Трудные дороги космоса

Глава IV Первая стыковка

Георгий Береговой в окружении медиков еще отдыхал на космодроме Байконур, а мы уже перебрались из Центра управления полетом в Звездный городок, чтобы включиться в тренировки, к которым давно приступили наши товарищи по будущему полету.

Нас с Борисом планировали назначить командирами следующих двух «Союзов». Я должен был лететь на «Союзе-4», а Борис на «Союзе-5» вместе с Алексеем Елисеевым и Евгением Хруновым.

Приступили к тренировкам и наши дублеры. Моим дублером был назначен Анатолий Филипченко, дублером Бориса Волынова — Георгий Шонин. Алексея Елисеева дублировал Валерий Кубасов, а Евгения Хрунова — Виктор Горбатко.

Наш будущий полет подразделялся на несколько этапов. На первом я должен был работать один и поэтому вначале тренировался в одиночку. На втором наши корабли «Союз-4» и «Союз-5» должны были сблизиться и состыковаться, осуществлялся переход космонавтов из одного корабля в другой, выполнялась большая программа совместной работы двух экипажей — на этом этапе мы тренировались вчетвером. Потом корабли должны были разойтись и поочередно совершить посадку на Землю. Здесь опять экипажи тренировались раздельно, но уже в иных составах.

Примерно по такой же схеме работали и дублеры. Но… как быть, если вдруг в одном из экипажей кто-нибудь заболеет и не сможет выйти на старт? Что же, снимать оба экипажа и заменять их дублерами? Решили поступить по-иному — организовали еще и перекрестные тренировки. Я тренировался с дублерами экипажа Волынова — с Шоннным, Кубасовым и Горбатко, а экипаж Волынова с моим дублером — Анатолием Филипченко.

Таким образом, в случае моей болезни основной экипаж не «выбывал из игры», и, наоборот, болезнь одного из членов экипажа Волынова оставляла мне возможность принять участие в полете и работать с дублирующим экипажем.

В первые дни много времени уходило не столько на освоение каких-либо технических приемов, сколько на «притирку» друг к другу. Восемь человек — восемь разных характеров. И все мы народ крепкий, волевой. У каждого свое мнение, свои приемы работы, свои привычки.

Не скрою — были среди нас противоречия, споры, и довольно острые. И между отдельными членами экипажа, и между экипажами. Объединяло нас всех поначалу только страстное, неуемное желание освоить новую технику, совершить космический полет, проверить новые приемы пилотирования космических кораблей. Все отлично понимали, что спорить можно на Земле, а в космосе для споров места не будет. В космосе от нас потребуются действия четкие, согласованные, дружные. Значит, нужно было находить общий язык, учиться понимать друг друга, уважать мнение товарищей, не заводить споров ради спора, ради удовлетворения интересов собственной персоны.

Все мы знали друг друга достаточно хорошо. Однако одно дело — общее знакомство, привычное человеческое общение, а другое — общение, взаимодействие в составе экипажа космического корабля.

Должно было пройти какое-то время, чтобы мы научились понимать друг друга, сработались, подружились и каждый бы стал доверять своим товарищам по экипажу так же, как самому себе.

За многие годы летной службы у меня так складывались обстоятельства, что я, как правило, работал в одиночку.

Я прекрасно чувствовал себя, пока отрабатывал ту часть программы, в которой действовал самостоятельно. Но когда подошла очередь включиться в тренировки группой, дело несколько усложнилось. Мне все время казалось, что товарищи действуют не так четко, как надо. Хотелось сделать замечание то одному, то другому, поправить их, выполнить работу самому.

Так примерно ведет себя шофер собственной машины, когда едет на ней в качестве пассажира. Он мысленно крутит руль, давит на педали, сидит в напряжении и все время порывается сделать замечание товарищу, сидящему за рулем.

Это, естественно, не нравилось ни Елисееву, ни Хрунову, ни тем более Волынову, которые были подготовлены ничуть не хуже меня. Они обижались, пытались возражать, я горячился и еще больше обострял обстановку. Мы уходили с тренировок раздосадованными, недовольными друг другом.

Но если есть желание сработаться, «притереться» друг к другу, любой конфликт можно разрешить мирными средствами. И в такой ситуации каждая стычка приносила нам не одни огорчения, но и немалый полезный опыт общения. Все чаще и чаще мы приходили к общему мнению, что любая ошибка, допущенная кем-либо во время тренировки, должна считаться общей ошибкой всего экипажа и держать ответ за нее должен весь наш маленький коллектив.

А сделав этот первый очень важный шаг к сближению, мы не могли не сделать и второго — договориться о том, чтобы все сложные операции проводить не в одиночку, а только под общим контролем, с подстраховкой друг друга. Выглядело это примерно так: предстоит проделать какую-то сложную операцию — все внимание экипажа сосредоточивается на том, кто за эту операцию отвечает. Он проделывает подготовительную работу, имитирует предстоящие действия и взглядом спрашивает у товарищей одобрения. Если все в порядке и одобрение получено, можно действовать смело, уверенно, ошибка исключена. А если и будет допущена, значит, чего-то недопонимает весь экипаж. Начинается совместный разбор, выяснение обстоятельств, консультации у методистов. И как только вопрос проясняется, операцию повторяем еще раз и два, а если нужно — и три-четыре раза.

Качество наших тренировок сразу заметно улучшилось, и методисты, переживавшие поначалу, что мы работаем медленно и не все у нас ладится, теперь только удивлялись, как быстро и слаженно мы отрабатывали этап за этапом.

Мы же все больше и больше обретали уверенность в конечном успехе нашего эксперимента в космосе, а главное, начали чувствовать какое-то влечение друг к другу, нам хотелось работать вместе еще и еще, мы считали часы, когда приходилось быть нам поврозь.

Мне очень нравились мои товарищи по экипажу. Сильные, мужественные люди, чем-то похожие друг на друга и в то же время такие разные! О Борисе Волынове я уже рассказывал читателям.

Алексей Елисеев — талантливый инженер, хороший, знающий специалист. Поначалу он показался мне нелюдимым, угрюмым, но уже после первых совместных тренировок я понял, что ошибся, — Алексей умел быть и общительным и веселым, он хорошо чувствовал и понимал юмор. Порой он бывал резок с товарищами, но быстро отходил и тогда становился даже излишне стеснительным, тихим, скромным.

Как бортинженер он был незаменим — прекрасно знал конструкцию корабля, охотно делился своими знаниями с нами, всегда мог ответить на любой технический вопрос, да и не только технический, — с ним можно было говорить о чем угодно. Увлекался он литературой, музыкой, театром. Алексей хороший спортсмен — один из немногих среди нас имел значок мастера спорта СССР и даже входил одно время в состав сборной команды СССР по фехтованию.

Евгений Хрунов — летчик, один из ветеранов отряда космонавтов. Он так увлекся своей новой профессией, что буквально не вылезал из тренажера и готов был тренироваться без конца. По характеру он человек настойчивый и удивительно упрямый. Во всем хотел разобраться только сам, до всего дойти своим умом и во что бы то ни стало добивался поставленных перед собой целей. Если он в чем-либо был твердо убежден, разубедить его было делом почти невозможным. Но, будучи человеком принципиальным, он умел признавать свои ошибки. Правда, ошибок-то он почти не совершал. Перед тем как что-то сделать, сказать, всегда все тщательно продумывал, взвешивал.

Наиболее сложными и ответственными операциями в программе нашего полета были, несомненно, стыковка двух кораблей и переход космонавтов через открытый космос из корабля в корабль.

На отработку этих операций отводилась большая часть нашего времени.

Сближение, причаливание и стыковку двух кораблей мы отрабатывали на специальном комплексном тренажере «Волга». Поскольку макеты кораблей «Союз-4» и «Союз-5» были установлены на стационарной основе и сами не могли сближаться друг с другом, а тем более состыковываться, конструкторы разработали специальное устройство, которое имитировало все эволюции корабля на орбите и передавало их изображение на экраны перископов наших тренажеров. Имитационное устройство состояло из двух миниатюрных макетиков кораблей, специальных дорожек, по которым эти макетики могли передвигаться в самых разных направлениях, и системы телекамер, передающих нам детальную картину перемещения этих макетиков. Через электронно-вычислительную машину имитационное устройство связывалось с нашими кораблями-тренажерами. Любая команда, которая подавалась движением ручек управления одного из кораблей-тренажеров, принималась ЭВМ, перерабатывалась ею и в преобразованном виде поступала на имитационное устройство.

Повинуясь команде командира корабля, макетики приходили в движение и перемещались по своим дорожкам почти так, как перемещались бы относительно друг друга в космосе настоящие корабли.

В условиях невесомости и отсутствия близких ориентиров космонавт почти не ощущает движения своего корабля. Повернув, скажем, свой корабль вправо относительно встречного корабля, он не почувствует этопппповорота, а только увидит, как сдвигается в противоположную сторону встречный корабль.

К этому поначалу трудно было привыкнуть…

Чтобы состыковаться, у наших кораблей были специальные устройства — стыковочные агрегаты. У корабля Бориса Вольтова стыковочный агрегат имел общий вид большой воронки, а у моего — длинного стержня. Корабль Бориса Вольтова должен был выполнять роль мишени, мой — летящей в мишень стрелы. Задача Вольтова заключалась в том, чтобы удержать свой корабль в стабильном положении, а моя — подвести «Союз-4» к «Союзу-5» и постараться совместить продольные оси двух кораблей. Затем, регулируя относительную скорость сближения, штырем, как можно точнее и без всяких относительных боковых перемещений попасть в раструб стыковочного узла корабля Бориса Волынова.

Командир активного корабля должен быть очень внимательным. Если касание произойдет слишком мягко, на едва заметной скорости, то не сработают замки и весь механизм сцепления, и стыковка кораблей не состоится. А если скорость сближения будет велика, то можно и штырь погнуть, и встречный корабль протаранить…

Сначала сближение и стыковка кораблей с помощью ручного управления казались делом невероятно сложным, уму непостижимым. Но, проделав все манипуляции на тренажере не одну сотню раз, обретаешь сноровку, глазомер, особое внутреннее чутье и затем уже проводишь все операции автоматически — «по-самолетному», когда не думаешь о характере перемещения ручек управления, а только о конечном результате.

Сначала мы отрабатывали стыковку в оптимальном варианте, когда автоматика, осуществив поиск, сближала наши корабли до расстояния 150 метров, приводила их друг к другу с минимальными относительными скоростями перемещения. Постепенно тренировки усложнялись. К моменту перехода на ручное управление устанавливались более высокие скорости сближения, более значительные перемещения кораблей в разных плоскостях. Беря управление на себя, необходимо было мгновенно оценить эти перемещения, последовательно или одновременно погасить их и продолжать сближение, выдерживая определенный график как по скорости, так и по расстоянию. Малейшая ошибка в оценке направления и скорости взаимного перемещения кораблей приводила к лишним отклонениям ручек управления, перерегулированию движения и соответственно к большему расходу топлива.

Оценка точности работы космонавта давалась по времени, затраченному на выполнение операции сближения и стыковки, и расходу топлива.

Когда сближение и причаливание кораблей в наиболее трудных условиях мы стали выполнять довольно устойчиво, методисты приступили к отработке этих операций при отказе различных приборов.

Основным прибором для нас был указатель дальности и скорости сближения кораблей. Когда он «отказывал», мы учились определять с высокой точностью на глаз эти параметры и добивались, чтобы при этом ни время, ни расход топлива не отличались от нормы.

Следующим этапом были тренировки при всевозможных отказах связи, разных условиях сближения — в темноте или против Солнца, когда оно слепило глаза, и т. д.

Короче говоря, за время подготовки к своему полету мы провели на Земле восемьсот стыковок. И только после этого получили «добро» на стыковку в космосе!

Возможность выполнения стыковки с помощью ручного управления вызывала тогда много сомнений. Многие специалисты считали, что человеку трудно будет справиться с быстро меняющейся обстановкой полета и отследить одновременно так много отклонений в самых разных направлениях.

Получив хорошую подготовку на тренажере, я был твердо убежден в успешном выполнении в космосе всех этих операций вручную. Мои товарищи были такого же мнения.

Разговоры и споры на эту тему велись тогда почти до старта корабля. И только когда все убедились, что наша четверка работает надежно, руководители испытаний приняли решение о выполнении стыковки вручную. Я считал это решение вполне логичным, ибо сначала нужно было убедиться в возможности управлять процессом стыковки вручную, чтобы в дальнейшем успешно отрабатывать технику автоматической стыковки под надежным контролем экипажа…

Не менее сложными оказались тренировки по отработке перехода двух космонавтов из одного корабля в другой через открытый космос.

Схема перехода в принципе не так уж сложна. Но для того чтобы четко выполнить ее в космосе, Елисееву и Хрунову нужно было провести десятки и сотни тренировок на Земле.

Сначала всю операцию ребята проделывали на тренажере в обычных земных условиях. Потом тренажер перенесли в огромную барокамеру, где весь маневр перехода отрабатывался в условиях высокого разрежения воздуха, почти в вакууме. Такие тренировки прививали чувство напряженной ответственности за все действия в открытом космосе. Ведь хочешь этого или нет, но, тренируясь в обычных, «земных» условиях, постепенно привыкаешь к безнаказанности за отдельные оплошности и чувство опасности притупляется.

В космосе действует еще один немаловажный фактор — невесомость. Надо было провести тренировки и в условиях невесомости — на «летающих лабораториях».

Но невесомость в них может быть получена на короткое время — не более чем на 20–30 секунд. А ведь переход из корабля в корабль, по нашим расчетам, должен был занять не менее полутора часов. Вот и пришлось весь процесс перехода разбить на микроучастки и отрабатывать всю операцию маленькими порциями.

Сколько же раз должен был летчик «летающей лаборатории» набирать высоту, а потом бросать свою машину в пикирование, для того чтобы прошла в полном объеме только одна тренировка перехода!

Когда все программные тренировки и занятия были завершены, мы, как это принято при подготовке к космическим полетам, сдали экзамен. Экзаменом послужила комплексная тренировка — генеральная репетиция всего полета…

По установившейся традиции Новый год мы встречали в Звездном коллективно, всем отрядом космонавтов. Как было заведено, подготовку к празднику взял на себя Алексей Архипович Леонов. Он составил группы из космонавтов и их жен для оформления елки, украшения помещения, организации художественной самодеятельности, музыкального обеспечения праздника и сервировки праздничного стола.

Сам он, как признанный художник, разрисовал окна, двери и стены столовой веселыми рисунками и дружескими шаржами, и космонавты, и не только космонавты, на этих рисунках узнавали себя.

Он же оформил очередной номер нашей юмористической газеты «Нептун».

Роль Деда Мороза на праздниках выполняли обычно по очереди два Георгия — Шонин и Добровольский. Они готовили для каждого из нас сюрприз и щедро раздавали подарки и взрослым, и нашим детям.

Я до сих пор храню новогоднее пожелание, которое вручил мне в канун нового, 1969 года Жора Добровольский. Он обещал, что новый год принесет мне долгожданный полет в космос и успешную стыковку на орбите. И пожелание его сбылось…

Праздник встречи 1969 года прошел весело. Блеснула своими талантами наша художественная самодеятельность. Любители-кинематографисты показали фильм, снятый скрытой камерой под руководством вездесущего Леонова. Фильм запечатлел наши старания при подготовке к празднику. На титрах значились фамилии создателей фильма и фирмы «Леонов-фильм».

А 2 января мы были уже в Байконуре. Казахстан встретил нас крепким морозом: минус 35 градусов. Днем резкий, порывистый ветер обжигал лицо и обсыпал нас колючими снежинками, по крепости похожими больше на стальные опилки. К вечеру ветер стихал, и мы с удовольствием выходили на мороз под полог черного-черного неба, сплошь усыпанного блестками звезд.

Десятого состоялось заседание Государственной комиссии, на котором был назначен день старта и окончательный состав экипажей.

Старт «Союза-4» намечался на понедельник 13 января, на тринадцать часов по местному времени. И порядковый номер мой был тринадцатый. Все это явилось предметом бесконечных шуток и розыгрышей. Товарищи советовали мне сменить номер, как это делают английские и итальянские футболисты: «С чертовой дюжиной далеко не улетишь!»

Я же уверял всех, что «тринадцать» — мое любимое число и приносит мне счастье. А в общем, в приметы я не верю. Тринадцать так тринадцать, для меня все равно.

Больше всего мы боялись тогда простуды. Старательно закрывали форточки в гостинице, чтобы не было сквозняков. Обходили стороной всех кашляющих и чихающих. Медики, отвечающие за наше здоровье, делали все, чтобы оградить нас от ненужных контактов. Но полностью изолироваться невозможно. В монтажно-испытательном корпусе (МИКе) мы обживали свои корабли и там общались с конструкторами, инженерами, техниками, рабочими. В гостинице много работали над бортжурналами, и нам нужна была помощь методистов. Да и журналисты нас не оставляли без внимания.

И вот наступила последняя ночь перед стартом. Экипажи, основные и дублирующие, собрались в нашем номере. Говорили о предстоящем полете. На столе появились бутылки… с боржоми и коробка «Птичьего молока», которую Муза, зная мою любовь к сладкому, положила в чемодан «на дорожку».

Мы чокнулись, и друзья пожелали мне счастливого пути.

Врачи прервали нашу беседу — пора спать!

Мы остались вдвоем с Борисом Волыновым.

— Завидую, — сказал Борис, — завтра ты уже будешь там, а мне еще сутки ждать. Целые сутки!

Я постарался успокоить Бориса — все будет хорошо, и через 48 часов мы с ним встретимся на орбите.

Борис понимал, что перед стартом мне нужно хорошо отдохнуть, выключил свет и лег на кровать, всем видом показывая, что ужасно хочет спать. Не знаю, заснул ли он тогда. А я заснул. Даже без помощи таблеток, что заботливо оставил врач на тумбочке возле моей кровати.

Утром нас разбудил будильник.

Мы с Борисом быстро оделись, и он проводил меня к медикам. Там уже был мой дублер Анатолий Филипченко. Началось предстартовое обследование.

Я старался держаться спокойно и в глубине души боялся только одного, как бы многочисленные датчики, которыми меня обвесили, не выдали какой-нибудь спорный сигнал. У медиков уже времени для разбора не будет, и «поезд уйдет с другим пассажиром».

Но все оказалось в порядке. Никаких сомнений у медиков мое состояние не вызвало.

Обряд одевания в космические доспехи очень прост. Мы летели в обычных летных комбинезонах без скафандров. Скафандры для выхода в открытый космос лежали упакованными в орбитальном отсеке корабля «Союз-5». Сильный мороз на дворе потребовал «утепления» — я накинул теплую летную куртку, а на ноги натянул меховые унты.

Автобус быстро доставил нас к стартовой площадке. Волнение помимо моей воли охватывало меня все больше и больше.

Получаю разрешение занять место в космическом корабле. Последние объятия друзей — и я иду к лифту. Поднимаюсь по лесенке, оборачиваюсь. Еще раз взмахом руки прощаюсь с провожающими. Лифт быстро поднимает меня на вершину ракеты.

Перед входом в корабль сбрасываю меховую куртку и унты. С досадой замечаю, что несколько волосков осталось на брюках. Пытаюсь стряхнуть их — не получается. «И зачем только надевал эти унты. Холода не чувствую, даже жарко, а эти волоски в невесомости будут летать по кабине!»

Но задерживаться некогда. Уже объявлена двухчасовая готовность. Захожу в орбитальный отсек и забываю про эти злосчастные волоски. Теперь нужно проверить, все ли на месте, все ли в порядке…

Сопровождающие меня товарищи помогают забраться в спускаемый аппарат и занять место в кресле космонавта.

Объявляется полуторачасовая готовность…

Проверяю основные системы корабля. Включаю каналы связи. Слышу голос Анатолия Филппченко. Он контролирует мою работу.

Объявляется часовая готовность… Все идет по плану, я строго придерживаюсь порядка, зафиксированного в бортжурнале…

Объявляется получасовая готовность…

Продолжаю проверять системы, переговариваюсь изредка с Анатолием. Проверка закончена, в резерве остается еще несколько минут.

— Дать тебе музыку на борт? — спрашивает Анатолий.

— Не надо, — отказываюсь я. Хочется просто помолчать, подумать.

Тишина. Мне все происходящее сейчас кажется сном. Или нет, не сном. Обычной тренировкой: такое бывало уже много и много раз. Скоро тренировка кончится, я выйду из кабины тренажера, получу замечания и задание на следующий день…

…Но нет, это не тренировка. Я в настоящем космическом корабле. Он живет, подрагивают стены, что-то шумит внутри его, постукивает, шипит — такое не бывает в тренажере…

Объявляется пятнадцатиминутная готовность…

В голове звучит знакомая мелодия:

— «Амур», я — «Заря», — врывается в песню чей-то голос. — Слушай меня внимательно и спокойно. Старт отменяется, переносится на завтра. Сейчас к тебе поднимутся инженеры и помогут выйти из корабля. Пока затянись ремнями потуже. Все будет в порядке. Не волнуйся, полетишь завтра…

Это сообщение мгновенно погасило мое лирическое настроение. Я как будто вернулся с небес на землю. Шесть лет я готовился к старту. Мечтал, работал, тренировался, и все, оказывается, напрасно…

«Почему напрасно? — перебиваю я сам себя. — Сказано — полетишь завтра. Значит, полечу, и ничего страшного нет, небольшая задержка, и все…

Все… А может быть, вообще все… Конец… И космоса мне не видать…»

Мысли мои путались. И все же я взял себя в руки: «Держись! Нельзя раскисать».

Сколько так прошло времени — не могу сказать.

Наконец за бортом послышался какой-то стук, скрежет, я почувствовал, как открыли люк орбитального отсека, потом спускаемого аппарата.

Мне показалось, что пришедшие ко мне специалисты расстроены больше меня самого, как будто это по их вине задержался мой старт.

— Не беспокойся, ничего страшного не произошло, — сказал тот, кто первым оказался рядом со мной, — засомневались в показаниях одного приборчика. Сейчас его еще раз проверят, если нужно — заменят. Ну а завтра в это же время полетишь… Обязательно полетишь…

— Все правильно, так и должно быть, — отшутился я, — кто же улетает в космос в понедельник, это трудный день…

Все рассмеялись, и обстановка разрядилась. Специалисты вздохнули с облегчением.

Вероятность задержки старта и переноса его на последующие дни предусматривается заранее и учитывается при подготовке исходных данных. Так поступаем и мы и американцы. Обычно намечается сразу несколько «стартовых окон» — то есть отрезков времени, в которые наиболее целесообразен старт, для того чтобы экипаж корабля мог выполнить программу в оптимальных условиях…

Итак, значит, завтра…

Ужасно медленно лифт спускает меня на землю. Раскрывается дверца, и меня встречают председатель Государственной комиссии и руководители полета. Мне показалось, что расстроены они гораздо больше моего. И я, стараясь рассеять напряжение, шутливо докладываю:

— Побил рекорд точности. Приземлился там, откуда хотел взлететь.

Шутку приняли. Руководители, выслушав мой официальный доклад, заверили, что завтра старт состоится обязательно и все пойдет по плану.

В гостинице меня встретили расстроенные друзья.

Понимая их настроение, мне хотелось успокоить их всех, убедить в том, что ничего непоправимого не произошло и не стоит огорчаться. Старт состоится завтра, и состоится непременно.

К нам в комнату под разными предлогами заходили медики. Только много позже я сообразил — проверяли, как я переношу отмену старта, не сказалось ли это на моей психике. Но все было в порядке. Наверное, потому, что мне приходилось больше играть роль успокаивающего. Если бы я все время сам думал о своем состоянии, наверное, назавтра в космос отправился бы мой дублер.

И вторую ночь перед стартом я проспал спокойно, без сновидений. Утром 14 января все повторилось сначала. Но теперь все процедуры и церемонии были мне уже знакомы на практике, и я чувствовал себя еще более уверенно.

На этот раз старательно почистил полетный костюм и вместо унтов надел ботинки.

Точно в установленное время занял место в кабине спускаемого аппарата. Проверил укладку оборудования, работу всех систем корабля.

Когда объявили пятнадцатиминутную готовность, сердце мое учащенно забилось — наступил критический момент, как и накануне: полечу или опять отменят старт?

На связи руководитель полетом.

— Как настроение, «Амур»?

— Нормально, — отвечаю, а сам думаю: что же он еще мне скажет?

По разговор продолжается спокойно:

— У нас все в порядке. Все нормально. Желаю счастливого пути и мягкой посадки!

Благодарю за пожелание, обещая оправдать доверие и выполнить задание как можно лучше…

Объявляется пятиминутная готовность.

Начинаю успокаиваться.

Ключ на старт!

Ведется последний отсчет секунд.

10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1… Зажигание!

Слышу все нарастающий рев двигателей, ракета дрожит мелкой дрожью, рвется в космос. Наконец почувствовал, как она стронулась с места и начала подъем.

Наступило то самое мгновение, которого я ждал так долго.

«Поезд тронулся, — подумал я. — Поехали!»

Наверное, старт у всех вызывает одинаковые мысли, одинаковые эмоции.

Поначалу мне показалось, что ракета поднимается медленно. Перегрузок совсем не чувствовалось, и все происходящее напоминало очередные тренировки на комплексном тренажере в Звездном городке. Однако явственно ощущаю нечто непривычное для обычных тренировок — моя ракета дрожит, как нетерпеливый норовистый конь. Она, покачиваясь из стороны в сторону, рывками стремительно рвется вверх. Слышу натужный грохот работающих в полную мощь двигателей. Чувствую, ощущаю: ракета живет, она несет мой корабль к небесам… Мой космический полет начался!

Скорость движения нарастает. И вот уже перегрузки заметно вдавливают меня в кресло. Докладываю на Землю о показаниях приборов, о работе систем корабля, о своем самочувствии, об ощущениях. Все в норме, все в порядке, все знакомо по тренировкам в Звездном, все идет так, как было предусмотрено программой…

Слышу, как выключились отработавшие свое двигатели первой ступени. Как отделились они от ракеты-носителя. Двигатели второй ступени продолжают работу, и облегченная ракета набирает скорость.

Прошло еще какое-то время. Сбрасывается головной обтекатель, и в иллюминаторы, в спускаемый аппарат корабля врывается поток солнечного света. Очень хочется посмотреть «в окно» — что делается там, за бортом? Но для этого у меня нет ни времени, ни возможностей — я крепко привязан к своему креслу, а между ним и иллюминаторами справа и слева расположились еще по одному креслу. Пока они пустуют, их привязные ремни подтянуты, чтобы не мешали мне во время работы. Кресла ждут гостей, вернее, своих хозяев…

Земля передает — полет проходит точно в соответствии с программой. Никаких отклонений нет. Все в норме, все в порядке.

Вдруг будто что-то оборвалось. В корабле неожиданно как-то сразу наступила полная тишина. Не слышно шума работающих двигателей. Исчезли перегрузки. Полное впечатление, что корабль остановился… Я знаю, это отработали двигатели второй ступени. Сейчас начнется последний этап выведения корабля на орбиту — разгон его до первой космической скорости — почти восемь километров в секунду.

Умом я это понимаю, но все мои органы чувств сигналят в этот момент об остановке! Глаза даже в открытых иллюминаторах не могут обнаружить никакого движения, уши не слышат привычного уже шума работающих двигателей, мышцы не ощущают ни тряски, ни каких-либо других признаков движения. Полная тишина и неподвижность. Мне показалось, что пауза затянулась и корабль все «стоит» и «стоит» на месте.

Начинаю беспокоиться… и тут же четко улавливаю гул заработавших двигателей. С облегчением вздыхаю. На душе стало легко и радостно. Перегрузки вновь быстро нарастают. Картина складывалась очень похожей на ту, которую не раз приходилось испытывать на центрифуге. Те же провалы и медленное нарастание перегрузок, те же величины их при работе разных ступеней ракеты. Я с благодарностью вспомнил всех тех, кто так тщательно продумал методику тренировок. Пока мне все понятно, все знакомо, все уже пережито на Земле…

…Сейчас должны закончить свою работу двигатели третьей ступени. Включатся бортовые часы, «Глобус» начнет отсчет витков, загорятся транспаранты… Прошло всего девять минут, а мне кажется, что я нахожусь в полете уже не первые сутки. И все лечу и лечу… Так можно и до Луны долететь… И до Марса… А то и до ближайшей звезды… Почему же не загораются транспаранты?..

Наконец они ярко вспыхивают. Значит, все в порядке и корабль вышел на орбиту. Снова воцаряется тишина. Сердце мое вдруг срывается с места и куда-то летит из груди. Мне становится ужасно легко, кажется, что я всплываю со своего кресла и устремляюсь к потолку. Невольно хватаюсь руками за поручни… Это наступила невесомость. Не-ве-со-мость!

Я не могу сказать, что ощущения были для меня совершенно новыми и неожиданными. Я хорошо представлял себе невесомость по лекциям, из книг, по рассказам друзей, побывавших в космосе. Наконец, я не раз испытывал эту самую невесомость в нашей «летающей лаборатории».

Но невесомость «лабораторная» и настоящая, «космическая», — это, как говорят в Одессе, «две большие разницы».

Вот когда я позавидовал журналистам, их умению найти нужные и точные слова, образные сравнения, чтобы передать читателю точную картину увиденного и пережитого…

Сердце мое билось учащенно. Чувствовалась какая-то необыкновенная легкость не только в теле, но и… мыслях. Хотелось прыгать, петь, смеяться…

Однако заниматься самоанализом, а тем более пением некогда. Автоматика выдавала одну за другой команды на раскрытие панелей солнечных батарей, антенн радиосвязи, включение двигателей для стабилизации корабля, приведение всех систем в рабочее состояние.

Моя задача — очень тщательно и скрупулезно, по секундомеру контролировать прохождение этих команд и при необходимости быть готовым вмешаться, повторить с пульта пилота выдачу нужной, но пропущенной автоматикой команды, чтобы не нарушить гармонию работы всех систем. Я напряженно работал и ждал: вот сейчас произойдет что-то такое необычное, неожиданное, появится какая-нибудь вводная, как это обычно бывало при работе на комплексном тренажере. Трудно было поверить, что в реальном полете все может идти так гладко и спокойно.

Я поспешил доложить «Заре», что все системы корабля работают нормально.

Земля поздравила меня с выходом на орбиту, пожелала успешного продолжения космического полета.

Едва закончились наши переговоры, как корабль вышел из зоны радиовидимости пунктов связи и я был предоставлен самому себе.

Стал осторожно освобождаться от привязных ремней. Слегка оттолкнулся от кресла и… поплыл… Постарался подтянуться поближе к иллюминатору.

И тут наконец впервые увидел родную Землю из космоса. Она была почти сплошь покрыта облаками. Слегка размытой казалась линия горизонта. Над ней протянулась яркая голубоватая полоса. Оранжево-красное Солнце заходило за край Земли. Красноватыми струями, похожими на расплавленный металл, ослепительные полосы расходились от него в разные стороны. Картина была яркой, необыкновенно сочной, никогда раньше мною не виданной.

Подобрался еще ближе к иллюминатору и внезапно увидел рядом какое-то постороннее большое тело. НЛО? Неопознанный летающий объект? Но это была всего-навсего третья ступень ракеты, только что отделившаяся от корабля. Она летела совсем близко и медленно кувыркалась. Видны были болтающиеся провода, какие- то шнуры, темные сопла двигателей.

В лучах заходящего Солнца ракета выглядела весьма эффектно, и я пожалел, что нет под рукой кино- или фотоаппарата, чтобы запечатлеть эту сказочную картину на пленке.

Вдруг как-то сразу наступила полная темнота. Это корабль вошел в полосу тени Земли. В иллюминаторах передо мной «раскрылась бездна, звезд полна». Звезды в космосе были более яркими, колючими. Они не мигали, а светились ровным холодным светом.

Попытался разобраться в этом звездном крошеве и, к удивлению своему, скоро начал узнавать знакомые созвездия и отдельные звезды. Первым нашел Орион, неподалеку от него — Близнецов с Кастором и Поллуксом, дальше созвездие Тельца. В созвездии Большого Пса блестел Сириус — самая яркая звезда северного полушария Земли.

Но долго любоваться звездами не позволяла программа. За время прохождения кораблем полосы земной тени мне надлежало подготовиться к проведению первых динамических операций на орбите. А сразу после выхода на освещенную Солнцем сторону Земли я должен был включить систему ручного управления, сориентировать корабль на Солнце и перевести его в режим «закрутки» — то есть заставить вращаться волчком вокруг вертикальной оси.

Проигрывая в голове всю предстоящую операцию, я ждал, когда из-за Земли снова выглянет Солнце. Из полосы тени корабль вышел уже в южном полушарии. Прямой связи с нашими пунктами еще не было. Не скрою — я волновался в этот момент: как-то поведет себя в космосе настоящий корабль, будет ли он так же послушен моей воле, как был послушен комплексный тренажер на Земле?

Взялся за ручку управления. По теневому индикатору определил положение Солнца. Еще и еще раз прикинул в уме все, что должен сделать, чтобы развернуть корабль по кратчайшему направлению и при этом израсходовать минимум топлива. Слегка тронул правую ручку — корабль чутко среагировал на это движение. Еще несколько манипуляций ручками окончательно убедили в том, что корабль слушается меня еще лучше, чем тренажер. Система ручного управления космическим кораблем работала превосходно. Спасибо, большое спасибо ее создателям!

Теперь все остальное было делом техники. Маневр ориентации и «закрутки» на Солнце был отлично отработан мною на тренажере за сотни раз повторений и выполнялся почти автоматически.

В конце первого витка доложил Земле об успешном проведении этой операции. В ответ Земля передала мне уточненные данные параметров орбиты. Высота в апогее — 225 километров, в перигее — 173 километра, наклонение орбиты — 51 градус 40 минут, период обращения — 88,35 минуты.

После выхода на орбиту полет космического корабля происходит в одной, строго определенной плоскости, положение которой в пространстве остается почти неизменным. Плоскость вращения космического корабля вокруг Земли располагается под определенным углом к плоскости земного экватора. В данном случае угол наклонения орбиты составил 51 градус 40 минут. Если бы Земля была неподвижной, то всякий раз мой космический корабль пролетал бы над одними и теми же ее пунктами. Но Земля вращается, за сутки она делает один полный оборот (360 градусов), а за 88 минут, которые необходимы моему кораблю для одного оборота, земной шар поворачивается более чем на двадцать градусов к востоку. Таким образом, заканчивая первый виток, я оказался уже не над Байконуром, а над районом Черного моря.

Теперь связь с Центром управления полетом, который находился в Крыму, под Евпаторией, шла по кратчайшему расстоянию. Из Центра мне сообщили необходимые данные для работы на следующем витке. Получив подтверждение о герметичности орбитального отсека после выведения корабля на орбиту, мне дали разрешение на переход из спускаемого аппарата в орбитальный отсек.

Я открыл специальный клапан, выровнял давление в обоих отсеках, поворотом штурвала освободил замки и открыл крышку переходного люка. Нырнув в открывшийся лаз, медленно «поплыл» в орбитальный отсек.

После нескольких часов пребывания в довольно тесном спускаемом аппарате орбитальный отсек показался мне удивительно просторным. Я с удовольствием «плавал» по нему в разных направлениях, «ходил» ногами по потолку, легко, без напряжения закручивал бесконечные сальто-мортале. Это так мне понравилось, что, забыв обо всем на свете, один за другим я проделал без остановки почти два десятка переворотов! Они дались мне без всякого труда, и я уже было собирался повторить такую же серию, как вдруг изнутри будто что-то толкнуло: «Тебя ведь не кувыркаться в космос послали! Работать надо!» Взглянул на часы и ахнул. Время уже не растягивалось, а, наоборот, как бы сжималось. По программе я должен был давно начать приборку орбитального отсека.

«Хорошо, что связи с Землей нет и никто не заметил моей оплошности…» — подумал я. А надо сказать, что на все дни полета была составлена жесткая программа и по минутам расписаны все мои дела в космосе. На подобные «вольности» времени не отводилось…

Программа строилась примерно так. Из 88 минут, за которые мой корабль облетал вокруг Земли, примерно 15–20 минут приходилось на пролет корабля в зонах радиовидимости наших НИПов — наземно-измерительных пунктов и пунктов связи. Это было время самой интенсивной работы. Нужно было успеть передать на Землю максимум информации, провести телерепортаж, который пойдет на массового телезрителя (раз в сутки), принять с Земли многочисленные задания, указания, советы, рекомендации, просьбы и другую информацию от специалистов и руководителей полета. Кроме того, только в это время были возможны эксперименты по фотографированию отдельных участков территории Советского Союза. После выхода из зоны радиовидимости несколько минут отводилось на осмысление полученной информации и составление плана предстоящих работ. Затем я начинал готовить аппаратуру для многочисленных медицинских экспериментов. Они заключались в замере различных «параметров» моего организма — частоты пульса, дыхания, верхнего и нижнего уровня кровяного давления в спокойном состоянии и в период напряженной физической работы — например, откачки конденсата с помощью ручного насоса или выполнения физических упражнений с эспандером, приседаний с резиновыми тягами и т. д.

Затем, когда корабль входил в полосу земной тени, начинались различные навигационные эксперименты, фотографирование сумеречного горизонта Земли, наблюдения за звездами. При подходе к зоне связи нужно было снова готовить информацию для передачи на Землю, чтобы не тратить времени на обдумывание различных формулировок, а также делать соответствующие записи в бортжурнал.

На отдельных витках планировалось проведение динамических операций — коррекция орбиты, сближение и стыковка кораблей; тогда все другие эксперименты на этих витках не проводились. «Глухие» витки, когда с наземными пунктами связи контакта не было, отводились на отдых и сон. Время на обеды, завтраки и ужины также выделялось в период отсутствия прямой радиосвязи.

Все было расписано и рассчитано по минутам еще на Земле. Но космос вносил свои поправки. Так, много времени уходило на фиксацию различных приборов и оборудования. Вначале я это забывал делать, и, пока доставал очередной прибор, первый уплывал у меня из- под рук, и я начинал гоняться за «беглецом» по всему отсеку. Каждую вещицу из мешка или контейнера приходилось вынимать осторожно, чтобы другие не выскользнули и не убежали прочь.

Передвижение по отсеку в невесомости требует большой сноровки, а у меня пока еще ее не было. И стоило только оттолкнуться от опоры чуть-чуть сильнее, как я «всплывал» быстрее, чем это было необходимо, и довольно ощутимо ударялся о противоположную стенку.

Не нужно думать, что в невесомости такие удары абсолютно безболезненны. Тела потеряли вес, это верно, но так же верно и то, что их масса осталась неизменной, и восемьдесят килограммов лично моей массы остались при мне. И когда моя «масса» натыкалась на стенку, честное слово, это не приносило особой радости.

К счастью, способность человека приспосабливаться к любым условиям поистине безгранична. Очень скоро я научился владеть своим телом и уверенно передвигался в нужном направлении с помощью не столько ног, сколько рук. Мышцы научились соизмерять свои усилия и сообщали телу ускорение, соответствующей поставленной задаче. Думаю, что не последнюю роль в бистром овладении искусством передвижения в невесомости сыграли наши тренировки в «бассейне невесомости» и прыжки на батуте.

Не могу не сказать и еще об одной трудности. В мире невесомости отсутствует понятие верха и низа. Приходилось постоянно убеждать себя в том, что верх для меня там, где расположен стыковочный узел, а низ — где пол орбитального отсека, где находится люк для перехода в спускаемый аппарат.

Несмотря на необычность положения, мне все же удалось закончить работу в орбитальном отсеке вовремя, как раз к моменту очередного выхода корабля из тени Земли, и у меня появилась свободная минута, чтобы через иллюминатор полюбоваться земными пейзажами.

Вспомнилось, как летал на самолетах. Сначала на учебных — поршневых, их скорость была тогда в пределах 300–500 километров в час. Потом пересел на реактивные машины. Они «выдавали» уже по 900—1000 километров в час, а скорость Су-7 была еще более высокой. Сейчас я лечу со скоростью, уже в десять раз большей, — 28 тысяч километров в час. А вот ее совсем не ощущаю. Сравнительно медленно проплывают подо мной детали земной поверхности, ну прямо как под самолетом. Только горизонт намного шире, и я могу наблюдать гораздо большие участки земной поверхности. Например, целиком Черное море или остров Мадагаскар, всю Камчатку от основания и до мыса Лопатка или целый материк, такой, как Австралия, если его не закрывают облака.

Конечно, с орбиты спутника Земли, имеющей высоту 200–300 километров, нельзя увидеть целиком весь земной шар, но кривизна земной поверхности прослеживается довольно явственно, горизонт имеет форму заметно выпуклой дуги.

Время в корабле по-прежнему летело удивительно быстро. Занятый различными медицинскими и другими наблюдениями и экспериментами, я не заметил, как приблизился момент проведения еще одной, очень важной и сложной динамической операции — коррекции орбиты корабля, для того чтобы перевести его на орбиту «ожидания».

На Земле баллистики с помощью ЭВМ произвели необходимые расчеты, и ко мне на борт поступила информация, в какое время, в каком направлении и какой величины сообщить кораблю дополнительный импульс.

Задача была мне ясна, и я включил ручное управление, вывел корабль из состояния «закрутки» и сориентировал его «по-самолетному», то есть так, чтобы через специальный визир можно было видеть как бы набегающую на меня Землю. Очень важно было при этом выдержать максимальную точность ориентации корабля сразу по трем осям.

Ориентация «по бегу Земли», когда ее поверхность не закрыта облаками, не так уж сложна. Всегда можно найти заметные ориентиры и проследить по экрану визира их «бег». Но мне не повезло — поверхность Земли была плотно прикрыта завесой облаков, и пришлось повозиться довольно долго, прежде чем я убедился, что мой корабль развернут достаточно точно. И снова помог опыт работы на комплексном тренажере. Не зря, значит, инструкторы и методисты ставили перед нами сложные задачи!

На пятом витке в заданное время включил двигательную установку, и она, проработав положенное время, сообщила кораблю расчетное ускорение. И опять я по секундомеру следил за точностью прохождения команд.

После коррекции, работы трудной, требующей не столько физического, сколько эмоционального напряжения: все время волнуешься за исход тех или иных своих действий, — мне по программе полагается отдых.

Я включил приемник и начал вращать ручку настройки. Передавалось сообщение ТАСС «О запуске космического корабля «Союз-4» с космонавтом подполковником Шаталовым Владимиром Александровичем на борту». Я как-то даже не сообразил сразу, что эта передача посвящена мне. А сообразив, подумал, как многим обязан я тем людям, которые доверили мне этот полет, кто подготовил меня к полету.

С благодарностью вспомнил все коллективы, талантом и упорным трудом которых была создана столь совершенная техника, мысленно поблагодарил рабочих, техников, инженеров, которые сумели воплотить конструкторские замыслы в реальные машины, с уважением вспомнил тренеров, методистов, инструкторов, работников медицины, испытателей космодрома.

Какое же огромное счастье выпало мне — принимать непосредственное участие в одном из величайших свершений человечества — изучении и освоении космического пространства!

Вспомнил в этот момент своих родных и близких. Они уже знают о моем полете, волнуются, переживают за меня. Как трудно было им все эти годы, пока готовился я к старту, и, конечно, еще труднее им будет теперь, вплоть до того момента, пока в эфир не будет передано сообщение о благополучном завершении нашего эксперимента. Как жаль, что я не могу успокоить их, подбодрить, убедить, что все будет хорошо, все будет в порядке…

Передача последних известий закончилась. Из приемника полилась бодрая музыка. Заглянул в иллюминатор. За бортом ночь — орбита корабля вновь проходила по теневой стороне Земли. «Глобус» показывал, что я нахожусь где-то в районе Австралии.

Но что это? Вижу какие-то яркие всполохи света, как раз там, где должна быть Земля. Все черное пространство, насколько его может охватить глаз, ежесекундно пронзается десятками ярких вспышек, которые разливаются в разные стороны на огромной площади от горизонта до горизонта. Они возникают то тут, то там и скорее похожи на отблески стреляющих орудий или разрывы десятков атомных бомб, чем на молнии. Стало как-то неприятно и даже страшно, едва подумал об этом.

В мире тогда было неспокойно, полыхала война во Вьетнаме, никак не могли улечься страсти на Ближнем Востоке, газеты пестрели заголовками статей о гонке вооружений, западные журналисты запугивали мир сообщениями о созданных запасах атомного оружия, вполне достаточных, чтобы уничтожить все живое на Земле и даже саму Землю…

«Наверное, так и будет выглядеть третья мировая война, если она когда-либо начнется, — подумал я, всматриваясь в огневое зарево. — А кончиться она может тем, что наш цветущий мир превратится в такой же безжизненный и холодный, как Луна. Вот она заглядывает ко мне в иллюминатор — серая, пустая, вся в больших и мелких кратерах-воронках, без воздуха и воды».

Не знаю, куда завели бы меня столь мрачные размышления, но тут из радиоприемника донесся знакомый голос любимого мною артиста: Марк Бернес пел песню «С чего начинается Родина…».

«Нет, — подумал я, — не может быть и не будет на Земле войны. Есть силы, которые не позволят распоясаться агрессорам!»

Еще раз взглянул в иллюминатор, но, наверное, корабль уже пролетел полосу тропических гроз. Черное небо было усеяно звездами. Попытался поискать знакомые созвездия, но на небе южного полушария не так уж много было моих «знакомцев». Решил отложить наблюдения и, пока есть время, заняться собственными делами.

«Подплыл» к зеркальцу, что висело на одной из стен орбитального отсека, и… чуть не отшатнулся от него. На меня смотрело лицо совершенно незнакомого человека: расплывшееся, опухшее, с красными глазами. Неужели это я?

Надо сказать, что уже несколько часов я чувствовал себя не совсем хорошо: постоянно ощущал какую-то тяжесть в голове. Пока приходилось выполнять предусмотренные программой задания и эксперименты, пока был занят напряженной работой и интересными наблюдениями, я не очень-то обращал внимание на эти «мелочи». Но вот появилась свободная минута, и прилив крови к голове дал о себе знать. Хотелось поскорее избавиться от этого неприятного чувства. Но только как?

Перепробовал все средства, пытался найти такое положение, при котором боль хоть немного ослабела. Все было напрасно. Наконец попытался «встать вверх ногами» и повиснуть «вниз головой». Как ни странно, но именно это немножко помогло. Почему? Потом я понял причину. Корабль находился в режиме «закрутки», и в результате его вращения возникала очень небольшая центробежная сила. Она хоть и невелика, но достаточна для того, чтобы заставить кровь оттекать от головы к ногам. Не случайно, что все свободно плавающие по кабине предметы постепенно собираются у «потолка».

В дальнейшем в ходе полета я еще несколько раз использовал этот прием для снятия напряжения, но постепенно и сама сердечно-сосудистая система «отрегулировалась» и «научилась» распределять кровь, потерявшую вес, к различным частям организма.

Оставшуюся часть моего первого дня в космосе я провел в непрерывной борьбе с дефицитом времени, который преследовал меня практически постоянно. Мы, конечно, хорошо знали о том, что в космосе все делается не так быстро, как на Земле на тренажере. Поэтому и в бортовом журнале, когда расписывали операции в корабле, отводили на них больше времени. Однако дефицит времени все равно ощущался. Тут причинами могли быть и отсутствие опыта в фиксации, и различные отвлечения от программы — постоянно хотелось взглянуть «в окошко», посмотреть, что делается за бортом, как выглядит Земля, небо, Солнце, Луна…

Экономя время на отдыхе и приеме пищи, я все же выполнил полностью намеченную на первый день программу. И только тогда подумал, что неплохо было бы и перекусить…

Вспомнилось: перед стартом медики советовали обязательно выпивать полную дневную норму, даже если пить совсем не будет хотеться… Решил быть дисциплинированным и потянулся к бачку с водой. Однако пить совсем не хотелось. Через силу высосал два-три глотка.

Но если я не испытывал жажды, то на отсутствие аппетита пожаловаться не мог. Открыв крышку контейнера, протянул руку за первой тубой, и… они сами одна за другой выплыли из контейнера и «разбежались» по кабине.

Поспешил застегнуть «молнию» и отправился на «охоту» за тубами. Кое-как изловил их и запихнул в контейнер, не заботясь особенно о строгом порядке. Вот почему на первое мне попался печеночный паштет. 170 граммов паштета проглотил чуть ли не за один прием. Вторая туба была с какао. Честно говоря, какао не люблю. На Земле предпочитаю пить кофе, заявку на какао не давал. Но, видно, и в «космической столовой» бывают неувязки. Однако… какао так какао. Опустела и еще одна туба. После сладкого захотелось чего-либо кислого, острого. Теперь уже с удовольствием высосал из тубы кисло-сладкий черносмородиновый сок. Посмотрел на часы, оставалось еще несколько минут для того, чтобы подготовиться к сеансу связи и проведению первого телерепортажа.

Не хотелось перед многочисленными телезрителями «ударить лицом в грязь», и я поспешил навести порядок в своей кабине. Пришлось изрядно поработать. Изловить свободно летающие предметы, закрепить их в положенном для них месте, что-то убрать, что-то перенести с одного места на другое. Короче говоря, «накрутился» вдоволь. И тут, уже почти перед самым сеансом, почувствовал себя совсем неважно. Дали знать о себе «закрутка» и особенности питания в невесомости…

Напрягая до предела всю свою волю, старался выглядеть перед телезрителями бодрым и даже веселым — улыбался и шутил. Однако, когда говорил об ужине и показывал телезрителям тубы с пищей, меня аж передергивало от отвращения. Не знаю, заметили это телезрители или нет, но весь сеанс для меня был пыткой, и я с тоской поглядывал на часы. Однако коварные стрелки, казалось, опять замедлили свой ход и раздражающе медленно ползли по циферблату.

Наконец передача окончилась, и я вытер капельки пота, выступившие на лице.

Вопреки ожиданиям первая ночь в космосе прошла более или менее спокойно. Пользуясь тем, что в корабле всего один «пассажир», разместил свой спальный мешок так, чтобы ноги были ближе к потолку, а голова к центру тяжести корабля. Имевшийся уже опыт подсказывал — такое положение поможет оттоку крови от головы и облегчит мне жизнь.

Будильник завел на 3 часа по московскому времени, так как в 3.00 предстоял очередной сеанс связи с Землей.

Проделал все остальные предусмотренные инструкцией операции, забрался в спальный мешок и… довольно быстро уснул «мертвым сном», без сновидений.

Когда проснулся, мне показалось, что прошло всего несколько минут, но, взглянув на часы, убедился — проспал целых пять часов и очень скоро должен был зазвенеть будильник.

После сна чувствовал себя отлично. Тошноты совсем не ощущалось, головная боль исчезла, и, главное, настроение было рабочим.

Последующие сутки окончательно убедили меня в том, что сон в космосе, хотя и короче земного, оказывает очень благотворное влияние на организм. В невесомости все мышцы расслаблены, тело само выбирает удобное положение, оно не испытывает никакого напряжения — отдыхает.

Ну а если сон в космосе придает космонавту столько сил и бодрости, то, значит, здесь можно жить и отлично работать!

Взглянул на приборную доску — все системы корабля действовали нормально, в кабине поддерживалась привычная температура, нормальное атмосферное давление и влажность. За ночь солнечные батареи хорошо поработали и «наполнили» аккумуляторы живительной электрической энергией.

По распорядку дня требовалось сделать физзарядку. Учел опыт прошедшего дня и постарался проделать все предписанные упражнения не спеша, без резких движений головой. Хотя, честно признаюсь, меня так и подмывало опять немного покувыркаться и проверить, что же будет на этот раз. Вчерашнее состояние я объяснил недостаточной адаптацией, теперь же могло быть все по-другому. Но… не нужно новых экспериментов! День предстоит нелегкий, и рисковать не следовало…

Занялся своим туалетом. Протер лицо влажной салфеткой, зубы почистил марлевой тряпочкой, причесался, пожалел, что не могу побриться (потом космонавты получили возможность бриться и в условиях невесомости).

От завтрака совсем отказался — решил лечить себя голодом и терпеть. Время завтрака использовал для наблюдений за Землей.

Корабль только что вышел из тени, и вид из иллюминатора открывался чудесный. Я летел над океаном. Сначала он казался очень темным, почти черным, но окраска его быстро менялась. Чем выше поднималось Солнце, тем светлее становился океан. Вот он поблескивает уже серо-стальным цветом, потом появляются зеленоватые тона, голубые… По бурунам можно четко определить направление движения океанских кораблей. Отлично видна береговая линия и белая полоска прибоя. Удивительно красива Куба: весь остров хорошо просматривается. Над ним высятся огромные, ослепительно белые шапки кучевых облаков. Море вокруг по оттенкам напоминает малахит. Видны инверсионные следы пролетающих самолетов.

Вспомнилось детство. Мир мой тогда был ограничен Ленинградом и его окрестностями — они казались центром вселенной, а все остальное как в тумане — может, и есть другие страны, а может, и нет их — и существуют они только в сказках… Потом пришлось много поездить по родной стране из края в край и убедиться в ее огромности, в справедливости уроков географии. Оказывается, есть на свете и Урал, и Казахстан, и Сибирь и живут там люди такие же, как и я…

И вот новый урок географии — космический. Все смотрится совсем по-иному. И кажется Земля совсем не такой уж огромной, какой представлялась она мне в детстве, во всяком случае совсем не бесконечной. За каких-нибудь полтора часа облетаю вокруг нее. Вижу горы почти такими же, как видел их на огромном рельефном глобусе. Подо мной мелькают страны, только в отличие от глобуса и карт на Земле не видны границы между ними.

Но, пожалуй, больше всего меня поразила атмосфера Земли. Вот уж что мне всегда представлялось безбрежным, бесконечно могучим океаном, так это океан воздушный. А из космоса воздушная оболочка Земли кажется очень тоненькой, и только диву даешься, как она может защищать нас от убийственных космических лучей и потока метеоритного вещества, как может обеспечивать живительным кислородом многомиллиардное население планеты и ее животный мир, а еще промышленность и транспорт.

Напомню: диаметр Земли приблизительно 12 тысяч километров, а толщина слоя атмосферы, где сосредоточена основная масса воздуха, всего 20–30 километров. Если представить Землю окружностью диаметром в 1,2 метра, тогда плотные слои атмосферы следует изобразить тонкой полоской всего в 2–3 миллиметра толщиной.

На память приходят и такие цифры — 5 килограммов кислорода потребляет один человек в сутки (а людей на Земле 4 миллиарда!), сотни килограммов сжигает одна автомашина (а их уже несколько сот миллионов), тысячи килограммов кислорода съедает реактивный самолет за один только рейс! А сколько их, самолетов, и сколько этих рейсов проводится за год? Но и это еще не все — тысячи заводов и фабрик, тепловых электростанций, миллионы дымовых и выхлопных труб взамен поглощаемого ими кислорода выбрасывают в атмосферу ежедневно тысячи тонн углекислоты и твердых продуктов сгорания. Из космоса мне хорошо были видны огромные дымовые шапки, зловеще нависшие почти над всеми крупными городами планеты. Особенно плотными они были над промышленными городами Западной Европы, США и японской столицей — Токио.

И подумалось тогда: надолго ли хватит нашей атмосферы?

Ведь загрязняется не только она, но и воды морей и океанов, вырубаются леса, которые очищают атмосферу от твердых примесей и восстанавливают запасы кислорода…

Без пищи человек может прожить больше месяца, без воды не проживет и недели, а без воздуха он умрет через пять минут!

Потом, после полета, мне часто и много пришлось путешествовать по родной стране и разным странам нашей планеты. Я видел: люди почти повсюду испытывают тревогу по поводу загрязнения воздуха и воды. Принимаются действенные меры к охране природы. Пожалуй, больше всего заботы об окружающей среде проявляют в нашей стране и социалистических странах. Приняты законы об охране природы, в это дело вкладываются огромные средства, и уже видны существенные результаты. Во всяком случае, из всех многомиллионных столиц мира в Москве сегодня самый чистый воздух.

Но приходилось видеть и иное. На Западе в городах, в которых мне пришлось побывать, было трудно дышать, не помогали ни кондиционеры, ни очистители воздуха. От грязи и копоти, заполнивших воздух, одежда быстро становилась черной. Я ходил по набережным рек, походивших скорее на сточные канавы, в них уже не было ничего живого…

За чистоту воды и воздуха еще предстоит серьезная борьба. Думаю, что развитие космонавтики окажет немалое содействие людям и в этой борьбе…

Заканчивались первые сутки моего полета. Земля подо мной завершала полный оборот вокруг своей оси, и я снова должен был пролетать над начальной точкой своей орбиты, космодромом Байконур. В этот момент там готовился к старту космический корабль «Союз-5». Трансляцию старта я хорошо слышал. Мысленно переживал все, о чем докладывали мои друзья.

На это время руководители полетом освободили меня от всех дел и предоставили свободное время, чтобы я мог спокойно наблюдать Землю.

Над космодромом стояла отличная безоблачная погода, и я увидел его среди широкой заснеженной равнины. Хорошо просматривалась стартовая площадка, четко были видны крупные строения. Заметил в атмосфере над Байконуром белую инверсионную полосу. Она круто уходила вверх, тянулась ко мне, обрываясь где-то впереди на довольно большой высоте от Земли. Немедленно доложил об этом в Центр. И почти тотчас же услышал в наушниках знакомый голос Бориса Волынова, который настойчиво вызывал меня. Прямая связь между кораблями была установлена.

Я поздравил ребят с успешным началом их космического полета и пожелал скорой встречи на орбите. Очень мне было приятно сознавать, что в космосе теперь я не один, где-то не так уж далеко находятся мои друзья, и скоро, очень скоро предстоит не только сближение двух кораблей, но и непосредственная встреча с ними в космосе!

По программе наше «рандеву» должно было произойти через сутки после старта «Союза-5». Эти сутки были необходимы экипажу для адаптации к условиям космического полета, а также для проведения различных подготовительных операций, в том числе коррекции и создания так называемой «монтажной» орбиты.

…Когда до назначенного времени встречи оставалось около часа, я затеял генеральную уборку своего корабля. Быстро привел все в порядок и уже собрался покинуть орбитальный отсек, как мелькнула прекрасная мысль встретить друзей каким-нибудь сюрпризом. На Земле о ритуале встречи не подумали — на тренировках «встречаться в космосе» приходилось множество раз, мы тогда просто работали, и о торжествах думать было некогда. Но ведь сейчас произойдет уникальное событие — впервые в мире через открытый космос два человека перейдут из корабля в корабль! Разве можно было обойтись без торжественной встречи?!

На Земле друзей встречают цветами. Как бы там ни спорили физики с лириками, но я очень и очень пожалел, что у меня не было припасено ветки сирени. Что делать? Ничего лучшего не придумал, как крупными буквами написать фломастером на стенке орбитального отсека приветственный лозунг «Добро пожаловать!».

Взглянул на часы — пора было покидать орбитальный отсек и занять рабочее место в спускаемом аппарате. Бросил беглый взгляд на свое приветствие. Оно мне очень понравилось, и, удовлетворенный, нырнул в люк. С особой тщательностью осмотрел его крышку, влажной салфеткой протер резиновый ободок, чтобы не осталось на нем ни пылинки: нарушится герметизация отсеков, тогда беда! И плотно, по всем правилам, как учили методисты на тренировках, закрутил штурвалом крышку. Затем плавно опустился в свое кресло.

После окончания работы двигательной установки мой корабль летел почти в стабилизированном положении, «боком» к Земле. Через иллюминаторы я наблюдал удивительно красивую картину заходящего за горизонт Солнца. На небе уже сверкали отдельные крупные звезды. По мере того как темнело, их становилось все больше и больше. И вдруг увидел еще одну не совсем обычную яркую звезду: она медленно меняла свое положение среди других звезд.

«Неужели это они?» — подумал я и буквально впился глазами в светящуюся точку. Она быстро увеличивалась в размерах, и я окончательно убедился в том, что это «они» — корабль «Союз-5». Прикинул на глаз расстояние — не менее 12–15 километров. Скоро светящаяся точка обрела формы маленького самолетика — ярко блестевшие на Солнце панели солнечных батарей были похожи на крылья.

Ребята сообщили, что они тоже видят меня.

Молодцы баллистики! Вот это точность! По их расчетам две пылинки в беспредельном космосе сумели найти друг друга!

А корабли между тем все сближались и сближались. Вот между нами уже менее километра, вот всего 500 метров, 300…

Подумалось, что сейчас можно было бы и состыковаться, это, вероятно, потребовало бы меньше расхода топлива. Вот он, корабль, рядом, стоит только взяться за ручки управления и… По самодеятельность исключается — по плану система автоматического сближения пока не приведена в рабочее состояние. Связи с Центром тоже нет. Да и скоро войдем в тень Земли…

Прижимаюсь к стеклу иллюминатора так, что мой нос превращается в лепешку: «Союз-5» выходит из поля зрения. Бросаюсь к противоположному иллюминатору, но в нем ничего не видно. «Союз-5» находится в «мертвой» зоне — он не просматривается из моего корабля. Мучительно долго тянется время. Мелькает мысль: «Так и столкнуться немудрено!» Но в этот момент вновь показался «Союз-5». Он проходил совсем близко от моего корабля — между нами было метров 70–80, не больше. Но мы уже расходились. В последних лучах заходящего солнца корабль был особенно красив — блестел, как большой изумруд. Четко просматривались все его антенны, кронштейны с приборами и световыми сигналами, а на солнечных батареях, казалось, можно различить каждый маленький блочок! Но волшебная картина быстро исчезла — корабли погрузились в земную тень. После яркого солнечного света я не сразу стал различать звезды на черном бархате неба. В темноте расхождение кораблей продолжалось. Мы зажгли бортовые огни и хорошо видели друг друга. В установленное время я включил автоматику сближения. Специальные приборы начали поиск. Они почти сразу же обнаружили «Союз-5». Дальность между кораблями составляла в тот момент около 3,5 километра.

Мы постоянно поддерживали связь друг с другом, следили за показаниями приборов, обменивались информацией. Я фиксировал развороты своего корабля, включение основной двигательной установки, контролировал параметры ее работы.

Снова расстояние между нашими кораблями стало сокращаться. Вот уже до «Союза-5» меньше километра, 800 метров… Напряжение растет. Дальность 300, 200, 150 метров!

Автоматика сделала свое дело.

Включаю систему ручного управления. Волнуюсь — еще бы, впервые в космосе должна произойти стыковка двух пилотируемых кораблей!

Почти автоматически действую ручками управления. Работают двигатели, в перископ ясно вижу, как на меня наползает «Союз-5». Все время переговариваемся по радио. Борис Волынов подтверждает — корабли сближаются с заданной скоростью. Расстояние — 100 метров, через двадцать секунд оно сократилось до 80, потом до 60 метров. Манипулирую ручками управления. Гашу боковые скорости. Несколько уменьшаю скорость сближения… Смотрю на «Глобус» — он показывает: мы находимся над Африкой. Связи с Центром управления пока нет. На табло цифры — расстояние между нами 40 метров. Визуально отмечаю то же самое. Уменьшаю скорость сближения до нуля — выполняю маневр «зависание». Корабли, мчась по орбите со скоростью 28 тысяч километров в час, по отношению друг к другу как бы «стоят» на месте.

До момента входа в зону прямой видимости Центра управления остается еще десять минут, и мы должны подождать со стыковкой. Земля хочет увидеть ее по телевидению.

Для экономии топлива прошу Бориса некоторое время маневрировать своим кораблем и удерживать корабли на одной оси. Успеваю в этот момент сделать несколько пометок в бортжурнале.

Наконец Земля выходит на связь.

«Заря» подтверждает, что видит нас на экранах телевизоров, и дает «добро» на причаливание и стыковку.

Включаю двигатели сближения и снова вижу, как на экране перископа начинает вырастать в своих размерах «Союз-5». Расстояние между кораблями 30 метров. Скорость сближения 0,3 метра в секунду. Борис подтверждает: расстояние — 30, скорость — 0,3. Проходит полминуты. Расстояние 20 метров, скорость сближения та же.

Еще полминуты — до «Союза-5» уже «рукой подать», всего 10 метров. Стараюсь совместить продольные оси наших кораблей, свести до нуля взаимные перемещения. Борис удерживает свой корабль от раскачивания и разворотов. Расстояние — 5 метров. «Союз-5» заполнил собою весь экран моего перископа. Глаза и какое-то внутреннее чувство каждое мгновение улавливают тенденцию кораблей к взаимному перемещению и развороту, мозг отдает команду, а руки четко передают эти короткие команды на ручки управления. Напряжение достигает апогея. Мой корабль осторожно подходит к кораблю «Союз-5» — «причаливает».

Все проделано точно. Чувствую, как штырь моего корабля ударяется о поверхность стыковочной воронки корабля Волынова, слышу скрежет металла о металл, как при сцепке вагонов на железной дороге. С большой радостью отмечаю, что почти сразу загорелись все транспаранты, свидетельствующие о касании и захвате. Попадание точное, почти в «яблочко»!

Начинается стягивание кораблей. Еще раз что-то щелкает за бортом, и на табло загорается транспарант: «Есть стыковка». Корабли крепко-накрепко соединились в единую систему и образовали первую в мире экспериментальную пилотируемую космическую станцию.

Произошло соединение всех электроразъемов, включилась внутренняя радиотелефонная сеть.

Облегченно вздыхаю и во весь голос радостно кричу ребятам: «Добро пожаловать, «Байкалы»!» «Байкалы» — это позывной экипаж Бориса Волынова. В ответ слышу какие-то радостные бессвязные возгласы в три голоса. Перебивая друг друга, экипаж «Союза-5» бурно выражает свой восторг по поводу успешного выполнения первой части нашего эксперимента.

Земля поздравляет нас с благополучной стыковкой и желает продолжения в том же духе.

Во время стыковки основная нагрузка, естественно, падала на командиров кораблей. Мы с Борисом исполняли свою партию, как говорится, «в четыре руки», а бортинженер и инженер-исследователь нам только «подыгрывали».

Теперь же, после стыковки, роли менялись…

Я запросил экипаж «Союза-5» о готовности к началу новой операции по переходу космонавтов из корабля в корабль. И тут оказалось, что ребята все еще никак не могут успокоиться после успешной стыковки. Вот и Земля напоминает им, чтобы они поменьше предавались эмоциям и занялись бы «полезным» делом. Волынов дает команду Елисееву и Хрунову перейти в орбитальный отсек и приступить к надеванию скафандров.

Представляю, как трудно сейчас ребятам. В невесомости скафандры и все снаряжение свободно плавают по отсеку, и надо обладать искусством акробата, чтобы ловко, улучив момент, «вплыть» в оболочку скафандра. Но еще труднее им будет в момент шнуровки. Эта операция требует значительных физических усилий, причем одновременно должны быть заняты работой обе руки. В невесомости нет надежной опоры, и нужно ухитриться очень прочно зафиксироваться ногами.

Хрунов в своей книге потом напишет: «Надевая скафандры, мы так увлеклись этой работой, что совсем забыли, что находимся в полете, а не на тренировке в Звездном. Только какими-то глубинными долями мозга помнили, что это реальный космос. Наверное, поэтому у каждого из нас лицо было чуть-чуть более красное, чем обычно, а на лбу выступили холодные капельки пота. По нескольку раз мы проверяли со всей тщательностью шнуровку скафандров, подключена ли вентиляция, не забыли ли какую мелочь».

Борис Волынов перешел в орбитальный отсек и помог ребятам надеть перчатки, гермошлемы, ранцы с системами жизнеобеспечения, проверил, все ли у них в порядке.

Я поддерживаю с экипажем «Союза-5» постоянную связь, хорошо слышу их доклады о проделанных операциях. Контролирую с помощью специальной инструкции по переходу, все ли сделано так, как надо, соблюдена ли последовательность операций.

Наконец слышу, как Борис прощается с друзьями. Он шутливо выражает им свое недовольство, что они бросают его в одиночестве «на произвол судьбы».

Даю ребятам «добро», а сам начинаю готовиться к встрече. Еще раз проверяю герметичность орбитального отсека, сбрасываю в нем давление до нуля, и с помощью дистанционного управления открываю крышку люка. По очереди с Борисом опробуем ручное управление связкой из двух кораблей и разворачиваем станцию так, чтобы в момент перехода Елисеева и Хрунова через открытый космос солнечные лучи не мешали бы телепередаче и киносъемке. Станция, как и отдельный корабль, послушно выполняла наши команды.

Через визир наблюдаю, как из люка корабля «Союз-5» показалась сначала голова, потом плечи и почти весь корпус космонавта. Знаю, это выходит из корабля Евгений Хрунов. О чем думает он сейчас, что ощущает?

«Передо мной разверзлась бездна — так писал он в своей книге. — Она ощущалась очень остро и напряженно. Эмоции значительны. Даже сильнее, чем перед первым прыжком с парашютом. Но постепенно напряжение спадало. И когда я приступил к выполнению полетного задания, оно почти совсем исчезло.

Метрах в восьми-десяти от корабля я увидел плывущую кинокамеру. Ею я должен был снимать процесс перехода из корабля в корабль. Оказывается в тот момент, когда я созерцал открывшийся передо мной космос, камера выплыла у меня из-под рук, так как не была прикреплена к страховочному фалу. Пришлось распрощаться с кинокамерой и съемками».

Из своего корабля по экрану перископа я наблюдал за всеми действиями Евгения Хрунова. Передвигался он с помощью рук, ловко цепляясь за скобы. «По дороге» включил киноаппарат, укрепленный на кронштейне. Добрался до стыковочного узла, осмотрел его. И тут, сделав одно неосторожное движение, вдруг получил дополнительный импульс, и тело его начало заноситься куда-то в сторону, опрокидываться на спину. Чтобы остановить вращение, силы одной руки Жене не хватало. Пришлось ему ухватиться за скобу двумя руками и напрячь всю свою волю, чтобы «погасить» вращательный импульс. Через некоторое время это ему удалось. «Переведя дух», он снова мог продолжить движение.

Когда Женя подошел к люку орбитального отсека «Союза-4», он перестыковал свой скафандр на электрофал моего корабля, присоединил освободившийся конец своего фала к разъемам «Союза-4».

Наступила очередь перехода из корабля в корабль Алексея.

В космосе работать оказалось значительно труднее, чем во время тренировок на Земле. Для всех запланированных операций времени не хватало. Корабль вот-вот должен был войти в тень Земли, а ребята еще не выполнили всех своих заданий в открытом космосе. Я поторапливал их. Так как основная работа была уже успешно завершена, отменил проведение некоторых мелких операций. Наконец ребята забрались в орбитальный отсек, уложили все принесенное с собой оборудование и закрыли входной люк. Они сами открыли краны специальных баллонов наддува, давление в орбитальном отсеке и спускаемом аппарате выровнялось. Я проверил герметизацию — все было в порядке, и открыл люк…

Едва успел включить киносъемочную камеру, установленную в орбитальном отсеке, как попал в крепкие объятия Хрунова и Елисеева. Потом мы на Земле просматривали отснятую пленку и от души хохотали — картина встречи получилась удивительной. В орбитальном отсеке вращался какой-то сложной формы клубок.

Все говорили одновременно, хлопали друг друга по спине, от этого движение клубка ускорялось, на пленке мелькали головы, руки, ноги, извивались фалы, летали кино- и фотоаппараты…

Не могу сказать, как долго продолжалось наше веселье по поводу встречи. Привел нас в чувство голос Бориса Волынова. Он напомнил, что время не ждет и у нас впереди много дел.

Постепенно возбуждение улеглось. Я помог ребятам снять скафандры и уложить их в специальные контейнеры.

Приятным сюрпризом для меня была почта, доставленная друзьями с Земли, — письма от жены и товарищей, свежие газеты, датированные 15 января, в которых уже сообщалось о старте космического корабля «Союз-4».

Конечно, всегда приятно, когда о тебе пишут газеты, тем более что это было впервые в моей жизни, но втройне приятно читать их в космосе. Ведь почта в космическом пространстве работает пока нерегулярно, и следующими читателями писем и свежих газет на орбите стали только через девять лет на «Салюте-6» Юрий Романенко и Георгий Гречко…

Однако прочитать письма и просмотреть газеты мне не удалось. По программе приближалось время расстыковки кораблей, а нам еще предстояло проделать множество самых разных дел. Но прежде всего мы дружно (с Борисом договорились «по телефону») приняли решение послать телеграмму руководителям партии и правительства и доложить им об успешном завершении этого важного эксперимента.

Пока составляли и передавали текст телеграммы на Землю, подошло время телевизионной связи и состоялся очередной телерепортаж. К концу его мы получили ответную правительственную телеграмму и до глубины души были взволнованы теплым и сердечным приветствием руководителей партии и правительства нашего государства. Как-то совсем по-иному ощутили себя частицей нашей великой Родины, нашего народа. Почувствовали, что и здесь, в космосе, мы вкладываем свой труд в общее дело советского народа, утверждая силу и могущество нашей Отчизны, нашего советского строя.

С утроенной энергией продолжили работу. До расстыковки нам нужно было провести несколько совместных наблюдений, проконтролировать состояние бортовых систем, записать в бортжурнал основные показания приборов и нашего самочувствия, правильно разложить и закрепить ранцы, скафандры, внешнюю кинокамеру и снятое наружное оборудование, приготовить корабли к расстыковке.

На все эти дела ушло минут сорок-пятьдесят, и вот мы заняли свои места в кабине спускаемого аппарата. С удовольствием посматриваю направо и налево, на сидящих рядом друзей. До чего же уютно стало в корабле с их приходом! Искренне посочувствовал Борису — ведь он теперь в одиночестве будет заканчивать свой полет.

В расчетное время включили автоматику. Заработали двигатели отвода, разомкнулись замки сцепки. В перископ было видно, как «Союз-5» отошел от нас метров на 30–40. Включил ручное управление и «притормозил» расхождение. Затем выполнил маневр «зависание».

Поочередно мы развернули свои корабли на 90 градусов, чтобы можно было вести наблюдение друг за другом непосредственно через иллюминаторы. Сначала Алексей, а потом и мы с Женей увидели «Союз-5» совеем рядом. Можно было подумать, что два самолета летят в паре, строго выдерживая равнение.

По нашим командам Борис разворачивал свой корабль то в одну, то в другую сторону, потом у нас на глазах произвел «закрутку на Солнце».

Было очень интересно наблюдать, как разворачивается «Союз-5», как «задирает он нос» и встает «на дыбы», а наш строй при этом не нарушается… Будь это самолеты — при малейшем наклоне плоскостей они мгновенно разошлись бы в разные стороны, а наши корабли летят рядом, как будто бы ничего особенного и не произошло. Мне, летчику, такую картину наблюдать было очень странно. Алексей старался запечатлеть все эти маневры корабля на кинопленке, но потом на Земле мы обнаружили, что забыли сменить у камеры широкоугольный объектив на телевик, и съемка оказалась не очень удачной: «Союз-5» выглядел в кадре маленьким комариком и не производил сильного впечатления. В оправдание могу только заметить, что эти съемки не были предусмотрены программой, мы производили их по собственной инициативе. Кроме того, переносная кинокамера улетела в космос, а конструкция наружной не обеспечивала контроля за положением объектива при съемке через иллюминатор корабля. Она попросту для этого не была приспособлена и переносилась внутрь корабля лишь для снятия кассет с экспонированной пленкой.

Наши корабли вот-вот должны были войти в тень Земли, и мы с Борисом поспешили развести их, как говорится, «от греха подальше» — мало ли что может произойти в темноте. Войдя в тень, сразу же включили сигнальные огни. Они хорошо просматривались и легко опознавались среди великого множества ярких звезд.

После выхода из тени, убедившись, что расстояние между кораблями больше 200 метров, мы пожелали друг другу счастливого полета и далее работали каждый по своей программе.

Выполнив все запланированные наблюдения, мы решили отметить наконец нашу встречу в космосе «за праздничным столом». Достали из контейнеров съестные припасы, уселись в кресла и… «чокнувшись» тубами с черносмородиновым соком, закусили приятную «чарочку» сублимированными продуктами.

В этот момент мы совсем забыли о своих недугах: и о головной боли, и о раздутых лицах, и о всяких прочих вестибулярных расстройствах — нам было очень хорошо и легко втроем.

Ужин был коротким. Потом друзья «обживали» корабль, а я развернул газеты и начал их просматривать. С огромным удовольствием прочитал письмо от жены и короткую записку от Николая Петровича Каманина.

Затем мы продолжили совместную работу. Теперь мне не приходилось суетиться, переключать свое внимание с одного дела на другое — все делили на троих, у каждого были свои четкие обязанности. Евгений занялся навигационными измерениями, кино- и фотосъемками Земли и атмосферных явлений. Алексей как бортинженер приступил к проверке систем корабля. Я приводил в порядок записи в бортжурнале: пока был один, записи эти делал нерегулярно…

Наша работа изредка прерывалась восторженными возгласами Евгения, он звал нас к иллюминаторам посмотреть то на какой-нибудь экзотический остров в океане, то на зарождающийся циклон, то на сахарную голову Килиманджаро. Надо отдать должное Хрунову — свое дело он делал хорошо, специалисты на Земле высоко оценили его работу в космосе: снимки земной поверхности и всевозможных атмосферных явлений были отличными.

Алексей, контролируя работу систем, обнаружил, что во время маневров по сближению и стыковке мы очень экономно расходовали топливо, и выразил желание вместе с Женей провести несколько маневров в космосе и испытать «ходовые» качества корабли. Я уже хорошо освоил систему управления и поэтому смело исполнял обязанности инструктора.

Алексей пересел в мое кресло и взялся за ручки управления. Он убедился в послушности корабля. Потом Евгений проделал эти же операции. И тоже уверенно и четко. На Земле на тренажерах мы все проработали неплохо и могли в любой момент подменять друг друга.

По программе наступило время медицинских экспериментов — мы проверяли на себе, какое влияние оказала невесомость на остроту нашего зрения, на цветовые ощущения, на способность ориентироваться в пространстве, проверили чувствительность кожи, силу своих мышц. В бортжурнал записали результаты обследования каждого.

Наступила пора отдыха — назавтра предстоял трудный день: сложная операция по подготовке к спуску корабля и сам спуск. Я перешел в орбитальный отсек. Устроился на диване — закрепил с обоих концов спальный мешок и нырнул в него. Но уснуть долго не мог — еще и еще раз продумывал прошедший день, анализировал все свои действия и действия своих товарищей, проигрывал в уме программу завтрашнего дня. Скоро ко мне присоединился Алексей — он закончил свою работу и тоже стал готовиться ко сну. Свой спальный мешок он на подвесках растянул поперек орбитального отсека и забрался в него. Евгений от сна отказался. «Отосплюсь на Земле, — сказал он и попросил разрешения еще поработать. — Разве можно упустить такую возможность — когда-то еще полетим в космос!»

Я не возражал. На следующий день основная нагрузка ляжет на пас с Алексеем, а Женя во время спуска будет загружен меньше нас.

Хрунов опять перебрался в спускаемый аппарат да так и просидел там всю «космическую ночь» возле иллюминатора, наблюдая за звездами и Землей и работая с фотоаппаратом. Работал он сверхдобросовестно и израсходовал весь запас пленки. Собранные в космосе материалы позволили ему на Земле серьезно заняться научной работой, и вскоре после нашего полета Евгений Васильевич Хрунов защитил кандидатскую диссертацию.

В три часа утра по московскому времени (это было уже 17 января) нас с Алексеем разбудил громкий голос Хрунова:

«Подъем, ребята, подъем!»

Проснулись мы мгновенно, и даже не хотелось, как на Земле, «потянуться» и «поваляться еще чуток». «Выплыли» из своих мешков, проделали несколько упражнений с эспандерами, «умылись» и за работу — нужно было еще до связи с Землей привести в порядок отсеки, уложить все оборудование и снаряжение, которое подлежит возврату на Землю, изловить все плавающие по кабинам предметы, надежно закрепить их в надлежащих местах так, чтобы во время работы тормозных двигателей и на посадке они не вырвались бы «на свободу» и не помешали работе каких-либо систем.

В бортжурналах четко расписано все то, что надлежит вернуть на Землю, и определены места, где нужно разместить возвращаемое имущество, чтобы не нарушить центровку корабля.

Однако мы все-таки решили перенести в спускаемый аппарат «контрабанду» — перчатки от скафандров, в которых Елисеев и Хрунов работали в открытом космосе. Мы хотели показать их конструктору, чтобы он смог по достоинству оценить «свое произведение», после работы в открытом космосе. Тем более что и весят-то они всего сотню граммов.

Потом я еще раз вернулся в орбитальный отсек и снял со стены портрет Владимира Ильича Ленина, который обещал подарить музею Звездного городка, и только после этого окончательно перебрался в спускаемый аппарат.

Все трое занимаем места в креслах, и я докладываю на Землю о готовности к спуску. Земля разрешает его. Мне нужно сориентировать корабль на «торможение», так, чтобы он развернулся спиной вперед и тормозной двигатель оказался впереди по ходу движения корабля. Двигатель должен уменьшить скорость нашего корабля примерно на сто метров в секунду.

Ориентация корабля перед включением двигателя очень ответственная операция. Малейшая ошибка может привести к большим отклонениям от расчетной зоны приземления. Но сейчас рядом мои друзья, они контролируют мои действия, и я чувствую себя совершенно спокойно.

Корабль сориентирован, включена автоматика, и мы ждем включения тормозного двигателя. Медленно движется секундная стрелка по циферблату. Отлично знаем — система проверена и надежно сработает. А вдруг?

Но вот секунда в секунду начинает работать двигатель, мы ощущаем небольшой толчок в спину, что-то урчит сзади нас, пыль и другие мелкие частицы, только что свободно и беспорядочно плавающие по кабине, вдруг приобретают организованность и плавно устремляются к задней стенке кабины и прилипают к ней.

Волынов шлет нам по радио привет и желает мягкой посадки. Мы дружно кричим ему: «До встречи на родной Земле!» Он еще сутки будет находиться в космосе. Немного завидуем ему, для нас космическая эпопея уже заканчивается…

Тормозной двигатель отработал положенное время и замолк. Снова наступила тишина. Снова вернулась невесомость. Стараемся понять: все ли у нас в порядке, точно ли сработал двигатель? Первое впечатление — в нашем полете ничего не изменилось. Никаких новых ощущений. Кажущаяся полная неподвижность в пространстве. Тишина. Вид в иллюминаторах все тот же — Земля далеко, по-прежнему видим темное небо, ярко светит Солнце. «Глобус» показывает — мы проходим Африку. Но поверхность Земли закрыта облаками, и более точно определиться пока не можем — верим приборам. Все, что от нас зависело, мы сделали, автоматика тоже сработала точно. И все же тревожно на душе.

Так проходит десять очень долгих, томительных минут. Ждем разделения. Наконец раздается громкий хлопок, нас крепко встряхивает — это в точно назначенное время произошел сброс приборно-агрегатного отсека с двигательной установкой и орбитального отсека. В иллюминаторах мы видели, как промелькнули отдельные части нашего корабля. Теперь от него остался один наш спускаемый аппарат, все остальное сгорит в плотных слоях атмосферы Земли.

Заработали двигатели спускаемого аппарата, они развернули его лобовым экраном навстречу движению. Значит, спуск идет нормально и мы приближаемся к плотным слоям атмосферы.

Специальные датчики информируют автоматическую систему управления спуском. Она чутко реагирует на каждый сигнал и немедленно устраняет ошибки, уверенно и четко ведет наш аппарат в расчетную точку приземления.

Двигатели разворачивают спускаемый аппарат то в одну, то в другую сторону. В эти моменты в иллюминаторах становится видна Земля. Мы узнаем очертания Каспийского моря, Апшеронского полуострова, видим высокие Кавказские горы, залив Кара-Богаз-Гол. Перегрузки становятся заметнее, свинцом наливаются голова и руки. Нас все крепче и крепче вдавливает в кресла, дыхание затрудняется…

Ровный, спокойный спуск нарушается, нас отчаянно трясет, будто мы в пустой бочке катимся с горы по склону, усыпанному булыжниками. Гул за бортом усиливается, и кажется, что где-то рядом работают мощные реактивные двигатели. В иллюминаторах все ярче и ярче разгорается пламя, стекла покрываются копотью. На наших глазах сгорает, будто бумажный, металлический кронштейн теневого индикатора. Капли расплавленного металла, как воск, срываются набегающим потоком и уносятся вдаль. Зрелище внушительное. Мы наблюдаем его впервые. Никакие имитаторы на земных тренажерах воспроизвести подобную картину не могут.

Первым космонавтам, летавшим на «Востоках», приходилось испытывать еще большие напряжения, и особенно Гагарину, поскольку он был самым первым и все для него было незнакомым, да и, наверное, неожиданным.

«Востоки» могли осуществлять только неуправляемый спуск по баллистической кривой — от этого и перегрузки были вдвое большими, и нагрев оболочки значительно сильнее, и пламя за бортом бушевало куда страшней!

Но и нам переживаний хватает. Напряженно ждем главного момента — раскрытия парашютной системы. Тянутся, тянутся секунды…

Наконец чувствуем сильный удар и ощущаем всплеск перегрузок — это сработали замки люка парашютной системы, и из него вырвался вытяжной парашют. Еще один удар — пошел тормозной парашют. Через несколько секунд новый удар, всплеск перегрузок — раскрылся основной парашют. И тут перегрузки сразу ослабли, нас мотает из стороны в сторону. Аппарат начинает довольно быстро вращаться. Вращение замедляется, потом на секунду совсем прекращается и начинается снова, но в другую сторону… Понимаем — это закручиваются и раскручиваются стропы… Противный холодок пробегает по спине, но неприятное вращение скоро прекращается, и наш аппарат покачивается, как на волнах, посреди открытого моря. Мы вздыхаем с облегчением.

Открылись клапаны, и кабина заполняется свежим, удивительно «вкусным» земным воздухом.

Как быстро мы спускаемся, определить трудно. В иллюминаторах ничего не видно. Хотелось бы посмотреть на парашют, как он раскрыт, — но и его не видно, и приборов в кабине, фиксирующих скорость спуска, нет.

Если парашют плохо раскрылся и его тормозное действие недостаточно, автоматика должна сбросить его и раскрыть запасной… Она сделает это, когда приборы автоматического спуска зафиксируют более быстрый пролет «мерной базы», чем это предусмотрено программой. И вот мы, каждый про себя, гадаем: «Прошли «мерную базу» или нет?» Вроде бы, по расчетам, должны пройти. Смены парашютов не происходит — значит, все идет «по штату». Парашютная система «Союз», усовершенствованная и проверенная в пробных пусках, работает отлично, надежно.

Вдруг какая-то неведомая сила плавно приподнимает нас вместе с нашими креслами над полом спускаемого аппарата. От неожиданности вздрагиваем, потом громко хохочем — это автоматически наши кресла встали на амортизаторы — при приземлении они смягчат удар. Мы совсем было забыли про эту систему, хотя могли и должны были «взвести» свои кресла сами, вручную, если бы заданное время автоматика не выдала необходимой команды. Это заставило нас еще внимательнее сосредоточиться на контроле прохождения всех других команд, отодвинув эмоции на второй план.

Слышим еще один хлопок за бортом, понимаем — произошел сброс лобового экрана. Он принял на себя основной удар об атмосферу, защитил нас от бешеного воздушного потока, от тысячеградусной жары. Теперь он стал не нужен, и, чтобы облегчить работу парашюта, автоматика отбросила его в сторону.

Перед началом спуска Николай Петрович Каманин сообщил, что на месте приземления нас уже ждут. Снежный покров там довольно глубокий, и это тоже смягчит приземление. Ветер слабый, и особых неприятностей от него можно не ждать. Температура воздуха крайне низкая — минус 35 градусов.

Через закопченные стекла иллюминаторов наконец стала видна Земля. Я сразу узнал — пролетаем над районом Караганды. Двадцать пять лет назад я начал учиться в этом городе на летчика и вот снова возвращаюсь сюда, но уже космонавтом.

Пытаюсь разглядеть и увидеть что-либо знакомое. Вижу черные, припорошенные снегом терриконы, во все стороны тянутся ниточки электропередачи. Пролетаем над каким-то населенным пунктом. Переглянулись с ребятами — садиться на дома нам совсем не хотелось. Но… нам только казалось, что мы близко от Земли, высота была еще довольно приличной, и населенный пункт исчез из виду. Под нами широкая снежная равнина. Хрупов командует: «Приготовиться! Земля!»

Мы успеваем сгруппироваться в креслах. Потом ощущаем крепкий удар. Сработали двигатели мягкой посадки…

Я приподнял руку и нащупал за спиной кнопку для отстрела стреньг парашюта. Отстрелил одну. Выждал (так положено по инструкции, чтобы убедиться, что корабль не катится по склону, если вдруг приземление произойдет в гористой местности) и отстрелил другую стреньгу.

И вот тут наконец-то мы почувствовали, что полет наш закончился, и закончился благополучно — мы на родной матушке-Земле. Услышали, как кто-то скребется к нам снаружи. Постучали, пусть знают — мы живы и здоровы!

Начали отвязываться от ремней. Руки и тело приобрели снова свой земной вес — мы отвыкли от него за время пребывания в космосе.

Быстро сложили приборы, пленки и бортжурналы в специальные мешки — все это имущество мы возьмем с собой, остальное приготовили к сдаче под охрану группы поиска. Наконец все готово к нашему выходу. Поднимаю крышку люка и выглядываю наружу.

Место посадки окружает великое множество людей — здесь не только группа поиска, прилетевшая на вертолетах, но и местные жители.

Какой-то кинооператор колдовал над своей замерзшей камерой. Он и сам замерз — весь покрылся инеем. Наверное, хотел сделать хороший кадр, зафиксировать, как поднимается крышка люка корабля, как вылезают из него космонавты, но камера не работала, и он, чуть не плача от досады, пытался согреть ее своим дыханием. «Наверное, первый раз попал на такие съемки, и вот неудача», — подумал я.

Алексей и Евгений торопили меня, им тоже не терпелось выбраться из кабины на свежий воздух…

И вот мы, все трое, сидим на обрезе люка. Помахали приветливо встречающим и начали передавать товарищам из группы поиска свои пожитки.

Подскочил врач и, еще не успев поздороваться, схватил меня за руку — так спешил выслушать мой пульс. Одновременно он пронзительным взглядом уставился мне прямо в глаза, будто по ним хотел прочитать и узнать мое истинное состояние. По-видимому, врач остался доволен осмотром, широко улыбнулся, хлопнул изо всех сил по плечу и сказал:

— Ну здорово!

Волнение совсем спало. Мы спустились на снег, и нас окружили встречающие. Кто-то заботливо накинул на плечи теплые куртки, кто-то пожимал руки. Все разом что-то говорили, кричали, поздравляли…

Расталкивая всех, к нам энергично пробирался какой-то человек. «Наверное, журналист», — почему-то подумал я. И точно. Этот товарищ с ходу начал брать интервью.

Но старший по группе поиска оттеснил журналиста: он спешил принять «космическое» имущество и отправить нас в Караганду.

Как только мы заняли предназначенные нам места в вертолетах, пилоты подняли машины в воздух… Я сел в кресло правого летчика. Попросил разрешения немного повести машину. Хотелось убедиться, что космический полет не выбил меня из колеи и я не потерял навыка в управлении этой сложной машиной. Пилот согласился, но на всякий случай посмотрел на врача. Тот неохотно кивнул головой в знак согласия. Пилот поначалу подстраховывал меня, но, когда убедился, что я точно выдерживаю курс, устойчиво веду машину и держусь за штурвалом вполне профессионально, успокоился и снял ногу с педали.

Так я и довел вертолет до аэродрома возле Караганды. Но посадку производил уже сам летчик — эту ответственную операцию мне он не доверил.

На аэродроме, несмотря на сильный мороз, собралось много встречающих. Они тепло приветствовали нас, даже преподнесли букет цветов, — где их раздобыли в такое время года, уму непостижимо!

Нас посадили в машины и повезли в гостиницу. В этой гостинице уже останавливались после своих полетов и Андриян Николаев, и Валерий Быковский, и Валентина Терешкова, и другие наши товарищи. Поэтому карагандинцы называли ее «космической пристанью». Нам хотелось побыть хоть немного одним, отдохнуть от сутолоки первых ветрев, успокоиться, обменяться впечатлениями, но нас тут же взяли в оборот врачи. Едва закончился медицинский осмотр, как последовало приглашение на обед. Стол был уставлен самыми разнообразными блюдами. Но мы как-то все разом набросились на квашеную капусту. Только сейчас осознали, что в космосе вся пища казалась удивительно безвкусной, пресной, ее не хотелось есть, да и пить тоже совсем не хотелось. А тут! Мы выпивали одну бутылку боржоми за другой. Нас приглашали отведать то одно блюдо, то другое, но мы предпочитали капусту всем другим яствам.

Видя это, нам пообещали хранить особую бочку такой капусты к прилету каждого космонавта.

После короткого отдыха мы снова отправились на аэродром и оттуда самолетом в Байконур. И тут нас тоже ждала торжественная встреча. Объятия, поцелуи, цветы…

Через сутки к нам присоединился Борис Волынов. Мы с радостью бросились к нему навстречу, и он долго и оживленно рассказывал нам о своем полете.

Все последующие события — встречи, митинги, пресс- конференции, подробно и хорошо описаны журналистами, они были показаны по телевидению и на киноэкранах, поэтому я не отваживаюсь вступать в соревнование с профессионалами пера.

И вот мы в Москве…

Когда наш самолет приземлился на Внуковском аэродроме, я вышел на верхнюю площадку самолетного трапа. Увидел перед собой яркую красную ковровую дорожку, протянувшуюся от самолета до трибуны. На трибуне стояло множество людей. И тут у меня даже в глазах потемнело, и тело забило мелкой дрожью… Не помню уже, как мы спустились по трапу, как строем, печатая шаг, шли по ковру к трибуне, как я докладывал руководителям партии и правительства о завершении нашей работы в космосе.

Только после первых слов рапорта немного успокоился. Члены Политбюро ЦК КПСС тепло приветствовали нас, по-отечески обнимали, пожимали руки.

Окончательно я пришел в себя только в машине. Мы мчались по шоссе, а вдоль обочин стояло множество людей. Они приветливо махали нам руками, флажками, поздравляли с прибытием в Москву. Это было очень и очень трогательно.

В Кремлевском Дворце съездов состоялся митинг. Зал был до отказа заполнен москвичами. Всем нам впервые пришлось выступать перед такой огромной аудиторией. И мы снова волновались. Но еще больше волнение охватило нас, когда на трибуну поднялся Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Мы, космонавты, хорошо знали, как много внимания уделяет Леонид Ильич развитию космонавтики в нашей стране. В 1956 году, когда он был избран секретарем ЦК КПСС, Центральный Комитет поручил Леониду Ильичу заниматься вопросами развития тяжелой промышленности и капитальным строительством, новой техникой и проблемами космонавтики.

Леонид Ильич проводил совещания с виднейшими советскими учеными, конструкторами ракетной и космической техники, специалистами. Он часто бывал в научно-исследовательских институтах, конструкторских бюро, на заводах, где создавалась ракетная и космическая техника, на испытательных полигонах. На космодроме он наблюдал за запусками первых искусственных спутников Земли.

Встречался Леонид Ильич и с космонавтами, интересовался их подготовкой к космическим стартам.

Посетив Звездный городок вместе с кубинской правительственной делегацией, возглавляемой Фиделем Кастро, Леонид Ильич оставил в книге почетных гостей утеплую запись: «Считаю счастливыми часы и минуты, проведенные среди вас, дорогие друзья, вместе с Фиделем. Л. Брежнев».

За огромный вклад, который внес Леонид Ильич в дело развития промышленности и космонавтики в нашей стране, ему в 1961 году было присвоено почетное звание Героя Социалистического Труда, вручены орден Ленина и Золотая медаль «Серп и Молот».

Леонид Ильич высоко оценил нашу работу в космосе и сказал, что Указом Президиума Верховного Совета СССР всем четверым присваивается высокое звание Героя Советского Союза.

Особо подчеркнул Леонид Ильич то обстоятельство, что на протяжении всего нашего полета безупречно работала бортовая аппаратура и все системы обоих космических кораблей. Он сказал:

— Нашим выдающимся ученым, теоретикам и конструкторам, инженерам и техникам, искусным нашим рабочим, заботливым и опытным медикам — всем им, занятым большим делом освоения космоса, — великая честь и слава, благодарность всего народа.

Эти слова Леонида Ильича были встречены громом аплодисментов всех присутствующих. И мы от души присоединились к ним.

На следующий день в большом зале МГУ на Ленинских горах состоялась пресс-конференция для советских и иностранных журналистов. Потом мы отчитывались о своем полете перед Государственной комиссией. В ЦК ВЛКСМ встречались с молодежью столицы. За этими встречами последовали новые, и опять выступления, поездки…

Земные нагрузки с каждым днем нарастали и нарастали. Не скрою — нам очень приятно было ощущать искреннее, сердечное внимание советских людей. Но в Центре в это время уже началась подготовка к следующему этапу испытаний кораблей «Союз» — уточнялась программа, формировались экипажи, составлялись программы занятий и тренировок. Товарищам, впервые готовящимся к полету, нужны были наша помощь, наш опыт. К тому же я был назначен начальником отдела подготовки экипажей космических кораблей «Союз». Забот прибавилось, и, отлично понимая всю важность и огромное воспитательное значение встреч космонавтов с молодежью, я и мои товарищи вынуждены были отказываться от многих приглашений, ибо свободного времени для таких встреч всем нам явно недоставало.

Еще в космосе, стыкуя корабли «Союз-4» и «Союз-5», я подумал о возможности использования ручного управления не только на последнем, но и на более дальнем этапе сближения кораблей. Это повысило бы надежность полета: в случае отказа автоматики космонавты могли бы выполнить поставленную задачу — приблизиться к орбитальной станции и состыковаться с ней. В недалеком будущем, когда интенсивность полетов возрастет, эта дублирующая система сближения могла сослужить хорошую службу.

Эта идея меня увлекла, и я отдавал ее воплощению все свободное время.

Программа следующего этапа испытательных полетов кораблей «Союз» предусматривала последовательный запуск трех кораблей и отработку приемов управления целой эскадрой как наземными, так и автономными средствами путем взаимодействия в полете трех экипажей.

В состав экипажей первых двух «Союзов» — шестого и седьмого, включили наших бывших дублеров — Георгия Шонина и Валерия Кубасова, Анатолия Филипченко и Виктора Горбатко, к последней паре добавили еще и третьего члена экипажа — бортинженера Владислава Волкова.

А экипаж восьмого «Союза» предложили составить из космонавтов, уже побывавших в космосе, и включить в него нас с Алексеем Елисеевым. Предложение было для нас совершенно неожиданным и очень заманчивым. Мы были счастливы и горды оказанным нам доверием и, «засучив рукава», принялись за дело. Успешно сдали зачеты по системам корабля, справились со всеми заданиями по работе на тренажерах.

В конце мая нас с Алексеем Елисеевым пригласили в качестве почетных гостей в Париж на 28-й авиационный салон. Салон был юбилейным — французы отмечали 60-летие перелета через Ла-Манш своего соотечественника, конструктора и летчика, одного из пионеров авиации — Луи Блерио. Отважный француз одолел коварный пролив на одноместном самолетике собственной конструкции. Тогда, в 1909 году, это было выдающимся достижением.

Но вот прошло всего шесть десятилетий. Осматривая выставленные на летном поле Ле-Бурже самолеты и вертолеты самых разных стран мира, я невольно подумал: какую же богатую «информацию для размышления» предоставили посетителям салона его устроители, какой огромный путь пройден авиацией за эти шесть десятков лет! Современникам Блерио, наверное, и во сне не снился гигантский скачок, который совершит авиационная техника за столь короткое время. От маленького «блерио» до гигантов «Антеев» и «боингов», от велосипедных скоростей до сверхзвуковых.

А дальность полета? Она выросла со 100 километров до многих тысяч, вплоть до беспосадочных перелетов «вокруг шарика»… Но поразительнее всего была «массовость» перелетов. Через 60 лет после Блерио только за один год Ла-Манш по воздуху пересекло более 5 миллионов пассажиров, а всего в воздух в том году поднялось около 300 миллионов человек!

И я подумал тогда, каких же высот должна достигнуть наша космонавтика через шестьдесят лет, к 2029 году, если через двенадцать лет после запуска первого простейшего искусственного спутника Земли в космос поднялись уже многоместные пилотируемые космические корабли. Автоматические станции совершали посадку на поверхность Луны, достигали Венеры, летали к Марсу! Голова кружилась от раскрывающейся величественной перспективы, а ведь скорость научно-технического прогресса все возрастает и возрастает…

Американцы в то время форсировали лунную программу и во что бы то ни стало хотели уже летом 1969 года высадить на поверхность Луны своих астронавтов и тем самым поднять престиж США в глазах всего мира.

Хочется напомнить читателям, что Советский Союз первый летательный аппарат в сторону Луны послал еще 2 января 1959 года. Он совершил тогда пролет около Луны. Через восемь месяцев «Луна-2» достигла поверхности нашего естественного спутника. А еще через месяц «Луна-3» впервые сфотографировала обратную сторону Луны, невидимую с Земли.

Первым американским космическим аппаратом, достигшим поверхности Луны, стал «Рейнджер-4». Это произошло в апреле 1962 года. А в 1964 году наша «Луна-9» совершила уже первую мягкую посадку на Луну, тогда-то и были получены первые панорамные снимки лунной поверхности. Через четыре месяца совершил посадку на Луне и американский «Сервейер-1». В марте 1966 года наша «Луна-10» стала первым искусственным спутником Луны, а в августе у Луны появился еще один спутник — американский «Лунар Орбитер-1».

В самом конце 1966 года наша «Луна-13», мягко прилунившись, передала на Землю данные о физико-механических свойствах лунного грунта. Вслед за ней свою программу исследований на Луне выполнил американский «Сервейер-3». Это было в апреле 1967 года. А через полтора года наш «Зонд-5» первым совершил путешествие от Земли до Луны с облетом ее и возвращением на Землю. Он приводнился в Индийском океане. Через год такой же путь проделал «Зонд-6», который приземлился уже на территории Советского Союза.

В дальнейшем советские ученые успешно продолжали изучение Луны с помощью автоматических аппаратов. Американцы же готовились во что бы то ни стало высадить там человека. Английский журнал «Экономист» по этому поводу писал, что американская программа «задумана не пытливыми умами ученых, а явилась прежде всего ответом на пять кошмарных лет, в течение которых русские шли неоспоримо впереди американцев в «космической гонке», что космическая программа США «была санкционирована президентом Джоном Кеннеди, потерпевшим двойное унижение, во-первых, в космосе и, во-вторых, из-за позорной истории с бухтой Кочинос (попыткой интервенции на Кубу. — В. Ш.). Тогда-то и была поставлена задача высадить людей на Луну раньше, чем это сделают русские».

Академик А. А. Благонравов отверг распространяемое в то время в западной прессе мнение, что главной движущей силой в развитии исследований космоса является соревнование или «гонка» между СССР и США за свой приоритет.

«Главное в советской программе, — сказал тогда Благонравов, — планомерное и последовательное развитие космических исследований. Каждый новый шаг должен основательно подкрепляться предыдущими этапами, обеспечиваться и подготавливаться накопленными уже знаниями и опытом. Без этого условия любая программа может оказаться авантюрой».

После пожара в январе 1967 года на космодроме имени Кеннеди первые успешные пилотируемые испытания космического корабля «Аполлон», предназначенного для лунных экспедиций, провели астронавты Уолтер Шпрра, Уолтер Каннингем и Дон Эйзел. Руководители полета расценили его итоги как весьма удовлетворительные, хотя и отметили около 50 неполадок и отказов в работе различных систем.

Новые испытания корабля «Аполлон» были продолжены в декабре 1968 года. Тогда с Земли стартовал «Аполлон VIII» с Фрэнком Борманом, Джеймсом Ловеллом и Уильямом Андерсом на борту. Они первыми облетели вокруг Луны и вернулись на Землю.

Примерно через год после своего полета Фрэнк Борман с семьей побывал у нас в Звездном городке. Он был первым астронавтом США, посетившим Советский Союз.

Встреча с Борманом проходила в очень теплой и дружеской обстановке. Он тогда высоко оценил успехи советской космической науки и техники, заявив, что «без первого искусственного спутника Земли и полета Юрия Гагарина, без исследований ученых многих стран полеты к Луне не могли бы состояться…».

С участниками следующего полета, Джеймсом Макдивиттом, Дэввдом Скоттом и Расселом Швейкартом, мы встретились в Париже. Они много интересного рассказали нам о своем полете, который проходил по околоземной орбите и продолжался 10 суток. Астронавты впервые испытывали корабль «Аполлон-IX», так сказать, в «полном комплекте», то есть в составе основного блока и лунного отсека.

Испытания проводились с максимально возможной имитацией режима работы и условий полета по программе высадки астронавтов на Луну. И хотя во время этого полета было зарегистрировано почти 150 неполадок и отклонений от расчетных режимов, тем не менее его оценка в целом была высокой.

Существенным недостатком полета считалось недомогание Швейкарта (его мучила рвота, из-за нее был отменен переход из лунной кабины в основной блок через открытый космос). Причину этого недомогания тогда не удалось установить.

Что же касается технических неполадок, то они, по мнению американских специалистов, были естественны для испытательных полетов новых космических аппаратов и не могли повлиять на проведение дальнейших испытаний космических кораблей «Аполлон».

Рейс «Аполлона-IX» показал, что в земных условиях невозможно предусмотреть все трудности, с которыми придется столкнуться астронавтам в дальнем полете. К примеру, для перехода из основного блока корабля в лунную кабину необходимо открыть два люка и отвести в сторону детали стыковочных устройств. На Земле астронавты тратили на эту операцию 15 минут. В космосе же, путаясь в кислородных шлангах, раздвигая в стороны мешавшие им предметы, они осуществили переход за полтора часа…

Очередное испытание «Аполлона» проводил экипаж в составе Томаса Стаффорда, Джона Янга и Юджина Сернана. Этот полет американцы называли «генеральной репетицией» лунной экспедиции. Он как бы синтезировал два предыдущих полета. Орбита его проходила вокруг Луны, как и корабля «Аполлон-VIII», а эксперименты, которые проводил экипаж с лунной кабиной, были такие же, как и при полете на «Аполлоне-IX», с той лишь разницей, что лунная кабина должна была приблизиться к поверхности Луны на расстояние до 15 километров.

Со всеми членами этого экипажа я встречался не один раз. И они всегда с большим увлечением рассказывали о своем полете.

Стартовал «Аполлон-Х» 18 мая 1969 года в расчетное время — около 17 часов по Гринвичу. Однако за три недели до старта на космодроме имени Кеннеди создалась аварийная ситуация, которая заставила всех немало поволноваться. Когда ракета-носитель вместе с кораблем была установлена на стартовой площадке и заправлена топливом, из топливных баков первой ступени ракеты вытекло 19 тонн горючего. Причина аварии была найдена и устранена. Все системы ракеты подверглись дополнительным наземным испытаниям.

Старт корабля прошел нормально, и на третьи сутки «Аполлон-Х» был уже в районе Луны. Через 82 часа после старта с Земли Стаффорд и Сернан покинули основной блок, который был назван ими «Чарли Браун», и перешли в лунную кабину «Снупи» (Чарли Браун и Снупи — популярные персонажи американских комиксов. — В. Ш.).

Затем начался самый главный эксперимент — отделение лунной кабины от основного блока и ее автономный полет по орбите сближения с Луной. С высоты в 15 километров астронавты осматривали поверхность Лупы и оценивали районы, выбранные для высадки лунной экспедиции. Все шло по плану. Стаффорд уже включил вспомогательные двигатели взлетной ступени лунной кабины, чтобы отделить ее от посадочной ступени, как совершенно неожиданно взлетная ступень начала вращаться. Взволнованный Сернан крикнул Стаффорду, чтобы тот включил аварийную систему. Но Стаффорд не потерял присутствия духа. Он сделал все, чтобы стабилизировать полет взлетной ступени. После нескольких попыток это ему удалось…

Мужество, высокие эмоционально-волевые качества летчиков, воспитанные тысячами полетов на самолетах разных типов, постоянная готовность к самостоятельным действиям в самых неожиданных ситуациях помогли астронавтам найти правильное решение в условиях острого дефицита времени и отсутствия даже малейшей надежды на какую-либо помощь Земли.

Когда Том Стаффорд и Юджин Сернан гостили у нас в Звездном, я был свидетелем шутливой пикировки этих двух отважных люден. Том, указывая на седую голову Сернана, сказал нам, что Юджин поседел во время того полета к Луне, на что Сернан тут же отпарировал и, указывая на лысую голову Стаффорда, сказал: «А ты, Том, разве забыл, что именно тогда лишился своих последних волос?!»

НАСА было удовлетворено полетом «Аполлона-Х» и заявило, что теперь нет никаких препятствий к высадке астронавтов на Луну.

Старт космического корабля «Аполлон-XI», который должен был доставить первых астронавтов на поверхность Луны, был назначен на 16 июля 1969 года. В состав его экипажа входили: Нил Армстронг — командир, Майкл Коллинз — пилот основного блока «Колумбия» и Эдвин Олдрин — пилот лунной кабины «Орел».

Командир этого экипажа также побывал у нас в Звездном, мы с ним встречались и в США.

Полет «Аполлона-XI» начался успешно. Через 100 часов после старта, когда «Аполлон» находился за Луной и связи с ним не было, Нил Армстронг расстыковал лунную кабину от основного блока, и они вместе с Олдрином начали сближение с Луной. Майкл Коллинз оставался в основном блоке и следил за полетом «Орла».

При подлете к Луне в лунной кабине загорелся аварийный сигнал, вызванный перегрузкой в работе одной из систем. Этот сигнал очень взволновал астронавтов, и, хотя оператор с Земли утверждал, что ничего опасного нет, и просил астронавтов не обращать на него внимания, они, естественно, нервничали, сигнал мешал им наблюдать ориентиры на поверхности Луны. А между тем автоматическая программа управления вела лунную кабину на посадку в кратер, дно которого было усеяно крупными камнями. Это могло привести к аварии в момент прилунения. Армстронг не растерялся и взял управление в свои руки, снизил вертикальную скорость и стал решительно маневрировать кабиной.

При наших встречах Нил Армстронг, обычно молчаливый, с наибольшим оживлением рассказывал именно про этот момент.

«Вначале, — говорил Нил, — мы думали прилуниться неподалеку от большого кратера. К нему нас вела автоматика. Однако же на высоте тысячи футов стало ясно, что наш «Орел» хочет сесть в самом неподходящем месте. Я видел снизу усыпанную валунами площадку. Некоторые из них были не менее фордовского автомобиля.

Базз (так астронавты называли Эдвина Олдрина. — В. Ш.) следил за приборами, а мне пришлось управлять кораблем. «Орел» пронесся над валунами, и я посадил его на небольшой ровной площадке, усеянной мелкими камешками и неглубокими кратерами».

20 июля 1969 года в 20 часов 17 минут 42 секунды по гринвичскому времени первый пилотируемый космический аппарат землян совершил посадку на поверхность Луны.

После посадки астронавты в течение трех минут находились в готовности номер один с тем чтобы совершить немедленный аварийный старт с Луны. Но все было спокойно, кабина стояла прочно на лунном грунте и не погружалась в него. Центр управления дал разрешение астронавтам остаться на Луне и действовать по программе.

Через семь часов, когда были закончены все подготовительные операции, Нил Армстронг открыл люк лунной кабины и по трапу спустился на поверхность Луны. Быстро освоившись, он обошел лунную кабину и осмотрел ее опоры. Затем собрал аварийный комплект образцов лунной породы и уложил на грунт пять медалей с изображением космонавтов Юрия Гагарина и Владимира Комарова и астронавтов Вирджила Гриссома, Эдварда Уайта и Роберта Чаффи.

Олдрин, спустившийся на поверхность вслед за Армстронгом, попробовал передвигаться по Луне различными способами, но пришел к выводу — самый надежный способ такой же, как и на Земле, — попеременно переставляя ноги вперед. Армстронг заснял все действия Олдрина на кинопленку.

Через два часа астронавты забрались в лунную кабину и стали готовиться к возвращению на Землю.

Стартовала взлетная ступень нормально, через три с половиной часа астронавты состыковали ее с основным блоком. Когда астронавты подлетали к Земле, оказалось, что в расчетном месте их приводнения разразилась сильнейшая гроза. Было решено изменить программу спуска и посадить отсек экипажа в 400 километрах к северо-востоку от ранее намеченной точки приводнения. Через 195 часов после старта астронавты приводнились в Тихом океане примерно в 20 километрах от авианосца «Хорнет», который успел подойти к новому месту посадки.

Примерно через час после приводнения вертолет доставил астронавтов на борт авианосца, где они были отправлены в специальное карантинное помещение, поскольку тогда еще не было точно известно, что Луна — безжизненное тело. Карантин длился 21 сутки. Однако обследование астронавтов и анализ доставленных ими с Луны образцов грунта показали, что никаких микроорганизмов на Луне нет.

Только 13 августа была организована торжественная встреча астронавтов в нескольких городах Америки, а 16 августа их встречал Вашингтон.

Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР тепло поздравили президента США, американский народ и астронавтов с большим успехом американской астронавтики.

Мы, советские космонавты, послали своим американским коллегам приветственную телеграмму.

Дальнейшая судьба этих замечательных астронавтов — Нила Армстронга и Эдвина Олдрина — сложилась довольно трудно. Огромное нервное напряжение, испытанное ими в полете, а затем высокие эмоциональные нагрузки после полета, выпавшие на их долю, дали себя знать.

Нил Армстронг вскоре покинул отряд астронавтов, поселился у себя на родине, в штате Огайо. Он преподает астронавтику в университете города Цинциннати. Судя по печати, Армстронг считает, что нашел подходящее убежище от «перегрузок внимания». «Я — просто человек, и оставьте меня в покое» — вот его кредо, и он придерживается его очень строго — не принимает журналистов и никому не дает интервью.

Через два года после возвращения с Луны Эдвин Олдрин, самый образованный из американских астронавтов — он доктор технических наук, — заметил, что нуждается в помощи врача-психиатра. Его лечили в госпитале ВВС в Техасе. Лечение прошло успешно, и он было вернулся к летной работе — командовал школой летчиков-испытателей. Однако поползли слухи, что с «лунным человеком-2» не все в порядке. Ему отказали в присвоении звания бригадного генерала, на которое он мог рассчитывать. И Олдрин подал в отставку.

В Америке вышла его книга «Возвращение на Землю». В этой книге можно прочитать и такие горькие слова: «Нас преподносили как идеальных, настоящих американцев. Против настоящих не возражаю. Но идеальные… у нас, как и у всех, были свои проблемы… С момента, когда мы вернулись на Землю, моя жизнь перевернулась с ног на голову… Мы стали какими-то рекламными персонажами, парнями, которые должны посещать те или иные собрания и банкеты. Мы стали людьми, рекламирующими космическую программу, мы перестали быть астронавтами в техническом смысле слова…» И полковник Олдрин принял решение уйти с «залитой прожекторами сцены». Он уединился и живет теперь на своей ферме вдали от людей.

Третий участник первой лунной экспедиции, Майкл Коллинз, заведовал в последнее время Музеем астронавтики и авиации в Вашингтоне. Мы встречались с ним в ходе поездки по США после завершения программы «Союз» — «Аполлон». По его инициативе наши космонавты вместе с астронавтами США посадили деревца перед зданием нового, готовившегося к открытию музея. Коллинз извинился перед нами за то, что до официального открытия музея не имеет права показать нам его экспонаты…