Ты пожалеешь

Глава 22

Просыпаюсь, и воспоминания тут же бьют кулаком под дых. Самое яркое из них — бледный ухмыляющийся Харм. Мне хочется уснуть навсегда.

«Не думай о нем. Не смей. Прекрати!» — уговариваю себя, напеваю тупую песенку и сочиняю к ней еще пару куплетов — чтобы отвлечься и не задохнуться от боли.

Глаза режет — я проплакала до трех утра, и успокоительные таблетки, заботливо оставленные Артемом на прикроватной тумбочке, не помогали.

Сквозь рыдания, сопли и всхлипы я сделала неутешительный вывод: для Артема я продолжаю оставаться глупым ребенком — он даже не пытался меня разговорить, проводил в гостевую, пояснил, что не выносит плачущих женщин, и смылся.

С потолка безучастно глядят белые плафоны, со стен — рамочки с засушенными растениями из Австралии, со стеллажей — африканские статуэтки, замершие в причудливых позах. В комнате царит безукоризненная чистота.

Но от подушки несет уже знакомыми мне цитрусами, дыней и мерзостью, и я в сердцах ее переворачиваю.

Надеюсь, Артем сменил хотя бы простыни. Или же нет?

И почему такие вопросы не мучили меня в кровати Харма? Почему меня не мучили вообще никакие вопросы, когда он пускал свое дьявольское обаяние в ход?

Я прерывисто вздыхаю. Удивительно, но жизнь продолжается даже после таких страшных ран.

Нужно попробовать натянуть улыбку, расправить плечи и идти дальше.

Если не хочу, чтобы в зеркале вечно отражался похмельный китаец, пора прекратить жалеть себя.

Долго прислушиваюсь, но за дверью стоит тишина — Артем уже уехал на работу.

Выбираюсь из-под одеяла, натягиваю многострадальные джинсы, поправляю топ и отправляюсь в разведку — вчера я познакомилась только с прихожей и душем.

Женя не преувеличивал, когда рассказывал о здешней обстановке: светлые занавески, нарочито небрежный дизайн мебели, коврики из натуральных материалов — каждая деталь проста и роскошна.

Эта квартира должна была стать и моей, однако с каждым днем перспективы тают, а мое облегчение растет. Тут некомфортно. В отличие от захламленной старьем квартиры, где было так уютно и тепло.

— Сначала сведи татуировку. И разлюби того, кто твоей любви недостоин! — рычу себе под нос, ухожу на кухню, откручиваю пробку с бутылки минеральной воды и присасываюсь к живительной влаге.

Я чувствую себя больной. Разбитой, уставшей, старой. Сломанной.

На холодильнике замечаю магнитик с видами моря и листок. На нем ровными четкими буквами нацарапано: «Малая, в гостиной у дивана чемодан с твоими вещами. Вчера я заезжал к вам, собрал все необходимое. Дома пока небезопасно — писаки с камерами сидят под каждым кустом. Но завтра можешь вернуться к учебе — я тебя отвезу».

В душе шевелится что-то, отдаленно напоминающее радость.

Завтра я выйду из авто Артема и произведу в универе фурор. Выскажу Кате все, что о ней думаю, а потом, конечно, прощу. Может, и этот жалкий придурок увидит мое феерическое возвращение из окна гимназии.

И пусть пока мне сложно сделать вдох, я точно знаю, что любая боль со временем притупляется. Остаются лишь ее отголоски, но и они касаются души изредка, помогая не забывать, что я все еще жива. Такой же светлой щемящей грустью стали воспоминания о маме…

Тишина разрывается трелью входящего вызова, и я мечусь в поисках смартфона. Нахожу его подключенным к зарядному устройству — Артем позаботился, наверняка проверив контакты. В них нет ничего криминального, тогда почему в такую рань мне названивает брат?

— Ника, привет! — растягивая слова, приветствует он меня. Несмотря на утренний час, он в стельку пьян. — Как ты там?

— Привет, братец! Ты «уже» или «еще»? — отшучиваюсь я. Хорошо, что он меня не видит.

— «Еще». Я всю ночь отдыхал. Знала бы ты, как я ненавижу этот город и эту страну. Как мне надоело быть беспомощным и не иметь возможности разрулить все проблемы… Я застрял тут, а там у вас творится лютый звездец: папа сидит в изоляторе, а ты скитаешься. Прости меня… — гнусавит он. — Ты пока побудь у Темыча. А я что-нибудь придумаю…

— Не надо ничего придумывать! — Во мне включается режим защитника. Мы всегда стояли друг за друга горой, так пусть хоть один из нас продолжит нормально жить.

— Скоро все закончится! — с жаром заверяет Женя. — Папа сотрудничает со следствием. Журналисты перестанут на тебя охотиться, как только суд вынесет приговор.

— Суд? — В глазах темнеет, и я сажусь на пол. — Папу будут судить?

Женя пропускает мой вопрос мимо ушей и впадает в настоящую истерику:

— У меня никого больше нет, сестренка. Если потеряю и тебя — с ума сойду. Тебя никто не обижает? Если да — только скажи… Знаешь, сколько мудаков только и ждут, чтобы…

— Ш-ш-ш! — успокаиваю я. — Все утрясется. Со мной все хорошо. Иди спать.

Весь день слоняюсь по пустым комнатам, смотрю ролики на YouTube, разбираюсь в вещах, рандомно выбранных Артемом в моем шкафу, но смутная тревога зудит и не отпускает.

Суд. Паника брата.

Все предельно серьезно. Как раньше уже не будет.

Артем приходит домой под вечер — кладет на стол бумажные пакеты из китайского ресторана, избавляется от галстука и запонок, скрывается в комнате и, переодевшись, возвращается на кухню. Мы молча едим рис, и его слипшиеся комки периодически вываливаются из захвата палочек.

— Когда я смогу увидеться с папой? — нарушаю тишину, и Артем, хреново изображая оптимизм, отвечает:

— Думаю, очень скоро. Кстати, о вчерашнем. Где ты была?

— Ты точно хочешь это знать? — вскидываюсь я. — Я же пришла. Больше не нужно решать за меня, что мне делать и где находиться!

От неожиданности Артем моргает, опускает глаза и коротко кивает.

***

Поездки в универ я жду как праздника — с раннего утра кручусь у зеркала, надеваю и отбраковываю наряды. Артем привез совершенно не сочетаемые между собой вещи, прихватил даже белье, но не додумался положить в чемодан косметичку. Я злюсь — вокруг глаз сияют огромные круги странного синего оттенка, нос распух от ночных рыданий в подушку, щеки впали. Прячу ужас за черными очками, застегиваю пуговицы на манжетах платья и выхожу в прихожую.

Вместе с Артемом мы спускаемся на лифте на первый этаж и выходим из подъезда. Сентябрьское утро встречает нас ярким солнцем и легким ветром. Артем открывает передо мной дверцу шикарного авто, фирменно улыбается, и в душе расцветает букет непередаваемых эмоций. Щемящее воспоминание о беззаботном прошлом — несбыточном и призрачном. И уже не моем.

Я заранее отправляю Кате сообщение о месте и времени встречи и надеюсь, что она будет ждать у крыльца. Нельзя пропустить непередаваемое выражение ее лица, когда Артем галантно подаст мне руку и поможет выбраться из салона.

Но в универе меня поджидает грандиозный облом — Кати на привычном месте нет. Артем целует меня в щеку и отваливает на свою кафедру, а за моей спиной раздаются смешки и шушуканье. Однокурсники не любят меня пуще прежнего, потому что папа теперь в беде.

Просиживаю скучнейшую первую пару и перемену, но к началу второй Катя все же является.

Не обращая внимания на препода, она бежит через всю аудиторию, что есть мочи обнимает меня, отчитывает за бледность, достает тетрадку и усаживается так, чтобы был заметен якобы тщательно скрываемый засос чуть ниже мочки. Точно такой же недавно красовался и на моей шее.

— Новый парень? — интересуюсь для порядка, и она загадочно улыбается:

— О да-а.

Я не удивлена — это шестая интрижка подруги за месяц.

В моей вялой личной жизни произошло кое-что намного более грандиозное, но язык прирастает к нёбу — я никому не стану рассказывать о Харме. Даже не зная его, Катя сделала верные выводы: он всего лишь придурок и моральный урод.

Она не поймет моего выбора.

Я и сама его уже не понимаю.

Лишь на большой перемене, прикончив эклер и залив его горячим чаем, Катя добреет и, облокотившись на столик, наконец колется:

— Никуся, я влюблена. Он такой офигенный. Улыбка — просто крышеснос! А уж как целуется… — восторгается она на всю столовку, не заботясь о моральном облике дочки ректора. — Мы встречались всего пару раз, но он просто взял мое сердце и… Обязательно вас познакомлю, но позже. Боюсь сглазить, ты же понимаешь… Ну, а где сейчас живешь ты? У Артема, да? Да?

Я киваю, и она взвизгивает:

— О!!! Как же круто! Наверное, мы с тобой уже не сможем так же часто отрываться вдвоем… Становимся оседлыми, семейными… Но! В этом тоже есть своя прелесть, согласись, подруга!