальном космическом полете.

Государственная комиссия назвала кандидатов на первый испытательный полет «Восхода». Командиром его назначался Владимир Михайлович Комаров, инженером-испытателем — Константин Петрович Феоктистов, врачом-испытателем — Борис Борисович Егоров. Впервые в космическом полете должны были принять участие ученые-специалисты — кандидат технических наук и медик.

Осенью 1964 года, незадолго до старта «Восхода», проводился контрольный запуск его беспилотного собрата.

Нас пригласили на космодром. И мы отправились на Байконур, в этот известный теперь всему миру космический порт страны.

Наш самолет приземлился на аэродроме в казахстанской степи. Было жарко, душно, ослепительно сияло солнце. Оно безжалостно выжгло всю зелень, и потому степь выглядела, бурой, неприветливой…

Автобус отвез нас с аэродрома в городок, который вырос неподалеку от космодрома. Остановились в маленькой гостинице, предназначенной для космонавтов. В то время в ней не было тех удобств, которые есть сейчас, но и тогда она было достаточно уютной, прохладной, с небольшим спортивным залом и теннисной площадкой на зеленом участке, защищенном от жгучих лучей солнца кронами молодых карагачей.

Однако долго прохлаждаться нам не пришлось — умылись, переоделись и снова в автобус. Он ждал нас, чтобы отвезти на стартовую площадку.

Знакомил нас со стартовым комплексом Юрий Алексеевич Гагарин.

Я не переставал удивляться этому человеку. И прежде всего его умению общаться с людьми. Куда бы мы ни пошли, Юрий везде находил знакомых, которых знал лично, по именам. Он знал, где они работают, чем занимаются, интересовался их родными и близкими… Юрий одинаково непринужденно и легко вел разговор с конструктором и рабочим, с ученым и инженером. О любом сооружении на стартовой площадке рассказывал со знанием дела, и чувствовалось, что Юрий здесь не случайный человек, не гость — хозяин!

Мы осмотрели огромный монтажно-испытательный корпус, или, как его сокращенно все называли, МИК, где перед стартом монтировались и испытывались космические системы ракеты-носителя и корабля.

Пешком из МИКа дошли до старта, где стояла окруженная ажурными фермами красавица ракета с аналогом «Восхода» — беспилотным кораблем на вершине.

Мы долго любовались удивительным созданием рук человеческих. Возле ракеты и окружающих ее ферм, словно муравьи, сновали люди — каждый был занят своим делом — шли последние предстартовые приготовления.

Потом Юрий повел нас к маленьким домикам, стоящим неподалеку в окружении зеленых деревьев, — в одном из них жил, когда находился на космодроме, Сергей Павлович Королев, а в другом проводили перед стартом свою последнюю ночь космонавты.

В маленькой комнатке стояли две кровати, над ними висели портреты Юрия Гагарина, Германа Титова, Андрияна Николаева, Павла Поповича, Валерия Быковского — всех, кто уже побывал здесь в качестве хозяев. Подумалось — придется ли и мне здесь переночевать?

По приближалось время пуска, и мы поспешили на наблюдательный пункт…

Когда яркое пламя вырвалось из сопл ракетных двигателей, когда их рев разнесся по степи и затряслась под ногами земля, у меня внутри словно что-то запело, будто бы тысячетрубный оркестр заиграл торжественный марш.

Гул двигателей все нарастал и нарастал, вот он с каким-то надрывом затянул свою финальную ноту, и ракета медленно стала подниматься вверх. Казалось, что огненный столб толкает эту громадину. И вот она уже высоко над нами. Больно смотреть на яркое пламя двигателей. Вижу, как ракета поворачивает на северо-восток, как отделяются от нее боковые блоки — первая ступень ракеты. И вот она уже быстро исчезает из наших глаз.

После выполнения программы полета спускаемый аппарат корабля благополучно приземлился в заданном районе. Система его мягкой посадки сработала надежно.

Надежно… А ведь в одном из испытаний беспилотного корабля при сбросе с самолета эта система не сработала… Рассказывали, что Сергей Павлович спросил тогда Константина Петровича Феоктистова, готовящегося принять участие в пилотируемом полете:

— Как, Костя, не боишься лететь? Шарик-то стукнулся…

— Нет, — уверенно ответил Феоктистов, — не боюсь. Конструкция надежная. Просто произошла какая-то ошибка.

До ошибки той докопались. И вот при новом испытании, свидетелями которого мы стали, система мягкой посадки сработала без замечаний. Теперь можно было отправлять в полет и пилотируемый корабль.

Программа полета корабля «Восход» была короткой — всего одни сутки. Находясь на пункте связи, мы получали доклады командира корабля Владимира Комарова о слаженной и дружной работе всех членов экипажа, о нормальном прохождении испытательного полета.

Больше всего я радовался за Комарова. У нас с ним было много общего: тезки и почти ровесники — Володя всего на год старше меня. Оба учились в спецшколах ВВС, окончили летные училища. Комаров, как старший, раньше женился, и дети у него чуть постарше моих. Оба мы окончили военные академии. Но в отряд космонавтов Володя пришел раньше меня — вместе с Гагариным. Однако поначалу ему не повезло. После тренировок на одном из контрольных медицинских осмотров врачи обнаружили какие-то изменения в его сердечно-сосудистой системе, и встал вопрос об отчислении Комарова из отряда. Володя сильно переживал, но не сдавался. Он добился от специалистов конкретных рекомендаций, каким путем можно избавиться от этих сердечных недугов, и строго придерживался заданного режима. Через некоторое время, после скрупулезных медицинских обследований, он снова был признан годным к космическим полетам.

Очень грамотный и знающий специалист, Володя пользовался большим уважением в отряде космонавтов. На партийных собраниях его не раз выбирали секретарем партийной организации. Выбирали за честность, требовательность к себе и товарищам, за справедливость.

Необыкновенно скромный, даже застенчивый человек, он обычно не отличался многословием. Но когда речь заходила о космосе, о космической технике, о космических полетах, тут Комаров преображался — все удивлялись, какими огромными знаниями он обладает.

Не случайно, что именно на него пал выбор, когда решался вопрос, кому из летчиков быть командиром первого космического экипажа, в состав которого входят ученые…

Успешный полет «Восхода» открывал дорогу для проведения нового, еще более сложного эксперимента в космосе — выхода человека из корабля в открытое космическое пространство.

Вызывался ли этот сложный эксперимент практической необходимостью? Сегодня этот вопрос не вызывает сомнений. А тогда сомнения были, и весьма серьезные… Сергей Павлович Королев говорил нам, что космонавтика не ограничится только запуском на орбиту отдельных кораблей. В космосе будут создаваться и малые и большие орбитальные станции. Для этого нужно научиться работать в космосе как внутри корабля или станции, так и в скафандрах за их стенами. Ведь долговременное пребывание станции на орбите, несомненно, потребует проведения и ремонтных работ, и профилактических осмотров наружного состояния станции, и надо уже сейчас, заранее проверить, сможет ли космонавт в специальном скафандре выходить из корабля в открытое космическое пространство. И теперь мы знаем, как точен в своих предвидениях был Сергей Павлович…

К полету на корабле «Восход-2» готовились Павел Беляев, командир корабля, и Алексей Леонов, его второй пилот, который и должен был первым из людей «открыть дверь» и через специальную шлюзовую камеру выйти «прогуляться» в пустоте космоса.

И конструкторы, и сами космонавты были уверены в успехе. Выход в открытый космос предварительно отрабатывался и опробовался в «бассейне невесомости». Скафандры проверялись в барокамере.

Были продуманы действия космонавтов в самых сложных «нештатных» ситуациях. Даже таких, при которых космонавт, выходя из корабля, мог вдруг лишиться сознания. Или, находясь в свободном полете вне корабля, почему-либо не смог бы вернуться назад в корабль. В таких случаях на помощь Леонову должен был прийти командир корабля Беляев, он — тоже в скафандре — мог разгерметизировать кабину корабля, войти в шлюзовую камеру и оказать помощь Алексею.

Павел Иванович принадлежал как раз к таким надежным людям, сильным и волевым, которые способны были на любой подвиг ради друга и товарища. Спокойный, внешне даже немного угрюмый, он в душе был очень отзывчивым и добрым человеком.

В отряде Павел Иванович считался «стариком». Он окончил летное училище еще в годы войны и успел попасть на фронт на Дальний Восток. На его счету было несколько боевых вылетов.

К молодым космонавтам он относился с отеческой заботой. Это не мешало ему быть предельно требовательным. Прямо и честно говорил любому собеседнику все, что о нем думал, не терпел показухи, внешней парадности, подхалимства. Не любил громких слов, прикрывающих безделье, отсутствие принципов.

Полет «Восхода-2» начался весьма успешно. Корабль вышел на расчетную орбиту, и уже на третьем витке экипаж корабля приступил к проведению главного эксперимента — выходу в открытый космос.

Я в это время выполнял роль оператора по связи с кораблем. Одна из моих задач — так скоординировать выход Леонова в космос, чтобы миллионы телезрителей увидели его на своих экранах. В этот момент я думал только об одном, чтобы Алексей не поднял крышку люка до того, как «картинка» возникнет на экране.

Но вот появилось изображение. На экранах мы видим «Восход». Люк еще закрыт. Сообщаю экипажу о начале телепередачи. Секунды тянутся томительно долго, кажется, что выход задерживается… Теперь уже прикидываю, что делать, если времени связи не хватит, чтобы показать телезрителям полную панораму работы человека в открытом космосе…

Но беспокойство было напрасным — вовремя сдвинулась и приподнялась крышка люка. Из нее появилась голова космонавта. Вот уже видны его плечи. Леонов присел на краешек люка, помахал телекамере рукой, мы приняли этот жест как приветствие и громко закричали «ура!». И тут все услышали голос Павла Ивановича. Он произнес только одну фразу, которая стала исторической: «Человек вышел в космическое пространство!»

Алексей, как это и было предписано программой, посидел немного на обрезе люка, осмотрелся и осторожно начал выбираться из шлюза. Мы понимали, как трудно ему приходится сейчас. Хотелось помочь. Но что мы могли сделать? Только переживать да давать советы, в которых в этот момент он, по-видимому, совсем и не нуждался — действовал четко, как на тренировках.

Непосвященному телезрителю, наблюдавшему за происходящим, наверное, казалось тогда все очень простым и легким — так уверенно и четко действовал Алексей Леонов. Так всегда нам кажется, когда мы со стороны наблюдаем за работой настоящих мастеров. Вспомните хотя бы соревнования по фигурному катанию или гимнастике — как легки и изящны движения спортсменов. Сложнейшие элементы они выполняют так, что порою кажется — разве и я не смогу, как они?! А вот выйдешь на лед или повиснешь на кольцах, и ничегошеньки у тебя не получится, и только тогда начинаешь понимать, какой колоссальный труд вложил спортсмен в свои тренировки, чтобы с блеском выступить на соревнованиях.

Сколько же труда в свои тренировки должен был вложить Алексей Леонов, сколько мужества проявить в данный момент, чтобы вот так просто, спокойно, без лишней суеты и торопливости, четко и точно выполнить все предписанные программой действия! А ведь это не было обычным и привычным делом — человек впервые в истории делал шаг в открытое космическое пространство. До этого мы о подобном могли прочитать разве что в фантастических романах.

Десять минут находился Леонов вне корабля в открытом космосе. Десять минут он парил над бездной. И не просто парил, он успел проделать еще и определенную работу — снял с кронштейна киноаппарат, открыл крышку второй телекамеры, выполнил еще несколько простых операций. А потом ловко подобрался к люку шлюзовой камеры, вошел в нее, захлопнул крышку люка. Камера снова заполнилась воздухом, и вот друзья смогли обняться и поздравить друг друга с успешным завершением эксперимента. Теперь оставалось только подготовить корабль к спуску и завершить полет на казахстанской земле…

Но судьба распорядилась по-другому. Космонавтам предстояло провести еще один, не предусмотренный программой, нештатный эксперимент, который закончился благополучно благодаря их мужеству, настоящему мастерству и подтвердил большие возможности человека, управляющего космической техникой.

До полета «Восхода-2» все космические рейсы проходили без отклонений от программы: никаких осложнений, могущих хоть как-то отразиться на характере полета, не было. И это породило среди некоторых людей, глубоко не посвященных в космические дела, отношение к полетам космонавтов как к простой и легкой прогулке…

Конечно, автоматика играет большую роль на борту корабля, и техника у нас надежная, космонавты беспредельно верят ей. Все системы корабля и сам корабль многократно испытываются на Земле в условиях, близких к космическому полету, с участием самих космонавтов. Наиболее ответственные системы дублируются и даже троируются — выйдет из строя одна, в работу вступает другая, третья… Обязательно проводятся предварительные испытательные полеты в автоматическом режиме, без космонавта на борту. И только после всего этого в космос отправляется пилотируемый корабль… И все же разного рода неожиданности не исключены.

Космические полеты дело новое, проводятся они в среде малоизученной, и абсолютно все предусмотреть невозможно.

И вот одна такая неожиданность подстерегла и наших друзей…

Когда Павел Беляев и Алексей Леонов готовились уже к спуску на Землю, они обнаружили, что после отделения от спускаемого аппарата шлюзовой камеры автоматическая система ориентации корабля стала работать не в расчетном режиме. Корабль, вместо того чтобы сориентироваться по Солнцу и застабилизировать свой полет, продолжает медленно и беспорядочно вращаться.

Чтобы спустить корабль на Землю, необходимо затормозить его движение по орбите. Для этого требуется развернуть его двигательной установкой вперед по ходу движения так, чтобы выдаваемый импульс при включении двигателей был направлен точно против движения корабля. При ошибке в ориентации корабль может получить дополнительный импульс, который не только не затормозит его полет, но даже несколько ускорит, что приведет к переходу корабля на новую, более высокую орбиту, с которой спуск на Землю станет затруднительным или даже совсем невозможным. Такое уже случилось однажды, когда пассажирами корабля-спутника были две собачки…. Они так и не вернулись на Землю.

Система ориентации включается автоматически. Обычно это происходит в тот момент, когда корабль находится вне пределов радиовидимости наших пунктов управления. О том, что на «Восходе-2» эта система не сработала, мы не знали и спокойно ждали сообщений о подходе корабля к Земле. Однако инструкцией предусмотрен выход на контрольную связь даже тогда, когда корабль проходит плотные слои атмосферы и все знают, что связь с ним невозможна. И тут мы неожиданно услышали позывные «Восхода»: «Я — Алмаз! Я — Алмаз!»

На какое-то мгновение показалось, что произошла ошибка во времени, и мы получили сигнал еще до начала спуска корабля с орбиты. Но все тут же разъяснилось — командир сообщал о неполадках в системе ориентации и просил разрешения взять управление на себя: сориентировать корабль с помощью ручной системы управления.

Времени на раздумье было мало — каждую минуту корабль пролетал по орбите около пятисот километров — расстояние почти от Москвы до Ленинграда.

Юрий Алексеевич Гагарин, командир отряда космонавтов, доложил членам Государственной комиссии о том, что экипаж подготовлен отлично и справится с ручным управлением. Слово было за Главным конструктором. В Центре управления воцарилась мертвая тишина, и в этой тишине громко и спокойно прозвучали слова Королева: «Разрешаю перейти на ручное управление».

Павел Беляев вручную уверенно сориентировал корабль, в заданное время на очередном витке включил тормозную двигательную установку. Корабль сошел с орбиты и устремился к Земле. Далее спуск проходил в автоматическом режиме. Надежно сработали парашютная система и система мягкой посадки.

Четкие и точные действия командира и его второго пилота наглядно показали, что человек на борту космического корабля совсем не «пассивный наблюдатель» за «разумными» автоматами, как пытались утверждать некоторые специалисты, а главное действующее лицо!

Конечно, автоматы могут многое. Их вклад в космонавтику неоценим. Они есть и будут важным инструментом познания окружающего мира. Но в то же время познание мира — это творчество. Могут ли автоматы полностью заменить пилота-исследователя? Конечно, нет… Мы осваиваем вселенную не для машин, а для человека.

Это ни в коей мере не исключает наличия автоматических устройств на борту космического летательного аппарата. Не сомневаюсь, что с каждым годом таких автоматических устройств на борту корабля будет больше, они будут еще «умнее» и круг их применения расширится. И все-таки космическая техника не станет от этого менее «человеческой» и человек по-прежнему будет хозяином на борту корабля.

По-моему, сейчас уже нет нужды дискутировать на тему «Человек или автомат?». Жизнь ответила на этот вопрос: человек и автомат не конкуренты. Они дополняют друг друга и уже никогда не смогут обходиться один без другого.

Вот почему ученые думают теперь не о том, как автоматами заменить человека в космосе, а как разумнее сочетать работу автоматов с творческой деятельностью человека.

Подготовка к космическим полетам складывается из многих элементов. О некоторых из них я уже рассказал читателям. И теперь настало время рассказать о летной подготовке космонавтов.

Нас, летчиков, всегда тянуло в воздух. Потому-то мы и стали летчиками. Главная у летчика мечта — высота! — поется в известной песне. «Летать и летать!» — вот наш девиз. И естественно, когда мы шли в отряд космонавтов, то были уверены, что уж тут-то полетаем вдоволь и не просто так, а на самых современных машинах. Но поначалу все оказалось иначе.

Конечно, наши руководители прекрасно понимали, что дает летная подготовка пилоту космического корабля. Но на первых порах без нее можно было обойтись и ограничиться наличием у космонавтов тех навыков, которые были приобретены ими еще в летных частях. Поэтому мы летали меньше, чем нам хотелось.

Постепенно положение менялось. Перед пилотируемыми полетами ставились новые и все более сложные задачи. Сергей Павлович уже говорил нам о том, что впереди предстоит стыковка двух пилотируемых кораблей на орбите. А это означало, что мы должны быть готовы к проведению весьма сложных маневров в космосе — поиску объекта для стыковки, сближению с ним, причаливанию и самой стыковке. Для решения этих задач необходимо было не только поддерживать, но и развивать высокие летные качества космонавта.

В период подготовки к полетам на кораблях «Восток» космонавты летали на двухместном самолете УТИ-МиГ-15 вместе с инструктором. Понимая важность и необходимость летной подготовки космонавтов, я настойчиво добивался права летать самостоятельно, летать в любых условиях, днем и ночью, летать в качестве инструктора и продолжать осваивать новую технику. За плечами у меня было более двух с половиной тысяч часов налета на разных машинах, в том числе и на самых современных. Мне трудно было смириться с мыслью, что после всего этого мне не доверяют самостоятельных полетов.

Конечно, моя просьба нарушила установленный в отряде порядок, но командование все же пошло навстречу, и я получил разрешение от Николая Петровича Каманина летать самостоятельно. Мне быстро удалось восстановить технику пилотирования в любых условиях, а затем и получить разрешение на полеты в качестве инструктора с моими товарищами космонавтами, не имевшими специальной летной подготовки, — с нашими будущими бортинженерами.

Уже находясь в отряде, я вместе с группой своих товарищей освоил полеты и на новой для меня машине, истребителе МиГ-21. Убежден, что освоение новой летной техники — одно из важнейших элементов подготовки летчиков-космонавтов. Каждый космонавт в конечном счете является прежде всего испытателем. Каждый космический корабль даже одной и той же серии имеет свои отличительные особенности, свой характер.

Чем лучше будет подготовлен космонавт как испытатель, тем лучше он будет управлять этой новой техникой.

Характерные черты настоящего летчика-испытателя: умение быстро определить особенности новой машины, легко ориентироваться в непривычных системах ее управления и эксплуатации, быть все время готовым к любым неожиданностям. Они — эти качества — должны быть свойственны и испытателям космической техники.

Мне по душе слова, сказанные о летчиках-испытателях французским летчиком и писателем Антуаном де Сент-Экзюпери. «Для этих летчиков самолет не сумма параметров, а живой организм, который можно выслушать». И далее — «…вот они приземляются. Молча обходят машину. Ласково поглаживают фюзеляж, щупают крылья, они не производят расчетов, они думают. Потом повернутся к инженеру и просто скажут: «Ну что же, надо бы укоротить стабилизатор…»

И от летчика-космонавта конструкторы также ждут грамотной оценки работы всех систем корабля, всех его конструктивных достоинств и недостатков.

Для того чтобы лучше научиться оценивать особенности поведения новой машины, нужна практика полетов на различных типах летательных аппаратов. Это дисциплинирует, мобилизует летчика, повышает его ответственность к личной подготовке.

По нашей просьбе нам с Алексеем Леоновым дали возможность изучить новый для нас тип летающих машин — вертолет. И не только изучить, но и овладеть навыками управления им в полете.

Практические занятия с нами по вертолету Ми-4 вели летчики-испытатели Милютичев и Гарнаев.

Заслуженный летчик-испытатель СССР, Герой Советского Союза Юрий Александрович Гарнаев испытал в воздухе более сотни разных типов самолетов, мог летать практически на любых машинах — самолетах, вертолетах, планерах. Это он первым из летчиков в нашей стране испытывал турболет.

Под стать ему был Е. Ф. Милютичев.

И вот такие замечательные мастера своего дела помогали нам овладевать искусством управления вертолетом.

Должен сказать, что нигде и никогда нас не учили так, как учили эти два замечательных летчика-испытателя.

На теоретическую подготовку отвели всего два дня. Нам вручили инструкции, где описывались конструкции вертолета и его летные характеристики, и дали указание: прочитать, подумать и сдать зачет. Никаких лекций нам не читали, никаких семинаров с нами не проводили.

Это нас удивило.

Но Милютичев в ответ на наше недоумение спокойно отпарировал:

— Вы что — салаги? Опытные летчики, первый класс имеете, чему вас еще учить? Сами научитесь…

Позже мы поняли и оценили всю мудрость этого простого метода: максимум самостоятельности — только так можно добиться наивысшего успехе в подготовке летчика-испытателя!

Наших инструкторов никак нельзя было заподозрить в халатности или невнимании к нам, тем более в отсутствии интереса к нашим занятиям. Кто-либо из них постоянно был рядом, охотно и подробно отвечал на все наши вопросы. Только вопросы эти мы должны были задавать сами, никто нам ничего не подсказывал.

Когда мы сдали теорию, Милютичев подвел нас к вертолету и познакомил со всеми его агрегатами и системами, так сказать, в натуре, рассказал в общих чертах о технике пилотирования этого летательного аппарата, о правилах его эксплуатации, познакомил с аэродинамическими особенностями.

Первое знакомство с вертолетом в воздухе мы получили в полетах также с Милютичевым. А потом серию полетов провел Гарнаев.

В течение двух дней Милютичев вывозил нас на вертолете. Мы сидели рядом с ним и во все глаза смотрели, как он управляется с этой странной для нас, летчиков-истребителей, машиной. И не только управляется, а еще и успевает комментировать ее работу.

Милютичев спокойно и уверенно поднимал вертолет в воздух, заставлял его летать по горизонтали в любом направлении — то быстро, то медленно. Разворачивал машину, поднимал ее вверх, а потом быстро опускал вниз и зависал над местом посадки, над какой-нибудь маленькой поляночкой в лесу, где сверху, нам казалось, и повернуться-то негде…

Потом взял нас в оборот Гарнаев. Он продемонстрировал предельные возможности вертолета на малой высоте — действительно предельные, без всяких допусков.

— Дальше, — подчеркнул Юрий, — следует срыв. И машину уже ничем спасти нельзя. Но в пределах, которые я вам показал, действуйте спокойно — машина устойчива, надежна, послушна.

Затем Гарнаев и Милютичев каждому из нас дали возможность полетать по кругу, потренироваться в выполнении посадки на строго ограниченную площадку.

— Все понятно? — спросил Е. Ф. Милютичев, когда мы наконец вылезли из вертолета.

— Так точно, все, — дружно ответили мы с Алексеем.

— Если все, тогда в следующий раз начнете летать самостоятельно!

В основном нам действительно было понятно все, но вот чтобы так сразу — и в самостоятельный полет, это было не совсем обычным даже для нас, опытных летчиков.

— Шутит, наверное, — отреагировал на это Алексей,

Но Милютичев не шутил. На следующий день начинались наши самостоятельные полеты.

Поначалу Милютичев вместе с нами забрался в кабину вертолета, но только для того, чтобы отвести его подальше от аэродрома и найти в лесу «подходящую лужаечку». Потом посадил машину, вылез и сказал:

— Действуйте, ребята, спокойно. Главное — без спешки и суеты. Если что не так — поднимайте машину повыше, обдумайте все как следует и принимайте решение. Уверен, все будет хорошо. Ясно?!

И наши самостоятельные полеты начались.

В конце дня, безумно усталые, мы радовались как дети, что все кончилось благополучно: и сами целы, и машина цела, и наш учитель доволен.

— Теперь дело у вас пойдет!

Самостоятельные полеты по кругу продолжались еще два дня. Затем Милютичев предложил перейти к отработке действий вертолетчика в аварийных ситуациях, в частности, отработать посадку в условиях авторотации, то есть в момент отказа двигателя.

Ситуация, знакомая по нашей самолетной практике, — нам уже не раз приходилось отрабатывать посадку самолета с неработающим двигателем.

Однако и здесь далеко не все оказалось привычным для нас. На самолете остановка двигателя имитировалась переводом его на холостой ход. В случае ошибки летчик мог в любой момент воспользоваться двигателем. Увидит, что не дотягивает до взлетной полосы, и увеличит обороты, чтобы «подтянуть» машину. При грубом просчете и невозможности совершить нормальную посадку на полосу всегда можно уйти на второй круг и повторить заход.

На вертолете же инструктор выключал двигатель совсем, и посадку нужно было проводить точно так же, как в настоящей аварийной ситуации.

Первую посадку с выключенным двигателем мы проводили «под диктовку» Милютичева.

Есть только один шанс посадить машину без аварии — использовать в точно определенный момент избыток скорости вращения лопастей винта. Если этот избыток использовать раньше — высота будет потеряна, и у земли уже не сможешь сманеврировать так, как надо. Если хоть чуточку запоздаешь с маневром, погасить скорость перед посадкой не удастся, и тогда так стукнешь машину о землю, что и обломков не соберешь.

Точность, глазомер, спокойствие — вот чем должен с избытком обладать пилот вертолета в подобной ситуации.

Мы выполнили каждый по шесть обязательных посадок при выключенном двигателе на разной высоте и разной скорости полета. Причем инструктор, хотя и находился рядом, никаких попыток вмешиваться в наши действия не делал — сидел в сторонке и наблюдал. От инструктора это требует особого спокойствия и мужества, а обучаемому прививает ответственность и уверенность в собственных силах.

Конечно, читатель вправе спросить: а зачем нам надо было все это делать? Ведь мы не собирались становиться вертолетчиками.

Да, это так.

Но пока еще в космос летают не каждый день. При длительных перерывах между полетами, а эти перерывы порой длятся годами, острота реакции человека при встрече с нештатными ситуациями притупляется. Полеты на самолетах и вертолетах, прыжки с парашютом поддерживают эту остроту, заставляют командира и всех членов экипажа быть в постоянной готовности ко всяким неожиданностям, сложностям полета.

Теоретические, «кабинетные» знания не принесут большой пользы в аварийной ситуации. Кроме глубоких знаний конструкции и особенностей эксплуатации техники, нужны еще опыт и умение, хладнокровие и выдержка, нужна постоянная готовность к активному действию в любых обстоятельствах, готовность бороться и побеждать!

Могу смело утверждать, что время, которое мы с Алексеем отдали вертолету, не пропало для нас даром. Думаю, что полеты на винтокрылой машине, так же как и прыжки с парашютом, были одним из необходимейших этапов подготовки к космическим полетам.

С большим вниманием и интересом следили мы все это время за космическими стартами наших заокеанских коллег — американских астронавтов.

В Соединенных Штатах Америки очень болезненно реагировали на успехи советской космонавтики. Американцы никак не могли смириться с тем фактом, что наша страна, первая в мире страна социализма, вопреки прогнозам западной прессы в космосе оказалась впереди крупнейшей и богатейшей страны капиталистического мира. Она первой запустила искусственный спутник Земли, первой отправила ракеты к Луне, Венере и Марсу, наконец, первенствовала и в запуске пилотируемого космического корабля.

Вскоре после полета Гагарина тогдашний президент США Джон Кеннеди, выступая в конгрессе с программной речью о космических исследованиях США, заявил, что престиж Америки начиная с 1957 года (то есть с момента запуска первого в мире искусственного спутника Земли Советским Союзом) упал столь низко, что лишь полет на Луну может в какой-то мере реабилитировать США.

Советский Союз не считал и не считает разумной какую-либо «гонку» в космосе за рекордами и сногсшибательными достижениями. Космос — это будущее человечества, и освоение космического пространства должно вестись фундаментально, последовательно, по хорошо продуманному плану.

Советские ученые считали, что на первом этапе развития космонавтики Луну и планеты можно и нужно изучать с помощью автоматических космических аппаратов. Что они и делали, посылая автоматические космические станции на Луну, Венеру и Марс.

Американцы же главное внимание своей космической науки и техники переключили на достижение первенства в высадке человека на поверхность Луны. Огромные средства были вложены в осуществление этой грандиозной и эффектной программы.

Вскоре после полетов наших многоместных кораблей «Восход» и «Восход-2» американцы приступили к испытаниям своего двухместного корабля «Джемини». Но если испытании одноместных кораблей и у нас и в США преследовали примерно одну и ту же цель — проверку возможностей человека совершать длительные космические путешествия, то при испытаниях многоместных кораблей уже наметилось существенное расхождение наших программ. Мы на «Восходе» отрабатывали некоторые системы нового орбитального корабля и будущей орбитальной станции. Американцы же на «Джемини» отрабатывали технику и методику космического полета к Луне.

Астронавты осуществляли маневрирование кораблей на орбите, сближение и стыковку пилотируемого корабля с беспилотными мишенями, выполняли выход в открытое космическое пространство в скафандрах, в которых впоследствии должны были работать на Луне.

На «Джемини» летали все те астронавты, которым предстояло принять участие в лунных экспедициях, — Вирджил Гриссом, Джон Янг, Эдвард Уайт, Фрэнк Борман, Уолтер Ширра, Нил Армстронг, Эдвин Олдрин, Майкл Коллинз, Чарльз Конрад, Джеймс Ловелл и другие.

К началу 1967 года в США был готов к пилотируемым испытаниям первый образец нового космического корабля «Аполлон», на котором они собирались достигнуть Луны. Однако готовился он в спешке, и не все в корабле было достаточно хорошо продумано и предусмотрено. Во время наземных испытаний и тренировок экипажа на «Аполлоне» возник пожар. Причиной его послужила случайная искра, которой оказалось достаточно для того, чтобы в кислородной атмосфере корабля вспыхнуло пламя и распространилось с такой быстротой, что спасти экипаж не удалось. В огне погибли опытные астронавты, совершавшие полеты на кораблях «Меркурий» и «Джемини», — Вирджил Гриссом и Эдвард Уайт, а также новичок, готовившийся к своему первому старту в космос, Роджер Чаффи.

Эта катастрофа надолго задержала космические старты «Аполлона». Было проведено тщательное расследование и приняты меры по повышению надежности каждой из систем корабля. Особое внимание обращалось на пожаробезопасность всех материалов и создание эффективных средств спасения астронавтов в аварийной ситуации на стартовой площадке.

Первый успешный старт «Аполлона» с астронавтами на борту состоялся только в октябре 1968 года.