Ты пожалеешь

Глава 35

Он уходит, но ноги несут меня за ним — по темному холлу, по обледенелым ступеням, по рыхлому снегу… Не обернувшись, он скрывается за углом, и вокруг и внутри меня воцаряется пустота.

Рука горит от удара, глаза жгут слезы, в висках разгорается мигрень.

Он лишил меня всего, разрушил привычный уклад вещей и стал центром мира — болезненно, невыносимо ярким. Он столько раз заставлял меня верить в лучшее и отнимал эту веру. Он унизил меня, втоптал в грязь и просто ушел…

Я покачиваюсь под порывами ледяного ветра и реву навзрыд.

Невозможно жить без надежды. Невозможно даже сделать вдох…

Снег падает с мутного неба, тонкая ткань в мелкий цветочек липнет к коже, но холода я не чувствую — только боль. Обжигающую боль в груди и ноющую — в костяшках.

Я обещала ему простить все, что бы он ни сделал, и сейчас как никогда близка к этому.

Мой брат оказался чудовищем — он не раскаивается, не признает вины и не считает свой поступок ужасным. Отец сделал все, чтобы брат не понес ответственности за преступление, попутно сломав жизнь человеку, честно исполнявшему свой долг.

У них были деньги и власть, но не было сострадания, совести и чести.

Им всегда было плевать даже на меня…

Подонок, перешагнувший через людскую жизнь и облеченный властью человек, позволивший ему безнаказанно гулять на свободе… Одинокий сломленный мальчишка пошел войной именно на них. А я случайно оказалась в стане врага.

Он сломал декорации благополучия, но не сломал меня — прошлое осталось в прошлом, я прерву цепочку зла и никогда не стану мстить.

Я прощаю ему причиненное горе. И понимаю мотивы — калекой его сделала страшная неизбывная боль.

Неподалеку взрывается салют, слышатся радостные крики, звон курантов и поздравления.

Плечи укрывает куртка, пахнущая дорогим тяжелым парфюмом, брат встает передо мной, настойчиво разворачивает обратно к ступеням и отводит в клуб.

— С Новым годом! — Он усаживает меня на диван, наливает в фужер игристое вино, выпивает до дна и принимается расхаживать из угла в угол. — Вот это сюрприз… Я ведь говорил: ты понятия не имеешь, сколько вокруг шакалов, которые так и норовят… Да не плачь ты! Только вдумайся во все, что он сказал. Он посадил нашего отца, оставил тебя без дома, а меня — без финансовой поддержки. Он специально над тобой издевался — по-твоему, и это не аргумент? Сколько дерьма в голове у парня, сколько глупости, сколько бесстрашия. Артем эту гниду на ремни порежет…

Брат все нудит и нудит, но его слова сливаются для меня в монотонный шум — бессмысленный и причиняющий дискомфорт.

Рука опухла и пульсирует. Поделом мне. Ведь «разрушая любимых, мы разрушаем себя…»

— А ты не пробовал перед ним извиниться? — брякаю я и не узнаю свой голос; Женя останавливается как вкопанный и испепеляет меня взглядом:

— Чего??? Ты с ума сошла?

— Если бы вы не поступили с ними так, нам бы не прилетело бумерангом, — усмехаюсь я сквозь слезы. — Но он же хорош, согласись. Дьявольски хорош… Во всем! Он нас сделал… Он заставил каждого из нас заплатить даже за неосторожно сказанное слово.

— А если бы ты, любительница бездомных котов и собак, не жалела всякую падаль, то не была бы сейчас беременной! — взрывается Женя. — Сколько там ему? Восемнадцать? А скольких людей он уже успел утопить в дерьме? Этот чертов маньяк тебя не пожалел!

«Не пожалел…» — Вопль братца болью отдается в голове. — «Не пожалел, не пожалел, не пожалел…»

Но так ли это? Все события, приведшие меня к съемной квартире и работе официанткой, были разыграны Хармом как по нотам. Он расчетлив и холоден, как змея. Его план заключался в том, чтобы брат остался в нищете и одиночестве, как и он сам. Он ни за что бы не отступил — потому что поклялся погибшей сестре сломать нас всех.

Но… отчего-то не довел свою месть до конца. В то утро он просто ушел. И вообще решил свалить из жизни.

«Я тебя люблю… Очень». — Воспоминание о его шепоте мурашками проходится по коже. — «Не ведись, если когда-нибудь скажу обратное…»

«…Кажется, мне нельзя тебя видеть. Это вообще лучшее, что я могу для тебя сделать…»

«…Protect Me From What I Want…»

«…Я выпилюсь, потому что после такого нормальный человек жить не сможет…»

Память забрасывает меня его фразами — когда-то я не придала им особого значения, а теперь ослепленно моргаю и трясу головой.

Он способен на сострадание и жалость — история с котенком и кровь из носа в моменты, когда он приводил в исполнение свой план, доказывает это. Он очень хотел остановиться, ненавидел и разрушал себя. Потому что на самом деле меня полюбил…

Он, черт возьми, всегда знал, какой ужас творит, и не собирался с этим жить!

Я вскакиваю, сбрасываю куртку брата и направляюсь к двери, но тот вырастает передо мной и хватает за локоть.

— Ты куда? Скоро вернется Артем. Дам ему указания по поводу тебя и этого сучонка.

— К нему. — У Жени натурально отвисает челюсть, но отныне он является для меня лишь досадным препятствием на пути к цели, и я кричу: — Послушай, я знаю, что ты не хочешь присутствия такой меня в своей жизни. А я не хочу твоего присутствия в своей. В случившемся виноват только ты! Оставь в покое Артема — он больше не имеет к нам никакого отношения и не обязан разгребать твое дерьмо. Уезжай в свой Лондон и больше никогда не возвращайся!!!

Я вырываюсь и выбегаю из зала, забираю в гардеробе пальто и, на ходу влезая в него, выхожу в пахнущую серой ночь. Спешу к шоссе, взмахиваю рукой перед авто с шашечками и ныряю в теплый салон.

Толпы разгоряченных спиртным людей шатаются по улицам, запускают фейерверки, взрывают петарды, машут бенгальскими огнями, но ощущения праздника нет — на душе лишь неопределенность, страх и одиночество.

Прислоняюсь лбом к стеклу и благодарю бога, что не дал узнать, каково это — в неполных пятнадцать остаться совершенно одной и наблюдать, как где-то припеваючи живет виновник всех твоих бед, что не дал очерстветь душе и возненавидеть себя, что одарил умением прощать.

Такси тормозит у старого дома, окруженного черными телами ветел, я расплачиваюсь с водителем и бегу к угрюмому подъезду.

Квартира Харма по традиции встречает меня неприступной дверью, ее жалобными вздохами в ответ на удары и тишиной. Лампочки на этажах не горят, только где-то наверху скрипят ржавые петли и по площадке носятся ледяные сквозняки.

Недоброе предчувствие превращается в испуг — на ощупь пробираюсь к источнику звука, и глаза различают прямоугольник неба на фоне темноты. Выход на крышу распахнут настежь, в нем видны клочья розовых туч и красные огни заводских труб и вышек сотовой связи. Ступая по следам неведомых предшественников, бесшумно выхожу на заваленную снегом поверхность и осматриваюсь.

С этой точки открывается потрясающий вид на исторический центр — площадь, забитую людьми, высотки, универ. Пространство вокруг вспыхивает желтыми, фиолетовыми, зелеными сполохами, а на самом краю крыши я вижу знакомый черный силуэт. Харм любуется городом, время от времени подносит к губам сигарету, и оранжевый огонек то разгорается ярче, то тускнеет.

— Отойди от края, придурок! — прошу я. — Два шага назад. Надо поговорить!

Он оборачивается, глубоко затягивается, но не двигается с места:

— А, это опять ты… Пришла воспользоваться моим последним предложением?

— Очень смешно… — Не знаю, какие мысли витают в его дурной голове и чертовски боюсь за него, но отвечаю как можно увереннее: — Когда-то ты признался, что любишь, и просил не верить в обратное. Пришла сказать тебе, Даня: в твой сегодняшний спектакль я не поверила.

— Зря… — равнодушно отзывается он. — Просто оставь меня одного и благодари бога, что все закончилось именно так.

— А как все должно было закончиться? — шепчу я, но он не отвечает — наблюдает за далекими фейерверками и выдыхает в небо ядовитый белый дым.

— О твоей истории я ничего не знала… То есть… я верила в то, что говорили близкие. Мне нужно услышать правду! Мне просто нужно знать, за что я сейчас так страдаю??? — Шепот превращается в вопль, и Харм наконец реагирует — бросает окурок вниз, пошатываясь, следит за его падением, прячет руки в карманы куртки и отступает от края.

— Наша мать с детства внушала нам с сестрой, что мы особенные — самые красивые и умные, самые способные и достойные, и родились с серебряной ложкой во рту. — Харм подходит ко мне вплотную, я чувствую его тепло и родной приятный запах, мне так хочется прижаться к его груди и рассказать нашу общую тайну, но он держит руки в карманах, и я тоже прячу свои в карманы пальто. — Что у нас будет все, — продолжает он. — Что весь мир ляжет к нашим ногам и поделится своими благами. Что в наших венах течет голубая кровь. Иногда она начинала нести откровенный бред — это понимал даже я. В дни обострений мать зашторивала окна и не разрешала нам выходить из дома — била и таскала за волосы, и сестра прятала меня в шкафу. Мать надолго увозили какие-то люди, и мы месяцами жили у тетки — там тоже было не лучше. Потом я узнал, что мать укладывали в психушку, чтобы не позорила семью своими выходками. Там она и умерла, и мы с Машей остались одни. Мы росли с уверенностью в своей исключительности, но высшее общество нас выплюнуло, а обычные люди не приняли. Так уж получилось, что мы вдвоем были против всех. Маша была моим миром, а я — ее.

Глаза привыкают к темноте, и я вижу долгий и пристальный взгляд Харма. Нет в нем ненависти или издевки — только усталость. И та самая сломленность, что так испугала меня.

— После смерти мамы мы при первой возможности ушли от тетки — сестра окончила школу, поступила в универ, устроилась на работу и тянула меня — малолетнего придурка. Я даже не задумывался, как ей, наверное, было тяжело. Она была очень красивой, но ранимой и глупой. И реально верила в любовь. Поначалу у них с твоим братцем все шло идеально — Маша рассказывала мне обо всем и объясняла, почему так запала на него. Говорила, что простые радости, стремление понять и разговоры по душам гораздо круче дорогих подарков. А потом твой брат побывал у нас дома и слегка офигел… Все сразу изменилось, и Маша не догоняла почему. Хотя даже я в свои четырнадцать прекрасно понял, из-за чего он так резко переобулся — ему не нужна была нищая девочка с прицепом в виде меня. Но ее преданность развязывала руки. Он играл ею, как кот мышью. Вытягивал душу. Медленно убивал. Я слышал все их разговоры, видел, как он приходил к нам и трахал ее, а потом откровенно глумился и на много недель пропадал — параллельно гулял с ее подругой и жаловался, что Маша его достает. Когда Маша забеременела, он окончательно ее бросил и больше ничего не хотел о ней знать. У нее ехала крыша — она не верила, что он действительно такой, что оставил ее один на один с бедой, через общих друзей просила его о помощи. В универе обсуждали его мудацкий поступок, и тогда он настроил против нее всех. Когда стал заметен живот, он озверел — ежедневно приходил к нам накуренным или пьяным и запугивал. А я ничего не мог сделать, потому что был худым слабым недомерком. Однажды Маша не выдержала — поднялась сюда и шагнула вниз.

…Я плохо помню те дни. Тетка оплатила погребение и поминальный зал, но никто не пришел. Я сидел рядом с мертвым телом две ночи и думал, что все происходит не по-настоящему. А когда допер, что она больше не встанет, что-то взорвалось в голове и из носа полилась кровь… Но я не чувствовал. И когда ее засыпали землей, я ничего не чувствовал. И в кабинете следователя я ничего не чувствовал. Первое, что я почувствовал после ее смерти — ненависть. Когда увидел, как твой братец, ухмыляясь, шел к машине папочки, и из нее навстречу ему радостно выпорхнула ты…

До меня доходит, о чем говорит Харм — после гибели Маши мы очень переживали за Женю, отец почти не спал и все время кому-то звонил, мама пила таблетки. Обстановка, пронизанная нервозностью и тревогой, убивала меня. И когда папа, заехав за мной в гимназию, наконец сказал, что уголовное дело в отношении брата прекратили, я первая поспешила поздравить Женю.

Знала бы я, чьи наполненные бессильной ненавистью глаза наблюдали за мной со стороны…

— Я понял, что принесет мне облегчение, — усмехается Харм. — Месть. Поклялся, что когда-нибудь найду способ, и ублюдок будет мучиться так же, как и я. Чтобы сделать его нищим и одиноким, нужно было свалить вашего папашу, а тебя… Отделить от всех. Сделать от себя зависимой. И издеваться до тех пор, пока ты бы не сдалась. А на похоронах посмотреть твоему брату в глаза. Это придало всему смысл — внезапно, да? С тех пор, когда у меня появляется цель, я не задумываюсь о средствах — подонкам можно все.

— Ты не подонок! — возражаю я. — Ты не хотел делать мне больно. Разве твои приступы тому не доказательство? Они возобновились после знакомства со мной. Тебе становилось плохо от осознания, что ты причиняешь мне вред…

Харм тяжело вздыхает:

— Ты хоть слушаешь меня вообще? Я собирался сплясать на твоих похоронах, алло! Я не подонок? Да я вообще не человек! А кровь носом — следствие банальных панических атак, истерия. Я давно знаю, как это зрелище эффектно выглядит. Оно особенно впечатлило следака, и я понял, что один союзник у меня есть. Я каждую субботу ходил к нему в гости, его жена тоже жалела меня и называла сыном. Она до сих пор звонит, но я не беру трубку. Мне было нужно только одно: чтобы ее муж нарыл на мэра компромат и передал его недругам. Как только дело сдвинулось с мертвой точки, я перестал их навещать. Подвалил к тебе. И началась игра.

Порыв ветра прилетает с окраин, проносится над крышей и разбивается о ржавую дверь. Окрестности оглашает рев петель. Мне становится не по себе — Харм и правда дьявол, и я малодушно отхожу на шажок назад.

— И то, что между нами было — только твой чертов план? — Мой голос срывается, но я прочищаю горло. Я все равно задам ему свой главный вопрос.

— Да, — кивает он. — Это был мой план. Единственная мечта и цель. Прости, мне нечем тебя порадовать.

— Тогда почему ты остановился? Если ты такой подонок, почему не довел его до конца? — Я пристально смотрю в его лицо, он не выдерживает и моргает. — Ты же отступился, ослабил хватку и вообще свинтил. Когда все пошло не так, Харм? Когда ты в моем присутствии начал захлебываться кровью? Или когда увидел меня в кафе в унизительном костюмчике с подносом и понял, что это и есть чертова грань — человек сломан, человека нет, и в этом виноват ты? Даня, хватит уже… — Я морщусь и перевожу дух. — В отличие от моего брата, у тебя есть совесть и душа. И в ту ночь ты со мной не играл!

Повисает тишина, но я слышу стук его сердца — живого и горячего, готового вырваться из клетки ребер… Одно искреннее признание — и прошлое станет для меня белым листом.

— Я не остановился… — криво ухмыляется Харм, и я вздрагиваю, как от пощечины. — С чего ты взяла?

Разочарование горькой водой растекается по венам, от досады и усталости темнеет в глазах.

— Тогда давай закончим — исполним все пункты твоего плана. Как там было? Твоя беременная сестра шагнула с крыши, и мне нужно сделать то же самое? Окей. Если это твоя единственная мечта, я исполню ее прямо сейчас!

Я подбегаю к самому краю крыши и смотрю вниз, и пропасть глубиной в пять этажей пялится на меня темными мутными глазами — успокаивает, обещает покой и избавление от всех проблем, отключает страхи и туманит мысли.

Пофиг. Жизни для меня все равно уже нет…

За спиной раздается забористый мат и треск льда, и неведомая сила оттаскивает меня к середине.

— Да успокойся ты! — рявкает Харм, достает платок, судорожно затыкает им нос, выискивает в кармане таблетки и глотает сразу три. — Ты напилась? Что с тобой не так?

— А ты не этого добивался? — От запоздало накатившей боязни высоты кружится голова и покалывает пальцы, но я не унимаюсь: — Еще одна беременная дура шагнула бы с этой крыши! Все четко, разве нет?

Я накрываю ладонью живот, а Харм меняется в лице.

Коротко выругавшись, он опускается на колени и хватается за голову.

— А теперь скажи: это тоже входило в твои планы, Даня? — Сажусь на корточки рядом с ним и беру его за холодную руку. — Брось, ты не монстр. Ты об этом даже не знал. Признайся, почему ты остановился, почему?

— Остановился, потому что понял — мне тебя не сломать. Ты все равно пойдешь вперед… И вокруг тебя будет сиять конфетти, — быстро говорит он и резко отворачивается, но я успеваю заметить в его глазах слезы.

Я чувствую опустошение и усталость, словно свернула огромную необъятную гору. И застарелые кровоточащие раны в душе больше не саднят и не ноют, а сама душа наполняется светом и теплом. Никто из нас больше не виноват в нашем прошлом, потому что тогда мы не ведали, что творили.

— Даня, я поклялась, что прощу тебе все… — От облегчения меня накрывают рыдания, плечи трясутся, а голос срывается. — Я сделаю это. Если ты простишь его… Моего брата. Если ты отпустишь все обиды и закроешь на замок свой личный ад… Если простишь себя. И пообещаешь, что будешь жить. Что будешь жить счастливо!

Он подается ко мне, обнимает так, что сердце пропускает удар, и дрожит.

— Я не знаю, что такое жить счастливо, — шепчет он в мою шею. — Вообще не знаю, как это — жить.