Ты пожалеешь

Глава 28

Его фраза раздается в паузе между треками и разносится на весь зал, и присутствующие как по команде пялятся на меня. Я бы предпочла провалиться под землю и умереть, но вместо этого переминаюсь с ноги на ногу и судорожно соображаю.

Оправдываться и врать бесполезно — в ясных глазах Харма отчетлива видна решимость задрать мне юбку и подкрепить слова доказательством, если я снова его оттолкну.

Голова гудит.

Друзья Харма глядят на мой вырез и похабно лыбятся, сам он сияет, как принимающий поздравления молодожен, а по щекам моей подруги катятся черные слезы.

На грудь камнем давит вина. Она же никогда меня не простит!

Эти отношения были для нее настоящими — мне ли не знать.

Но проблема в том, что для меня они важнее воздуха.

Я прислушиваюсь к себе и не нахожу причин уступать — все годы нашей дружбы с Катей я не чувствовала локтя и не совершила бы «падение на доверие», стой она за спиной.

Тогда как Харм… Он обязательно, несмотря ни на что, поймал бы меня и удержал.

Когда-то я была слишком зависима от чужого мнения и не смогла признаться Кате, что влюбилась в этого странного парня. И мне жаль, искренне жаль, что в итоге все вышло именно так.

Катя мучительно всматривается в наши лица в поисках ответов, и я сдаюсь — ничего не изменишь, и я бы не стала менять.

— Это правда… — Я опускаю голову, и теплый палец гладит мое онемевшее запястье. — Все так, как он говорит.

— Вы просто гребаные уроды. Что одна, что другой… — Катя вскакивает из-за стола и опрометью выбегает из зала. Ни Харм, ни его друзья не предпринимают ничего, чтобы ее остановить.

Я отлично понимаю: в душе Кати разверзается ад, срываюсь с места, но Харм не отпускает.

— Пусть уходит.

— Что ты натворил? — кричу я, но он безмятежно пожимает плечами.

— Сказал ей правду. Зачем тянуть?

— Но не так же! Ты совсем не видишь краев? Так нельзя… — С усилием разгибаю его пальцы и освобождаю руку, бегу через танцпол и чувствую спиной его насмешливый взгляд.

Гремит музыка, пьяная нечисть отрывается на всю катушку, мои эмоции тоже прибавлены на полную громкость.

Но в груди вместо опустошения и боли трепещет новая сила, а по венам разливается адреналин.

Распахиваю заднюю дверь, и студеный воздух возвращает ясность мыслей. В десяти метрах от меня Катя набрасывает на плечи пальто и вытаскивает из сумочки брелок.

Я умоляю ее выслушать меня, но она перебивает:

— Браво, Ника! Браво. Нет слов… Посмотрим, как ты сможешь сдать зимнюю сессию… — Показывает мне средний палец, скрывается в машине и заводит мотор. Взвизгнув шинами, ее «Mini» резко трогается, подмигивает стоп-сигналами и исчезает за углом.

— Вот черт… — Прислоняюсь лопатками к бетонному забору и без сил сползаю вниз.

В ушах звенит от внезапно свалившейся тишины, изо рта вырываются облачка пара. Кожа покрывается мурашками, но я не ощущаю холода.

Первая ноябрьская ночь накрыла город, ветер присмирел, снежные тучи рассеялись.

Стоянку освещает одинокий фонарь, а над ним раскинулось черное угрюмое небо с дырками звезд.

Отчаяние отступает, его сменяет потрясающая, невыносимая легкость.

Угроза Кати меня не пугает — ее отец многим обязан моему, а если он что-то забыл — Артем обязательно напомнит. Но… видит бог, я не хотела затевать войну с девочкой, которую знаю с детства. Ума не приложу, почему все вышло именно так.

— Придурок… — Я бью кулаком по обледеневшему асфальту, и последствия другого удара дают о себе знать резкой болью в костяшках. — Вот сволочь…

Харм полностью оправдывает выбранный им ник — как только он появился, вокруг меня начал рушиться мир. Папа, дом, положение в обществе… Перспективный жених, а теперь вот — подруга…

Из клуба вываливается компания пьяных парней — они останавливаются неподалеку, потягивают пиво из бутылок, курят и заинтересованно косятся — чертово платье явно не рассчитано для сидения на корточках, но мне плевать: меня тоже не спрашивали, готова ли я к таким крутым поворотам судьбы.

На бетонную стену падает тень, Харм накрывает мои колени своей курткой и садится рядом.

Достает из пачки сигарету и, прикрыв ладонью огонек, закуривает. Глубоко затягивается, смотрит в небеса, выдыхает белый дым и по старой традиции передает сигарету мне.

Я подношу ее к губам и снова и снова вдыхаю яд — легкие холодит, на белом фильтре остается красный отпечаток помады.

— У тебя поставленный удар. В понедельник произведу в гимназии фурор… — смеется Харм, забирая у меня окурок и давит его массивной подошвой ботинка.

Мы сидим, соприкасаясь плечами, и его тепло напоминает о чем-то родном, постоянном, настоящем и очень нужном.

— Не надо было ее впутывать, Даня… Если тебе было интересно, как идут мои дела, мог бы спросить напрямую. Встретить возле универа и поговорить. Или забрать… обратно… к себе. — Я всхлипываю и борюсь с рыданиями, спазмом сжавшими горло. — Зачем ты соврал мне про маму и свою тяжелую жизнь?

— Какой мудила будет о таком врать? — искренне удивляется он, и я мямлю:

— Катя сказала, что…

— Катю я водил в дом тетки — та свалила на отдых. В гостиной над камином висит портрет, и Катюха подумала, что на нем — моя мать. Я не стал вдаваться в детали. Думаешь, у меня были бы шансы, приведи я ее к себе на хату?

Я разглядываю профиль Харма, его волосы, ресницы и губы, и воображение играет со мной злую шутку: я представляю, как он целовал Катю, как шептал ей на ухо всякий бред, какими глазами смотрел на нее, когда они… Трясу головой, и картинка исчезает.

Я рада, что Катя ушла. Уйти должна была именно она.

— Ты все равно просчитался, Даня. — Я горько усмехаюсь и упираюсь затылком в холодный бетон. — Она не подозревает даже, как я задыхалась и плакала без тебя. Как вытаскивала себя за волосы и заставляла жить дальше. И рассталась с Артемом потому, что… после тебя знаю, как должно быть, а с ним было не так. Я мечтала, чтобы ты пришел и обнял. И погулял со мной по площади. И пригласил на танец. На столе… — Пережитые обиды вырываются на волю, и я реву: — Ты же на самом деле добрый. Ты тоже переживаешь. Зачем эта маска? Просто расскажи, и я пойму!

— Не плачь. Хватит… — Харм дергается, зарывается носом в рукав и матерится.

Нахожу в кармане фартука салфетку с логотипом «Бессонницы» и протягиваю ему. Он запрокидывает голову, закидывается еще одной таблеткой и несколько минут сидит молча, утирая салфеткой кровь.

— Что с тобой происходит на самом деле? Что за таблетки ты пьешь? — наседаю я; Харм в раздрае, и сейчас от него можно добиться внятных ответов.

— Это транки, — гнусит он. — От панических атак. Ничего серьезного. Жить буду.

— Панические атаки? Давно они начались?

— Э… три года назад. Но так часто — с июля. Честно, я уже порядком затрахался… — Он комкает салфетку, точным броском отправляет ее в урну и задумчиво продолжает: — Кажется, мне нельзя тебя видеть. Это вообще лучшее, что я могу для тебя сделать.

Между нами повисает тишина — давящая и вязкая. Харм только что признался мне в чем-то важном, а я не смогла ухватить суть.

Я смертельно устала, но клуб закрывается только через три часа — пора возвращаться к клиентам.

Мне грустно — хочется остаться и наговориться с ним за все месяцы разлуки. Хочется повиснуть на шее и поцеловать. Хочется выведать все его секреты, даже если придется прибегнуть к пыткам… Только вот едва ли он расколется.

— Иди в задницу со своим пафосом! — возмущаюсь я и возвращаю ему куртку. — Больше не смей сливаться. Лучше скажи: кто ты теперь для меня?

— Сегодня я исполняю твои желания. — Харм дышит на ладони, встает и помогает мне подняться. — Я договорился: вместо зарплаты Никиас отдаст тебе мой гонорар. На этот вечер ты свободна. Так что… пошли наверстывать.

Он загадочно улыбается, зазывно раскрывает объятия, и я устремляюсь в их тепло. И шепчу, задыхаясь от плача и восторга:

— У тебя мозги набекрень. В них гребаная каша — обязательно проверься при случае. Но… я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю.

А еще я знаю: только когда он рядом, все системы работают нормально. Я могу дышать, смеяться, мечтать, надеяться и жить, а не существовать.

Он накрывает меня курткой и изо всех сил прижимает к себе. И под ухом спокойно стучит его сердце.