Ты пожалеешь

Глава 26

День начинается с жужжания будильника, бульканья кофе в старой медной турке и выматывающей поездки в переполненном общественном транспорте.

Еще несколько часов я записываю лекции и вполуха слушаю щебетание Кати о предстоящем грандиозном концерте. Итак, она купила в очень дорогом магазине реалистичные парные костюмы Харли Квинн и Джокера. Они с «ненаглядным» уже примеряли их, выглядели просто умопомрачительно и уж точно всех затмят. Ей не терпится познакомить нас и увидеть мою реакцию.

После занятий подруга тащит меня перекусить, занимает место за столиком и, нисколько не заботясь о приватности, сообщает:

— Я поняла, в чем моя проблема, Ник. Мои похождения происходили потому, что ни один парень не мог меня сдержать. А у него все получается органично — мягко, но так, что я не смею спорить. Если это не судьба, тогда что?

Буйное воображение тут же рисует этакого домашнего тирана с волосатой грудью под растянутой майкой, и я морщусь:

— Фу-у-у…

Катя злобно прищуривается.

— Слушай, он не какой-то там стремный мудак-абьюзер. У него классная внешка. И я бы хоть сегодня выскочила замуж — плевать, что он немного младше.

Меня снова накрывает паранойя. Но у Харма точно нет шелковых простыней. И я стараюсь дышать глубже.

— Наверное, он хороший манипулятор… Уже мечтаю его увидеть! — Смотрю на часы, встаю и, на ходу доедая пирожок, тороплюсь в гардероб — в три мне нужно быть в клубе «Бессонница», куда меня вчера приняли.

Налегаю плечом на массивную дверь университетского корпуса, и город встречает меня пощечинами шквалистого ветра и плевками дождя. Снег, радовавший нас несколько дней, окончательно растаял, улицы превратились в вязкую черную жижу. Вокруг клубится густой туман, в его толще моргают продрогшие огни фонарей.

Покрепче затягиваю шарф и бегу к остановке.

В «Бессоннице» настоящая паника — управляющий с круглыми от ужаса глазами носится по помещению, натыкаясь на испуганных официанток и матерясь на рабочих с лестницами, коробки с пивом и полуфабрикатами мешают правильной расстановке столов, поставщики накосячили с ассортиментом… В довершение со стены с грохотом падает декорация, и я замираю у входа.

— Привет, тезка! — Владелец заведения, грек Никиас, которому Катя поведала о моей нелегкой судьбе, хватает меня за шкирку и тащит к подсобным помещениям у кухни. — Ты-то мне и нужна. Видишь во-о-он те афиши? Бери клей и валик и живо развесь их по стенам и окнам.

— Это еще кто?.. — недовольно бубню я, с тоской разглядывая стопку плакатов с черными силуэтами в обрамлении летучих мышей и черепов.

— Приглашенные музыканты. Интрига. Хотя никакой интриги нет — за них проголосовали все наши подписчики! — Никиас подмигивает мне и отваливает, а я до самого вечера расклеиваю эти гребаные афиши, а потом вырезаю улыбки, носы и глаза куче привезенных со склада тыкв.

***

Темная квартира встречает меня запахом старых газет и тишиной — после шума и неразберихи она кажется мне раем. Вешаю ключ на гвоздик у двери, щелкаю выключателем и в свете тусклой лампочки избавляюсь от грязных ботинок.

Мышцы гудят от приятной усталости, веки наливаются тяжестью.

Сидя в продавленном кресле, с удовольствием ем «королевский ужин» Харма — лапшу быстрого приготовления — и удовлетворенно улыбаюсь. Мне нравится такая жизнь — вольная и странная. В ней нет возможности строить долгоиграющие планы, но будущее больше не давит тяжелым грузом чужих договоренностей. Оно зависит только от меня.

А еще мне мучительно стыдно за свое пренебрежительное отношение к людям с метлами и уличным музыкантам. Вот уж точно: не зарекайся…

Воспоминания оживают и причиняют боль.

Я скучаю по папе, по своей не слишком уютной комнате, по брату… Скучаю по беззаботности. Скучаю по Дане.

По нему я скучаю так, что заходится сердце.

И в миллионный раз терзаюсь вопросом: почему?

Почему он так поступил, если тоже скучает и бродит по площади? Раньше судьба будто специально сталкивала нас лбами, а теперь он не ищет встреч. Может, он серьезно болен и не хочет сближаться? А вдруг он нуждается в помощи?

Настойчивый стук из прихожей пугает до судорог — я никого не жду.

Ставлю на пол пустую тарелку, на цыпочках крадусь к сияющему в темноте глазку и смотрю в него. На фоне болотной зелени стен стоит парень в расстегнутой кожаной куртке. Артем.

Пришел лечить меня и вторгаться в личное пространство.

И за это наверняка получит выговор от отца.

Нехотя поворачиваю замок и распахиваю дверь:

— Как ты узнал мой адрес?

— Катюха сказала. Вот, держи. — Он протягивает мне пакеты с ресторанной едой и фирменно улыбается. — Не будем нарушать традиции. И еще. Женька знает, что ты съехала. Не хочешь помощи от меня — пожалуйста, позвони ему.

Он машет мне, разворачивается, сбегает по ступеням вниз и скрывается из виду, и я не успеваю его поблагодарить.

От такого простого проявления заботы на ресницах выступают слезы — он присматривает за мной почти как брат.

А вот необходимость позвонить настоящему брату вызывает странную досаду.

Почему-то припоминается гимназия, где Женя, даже будучи старшеклассником, никогда меня не защищал. И объяснял: «Ника, нам нельзя опускаться до разборок».

Вот только другие дети почему-то опускались до них — щипали, обзывали, пинали и дразнили.

«Много слов, мало дела…» — так говорил о Жене папа, и в его голосе слышались нотки презрения. Мне было обидно за брата, но, может, папа был прав?

Мы не общались с понедельника, брат не в курсе моих решений. Но что он может? Выставить на продажу свою лондонскую квартиру, вернуться на родину и приобщиться к вольной жизни бомжа?

Быстро набираю ему сообщение, что у меня все хорошо. Что он может спокойно работать и не переживать. Что нечаянно услышала разговор Артема с отцом и решила никому не создавать проблем.

Подключаю телефон к зарядному устройству, заваливаюсь на скрипучий жесткий диван и накрываюсь тонким одеялом с головой.

***

Последнее утро октября ничем не отличается от вечера — в комнате полумрак и тишина, и мне приходится растерянно втыкать в серый потолок и долго соображать, а спала ли я вообще, или закрывала глаза всего на минуту?

Нашариваю тапочки, вылезаю из-под одеяла и плетусь в ванную, а потом — на кухню.

Я чувствую себя разбитой.

Дурные предчувствия теснятся в душе и, подогретые крепким кофе, перерастают в настоящий психоз — из трясущихся пальцев выскальзывают предметы, одеревеневшие плечи натыкаются на углы.

Оживает телефон — от Жени прилетает короткое сообщение с пожеланием счастливого Хеллоуина и обещанием приехать после католического Рождества. Тяжко вздыхаю.

Стекла снаружи царапает мелкий дождь, черные руки деревьев тянутся к небесам… Осень и тоска. Одиночество и холод.

Решаю внести в окружающую разруху дух Хеллоуина — взбираюсь на стул и привязываю к пустой гардине гирлянду с призраками и ведьмами, подаренную Никиасом в честь наступающего праздника.

Этот жест начальника поначалу даже показался мне милым и трогательным. Но потом в пакете с логотипом «Бессонницы» я обнаружила и кое-что еще.

Мою униформу на сегодняшний вечер.

Баварский костюм — легкомысленный, неприлично короткий, с оборочками, корсетом и огромным вырезом на груди. Его вид вызвал ужас. Остальным девочкам достались образы развратных медсестер, горничных и стюардесс, но Никиас отмазался: «Будем высмеивать популярные фетиши!»

Мне стоит огромных трудов выгладить этот чертов костюм утюгом 1970 года сборки и провезти его невредимым в переполненном автобусе, а теперь, спрятавшись в углу подсобки, я завязываю шнурок на корсете и поправляю юбки, а мимо беспрестанно снуют незнакомые люди.

Склонившись над зеркалом возле умывальников, я наношу макияж — покрываю лицо пудрой самого светлого оттенка, вместо румян использую серые тени, а губы крашу кроваво-красной помадой.

Вокруг по обыкновению разворачивается хаос — уборщицы надраивают полы, звукачи в спешке настраивают аппаратуру, бармены заставляют бутылками полки, шеф материт кого-то на кухне. Наконец Никиас собирает персонал в центре зала, раздает официантам блокноты и ручки, произносит напутственную речь и, перекрестившись, идет встречать гостей.

Этот клуб — мое первое рабочее место, и опозориться никак нельзя. Повторяю про себя номера столиков и пункты меню, натягиваю дежурную улыбку и спешу к разряженной толпе, но разящий удар по спине едва не сбивает меня с ног.

Резко оглядываюсь — передо мной стоит Харли Квинн, а точнее — размалеванная Катя, облаченная в топ, драные колготки и микрошорты. Накладные волосы собраны в разноцветные хвостики, на чокере красуется металлическая надпись «PUDDIN».

— Ты просто секси! — Она щелкает пузырем жвачки и поднимает вверх палец, а я скриплю зубами.

— Ты тоже. А где твой ненаглядный Джокер?

— Уже здесь! — Катя поворачивается к сцене и в предвкушении сжимает кулаки.

Раздается громоподобное приветствие, Никиас дует в микрофон, благодарит собравшихся и объявляет:

— А сейчас — то, ради чего вы все здесь собрались. Я знаю, вы хотите их. Ита-а-а-ак… «Self-harm»! Разорвем эту «Адскую вечеринку»!

Место за барабанами занимает здоровяк в маске Хэллбоя, диджей с ангельскими крыльями встает за пульт, а к микрофону выходит… Харм.

По инерции пячусь назад, налетаю на кого-то спиной, и это удерживает меня от падения.

Харм в образе католического священника — черные джинсы, застегнутая на все пуговицы рубашка и колоратка у горла. Но в глазах горит дьявольский огонь, а на лице сияет самодовольная улыбка, от которой по коже пробегает озноб.

Катя разочарованно моргает, оценивая его внешний вид, но тут же исправляется — визжит и посылает ему воздушный поцелуй.

Он отвечает ей тем же.

И в моем тупом мозгу складывается премилая картинка. Вот же оно.

Харм и Катя… вместе.

А ведь моя интуиция орала об этом много дней!

С губ срывается нервный смех, хотя по щеке сползает едкая капля.

Два месяца боли и слез, улыбок вопреки всему, надежд, тревог и диалогов с пустотой… против двух месяцев их жаркого секса на шелковых простынях.

Этот урод наврал мне даже про мать.

Интересно, а знает ли он, что Катя — моя лучшая подруга?..

Интересно, а знает ли Катя, что он…

— Твою ж… — Пол под ногами становится вязким, стены качаются, картинка мутнеет. «Знакомства» с ним я не переживу.

Расталкиваю локтями слэмящуюся нечисть и бегу к подсобкам.

Пара шагов — и спасение: пальто, ботинки, шарф, промозглый тихий вечер… Нельзя, чтобы дыра в груди возникла снова. Но, черт, кажется, она уже там…

На пути вырастает грозный Никиас и сует мне в руки пустой поднос.

— Куда намылилась, тезка? — Он подталкивает меня обратно в зал. — Нам не хватает людей. А ну живо работать!