Убийство в доме свиданий

7. ЛЮБОВЬ С ЗАПАХОМ ЖЖЕНОГО ПОРОХА

Квартировал Выжигин на Колокольной, рядом с Владимирским проспектом, и дойти до дому от Глазовской, где находилась часть, можно было за полчаса, а то и быстрее. Но, выйдя из отделения и распрощавшись с Сомским, Степан Андреевич не взял извозчика не только по причине относительной близости дома. Идучи пешком, хотелось подумать и об обоих убийствах, о разговоре с князем на Каменном острове и, главное, вспомнить до последней детали то, что поведала Даша.

Мысли текли неровно, никак нельзя было ухватить нечто главное, в конце концов высказывание князя о том, что девушка пошла на оговор только потому, что прежняя жизнь казалась ей скучной и хотелось чего-то остренького, представилось Выжигину абсолютно фантастическим, и он даже проговорил про себя: «Ага, князюшка! Сам предлагаешь исходить от общих, присущих всем людям психических свойств и норм поведения, а сегодня против собственного правила пошел: на каторгу девице захотелось только из-за скуки! Да и говорила-то она складно и умно, потому что вопросы мои эще глупее и примитивней ее ответов выглядели. Так не прав ли Остапов? Недаром его начальник умником назвал. Все в его теории просто и стройно. Так ведь и в жизни — нам хочется сказки, потому что надоел пресный серый мир, вот мы и измышляем. Вот-вот, скоро Остапова произведут в надзиратели, а меня переведут в городовые, и будем мы раскрывать убийства по его четкой и ясной методе. Зато уж премиальные у нас всегда водиться будут!»

Так думая о том о сем, добрел Выжигин до Колокольной. Впереди уже виднелась колокольня собора и идти оставалось надолго. Вдруг кто-то окликнул его:

— Ах, господин красивенький, на одну минуточку вас можно?

Выжигин резко обернулся, хотя уже по одной манере обращения, по фальшивому, сла-щавому тону можно было узнать проститутку и, не останавливаясь, пройти мимо. Панельные девицы часто останавливали или только пытались остановить на этой улица Выжигина, и он всегда с негодованием, а то и просто с равнодушием проходил мимо, иногда подавая копеек двадцать. Он ненавидел продажных женщин, но сейчас он почему-то изменил своему отношению к ним и внимательно взглянул на окликнувшую его девицу. Одета она была довольно прилично для уличной проститутки: длинный жакет по фигуре, узкая юбка из бархата чуть прикрывала хорошо вычищенные бо-_инки, шею охватывало боа, правда полученное из третьих рук, но настоящее, из пера страуса. На голове была крошечная черная шляпка, и ее короткая вуаль доходила до бровей девицы, очень миловидной» еще не затасканной. Но не приличный вид девицы, не ее миловидность, а сильное сходство с Екатериной, Катенькой, Катюшей сильно поразило Выжигина. Он было испугался даже — не вернулась ли Катя раньше времени и не оделась ли так странно, желая Поразвлечь его, просто насмешить.

— Кто… вы? — оторопело спросил Выжи-гин, сразу осознав глупость и ненужность вопроса.

— Я? — с дурным кокетством вздернула брови девушка, которой было не больше семнадцати лет. — Я та, синьор, кто может доставить вам приятность. Не желаете ли пройти ко мне? Это рядом, только во двор войти да и на второй этаж подняться. Три рубля всего, да и чисто у меня. И сама я чистая. Мы с подругами одного доктора подрядили, вот он нас и проверяет. Зачем же больными ходить? Ну, идете? Я не всем предлагаю. Только тем мужчинам, которые мне очень симпатичны. Оч-чень!

И девица показала свои мелкие зубы и по-кошачьи зажмурила глаза. Выжигин услышал, как бьется его сердце. Что-то невероятное происходило с ним сейчас. Этот двойник любимой им девушки манил его сейчас, но согласиться на эту приманку никак было нельзя — перед ним стояла не Катя. А разум уже шептал Выжигину ядовито и очень умно: «Ты занимаешься поиском убийцы проституток, а сам не знаешь о них ничего. Ты ненавидел их вою свою жизнь, и это было несправедливо нельзя ненавидеть то, чего не знаешь. Пойдиг с ней сейчас, просто посмотри, как она живет, разговори ее, и тогда ты сможешь раскрыть преступление. Иди же, иди!»

— Ступайте вперед, я следом за вами, — сказал наконец Выжигин и увидел, что девушка не удержалась от победной улыбки, забросила конец боа на плечо и какой-то быстрой и одновременно вертлявой походкой пошла через дорогу в сторону проезда во двор.

«Мне стыдно за ней идти, приотстану, — думал взволнованно Выжигин и вдруг осознал, что его рука сама собой полезла в карман пальто и пальцы перекатывают серебро и медь, точно прикидывая, будет ли в них три рубля. — Фу, какой кошмар! — с отвращением выдернул Выжигин руку из кармана. — Конечно, я отдам ей все эти деньги, у меня есть еще, но не стану же я откликаться на ее предложение! У нее, возможно, каких-нибудь полчаса назад был в гостях мужчина, со мной случится то, что случилось тогда, еще при моей кадетской жизни!» Но что-то негромко нашептывало ему: «Не бойся, она проходила врачебный осмотр! Ты просто брезглив, но ведь ты живешь в городе, вдыхаешь воздух, пропущенный через легкие тысяч людей, пьешь не очень чистую воду, здороваешься за руку с мужчинами и целуешь руки дамам, руки, целованные перед этим другими. Везде условность, а условности можно преодолеть».

Девица открыла дверь, ведущую в квартиру, своим ключом, и Выжигин оказался в прихожей, из которой начинался длинный и узкий коридор, и конец его терялся во мраке.

— За мной идите. Смелее! — на мгновенье повернулась к Выжигину девица, и он пошел за ней по этому необычайно длинному коридору с дверями справа и слева.

Здесь пахло невыносимо противно, какой-то смесью из жареной картошки с луком, винных паров, плохо выстиранного белья и нечистых тел. Отовсюду слышались звуки: то фальшиво играла гитара, то звенели бокалы, то кто-то хвалился продажей партии из ста пар сапог, кто-то визгливо хохотал, а к хохоту примешивался пьяный бас, говоривший: «Козочка ты моя рогатая, козочка бодатая!» Наконец остановились напротив двери, и девица снова стала греметь ключом. Выжигин, никогда не бывавший в такой страшной квартире, где жильцы, казалось, были помещены в гробы, но продолжали есть, смеяться и даже играть на гитарах, уже сильно жалел о том, что согласился пойти с этой грязной девицей. В довершение всего, наверное, заслышав скрип ключа, из соседней комнаты высунулась чья-то голова со всклокоченными волосами, — Выжигин даже не успел понять, мужчине или женщине принадлежала она, — и насмешливо вымолвила:

— Поздравляем с разрешением поста!

Захохотала — и скрылась.

Уходить было поздно, и Выжигин прошел в комнату, гда пахло лучше, чем в коридоре, но все равно чем-то кислым и несвежим.

— Постойте, сейчас я свет зажгу, — оказала девица.

Вспыхнула спичка, загорелся фитиль керосиновой лампы, и Выжигину показалось, что он снова очутился в публичном доме. Комната эта была тех же самых размеров, что и спальня в борделе на Курляндской, и треть площади ее занимала кровать, на удивление Выжигина, застеленная пестрым покрывалом и с горкой подушек под тюлевой накидкой.

— Ну снимайте же свое пальто! — как-то ласково, совсем по-хозяйски мило предложила девица, уже стащившая с себя жакет и снявшая боа и шляпу. — Вешалка у дверей.

Выжигин покорно повиновался, а девица сразу же принялась разбирать постель, и каждое движение ее было уверенным, каким-то отточенным, но не деловитым и не вульгарным.

— Как тебя зовут? — решил спросить Выжигин, потому что был уверен в том, что именно с этого следует начать разговор. Еще он успел упрекнуть себя за то, что не заметил, как хозяйка комнаты стала готовить постель, иначе бы он в самом начале прервал это занятие — постель ему была не нужна.

— Оля я, — просто ответила девушка. — А вас как звать?

Желая отгородиться от всей этой чуждой ему, отвратительной жизни, Выжигин сказал:

— Иваном.

Он тотчас покраснел за свою ложь — в этом было так много трусости, и был рад, что неяркий свет лампы скрыл его смущение. А постель между тем была готова. Выжигин искоса посмотрел на нее — на удивление свежие наволочки на подушках, отброшенное немного одеяло с пододеяльником позволяло видеть край простыни, тоже как будто чистой.

— И давно ты этим живешь, Оля? — спросил он вдруг неожиданно для себя, с трудом освобождая свое воображение от картины погруженности в эту привлекательную, манящую постель.

— А год всего, — очень просто ответила Оля, начиная расстегивать крючки на платье.

— Как же случилось… это? — спросил Выжигин, понимая, что спрашивает абсолютную гадость и глупость, кроме того, заранее осознавая, что про это он никогда не получит исчерпывающий ответ.

— А полюбила я человека одного хорошего, студента, а он возьми через полгода и помре от чахотки. Я же от него столько ласки получала, что уж и жить без мужчины не могла. Родители мою любовь к мужчинам заметили, побили, а потом и совсем прогнали. А жить-то как?

— Замуж бы вышла. Была бы тебе за мужем ласка, — наставительно сказал Выжигин, снова понимая, что каждое слово его — неправда.

Он приглядывался к Ольге, уже стоявшей без платья, в одной рубашке. Волосы ее, рыжеватые, с красно-медным отливом, волнами растеклись по плечам. Катя стриглась коротко, по-курсистски, но чем дольше вглядывался Степан Андреевич в черты лица, в линии тела Ольги, тем сильнее ощущал в себе тягу к этой столь похожей на его возлюбленную девушке. Он уже познал Катю полгода назад, и ее девичья холодность сильно уколола его тогда. Здесь же, рядом с этой горячей, откровенно влюбленной в мужчин женщиной, он ощущал себя тем нужным для нее существом, которое она сумеет отблагодарить. А Катя не благодарила его…

— А кто ж меня замуж возьмет? — стаскивая с себя рубашку и ежась при этом от прохлады, сказала Ольга. — Да мне и не надо. Вон сколько мужчин красивых у меня есть, ещё и три рубля, а то и пять дать могут. А муж разве так меня любить станет? Да через месяц медовый уж и разлюбит. А ты что же не раздеваешься, Ваня? Или ты сюда болты болтать пришел?

И она тихо засмеялась, уже натянув одеяло до подбородка. Выжигин посидел, подумал и стал снимать свой шевиотовый пиджак.

На улицу он выходил через час, и осенняя прохлада ощущались им сейчас особенно остро, после жарких и бесстыдно-откровенных объятий Ольги. Он знал, что эта женщина была близка до него со многими мужчинами, но теперь Выжигин не ощущал себя кадетом, его не тошнило, и только странное противоречивое чувство наполняло все его уставшее и размягченное тело. Мозг его, как и прежде, ненавидел продажность и ложь, а плоть вспоминала продажное тело с благодарностью и негой. То мозг хотелось вырвать и бросить на мокрый булыжник улицы, то возникало желание кинуться под несущуюся с грохотом пролетку, чтобы искромсали копыта и колеса это грешное тело, не желавшее забыть купленную за три рубля любовь.

Его две комнаты, просторные и светлые, собственно, и не были настоящей квартирой, а являлись частью огромной квартиры, сдаваемой внаем. Платил он за них двадцать рублей в месяц, получая от хозяйки при этом еще обед. Пять лет назад один за другим умерли его родители, и после их смерти молодой гвардеец с огорчением узнал, что дела отца, жившего плодами новгородского поместья, расстроены настолько, что для расчета с заимодавцами Пришлось продать собственный дом на Большой Морской, а потом и именье. Оставались кое-какие процентные бумаги, тысяч на пятьдесят, они-то и позволили Вы-жигину служить в блестящем и дорогом Преображенском полку. Теперь и бумаг не было, не было и полка, а поэтому семьсот пятьдесят рублей в год тоже представлялись Выжиги ну хорошими деньгами. Правда, Сомский пару раз намекал ему, что уже пометил его имя в завещании, но Степан Андреевич совсем не придавал этому какого-то значения. Была еще Катя с хорошим приданым, но Выжигин был уверен, что ее родители теперь, когда он стал сыщиком, ни за что не отдадут за него свою единственную дочь.

Дома он сразу набросился на еду, заботливо укрытую кухаркой толстым сукном. Щи и бараньи котлеты никогда еще прежде не казались ему такими вкусными, и, закончив с трапезой, Выжигин кинулся на диван и мгновенно уснул. Катя ли, Ольга ли ласкались во сне к нему, он не знал, но видение мигом исчезло, когда в черную тьму забытья проник отчаянно громкий барабанный звук, так памятный ему с военной службы. Барабанщик играл «сбор», и все внутри Выжигина напряглось, ожидая команду ротного.

— Степан Андреич! Степан Андреич! — протиснулось наконец в сознание что-то уж очень явственное, реальное, совмещенное со стуком в дверь.

Так и не придя в себя, в полудреме, Выжигин пошел отворять, зажег у дверей электрическую лампочку. Отворил — у порога стоял неизвестный ему человек с противными усиками, точно прилепленными шутки ради к его плутоватой кошачьей физии.

— Да кто вы? Что вам угодно, сударь? Будить…

— Махоркин я, агент отделения вашего! — зашептал человечек, будто агентам только и следовало шептать, а не говорить. — Господин начальник требуют приезда вашего! Казенных лошадей даже запрячь велели! Собирайтесь, батюшка! Очень уж взволнованы господин начальник!

Что-то прозвенело в сознании Выжигина, давая какой-то неясный сигнал, и Степан Андреевич стал натягивать пальто.

Начальник отделения, несмотря на поздний час — около полуночи, — был в своем кабинете. Заложив руки за спину, он не ходил, а бегал по комнате, иногда останавливаясь и принимаясь тереть виски, а потом снова пускался рысью.

— Ах, давно расстались, господин полицейский надзиратель — и пяти часов не прошло! — с болью воскликнул начальник отделения при виде вошедшего Выжигина. — А у нас здесь, сударь, дела препротивные, прескверные, можно сказать!

— Да что же случилось? Снова проститутку убили?

— Теперь не только ее, но и швейцара в публичном доме в Восьмой линии Васильевского острова! — простонал начальник. — Не понимаю, почему это нас должно касаться! Пусть бы второй участок Василеостровской части и ковырялся в этом деле. Мы-то со своими потаскухами разобрались! Я и градоначальнику успел рапорт сделать, он меня благодарил, потому что очень, очень заинтересован в том, чтобы в наших заведениях все было в полном порядке — тишина и покой. И вот приезжаю я от него на свою квартиру, а он вдруг мне сам и звонит по телефону: злой, как черт, в двух словах о происшествии на Васильевском рассказал и велел продолжить дело, точно это Александро-Невскую часть хоть каким-то боком задевает. Возможно, никакой связи нет, скорее всего нет, но вы, Выжигин, на Васильевский отправиться должны. Не забудьте все необходимое захватить! Если надо, звоните мне хоть в середине ночи! Ну, господа, отправляйтесь! Восьмая линия, дом сорок восемь.

На казенных откормленных, береженых лсйпадях ехали по ночному Невскому быстро. Проспект еще не погасил своих огней, по широким тротуарам сновали цочцые бездельники в поисках острых ощущений, посетители ресторанов, покинувшие наконец заведения. Выжигину отчего-то было легко и даже весело. Это третье преступление наверняка должно было добавить какой-то чрезвычайно важный элемент к конструкции, которая потихоньку, из невидимых мысленных кирпичиков, начинала складываться в его голове.

— Вы мне скажите, Остапов, — заговорил вдруг Выжигин, когда подъезжали к мосту-, перерезавшему густо-смоляцую воду Невы, — вы в действительности уверены были в том, что купчишка оставил свои портки лишь пот тому, что к другой девке пошел, а потом его изгнали? Или вам очень хотелось поскорее дело закрыть после показаний Даши да и этим начальству потрафить? Повышения добива-лись?

Выжигин думал, что Остапов обидится, но городовой и не подумал обижаться. Во всяком случае отвечал очень серьезно:

— Степан Андреич, того, кого вы ищете, нам никогда не найти. Девка с повинной пришла — хорошо, значит, ей так надо. А почему градоначальник суетится, я тоже знаю. Есть в Питере такие люди, так высоко они сидят, что снизу глядеть будешь и ничего, кроме пяток их, не увидишь. Людям этим закрытие домов публичных очень некстати, не с руки, вот и хлопочет градоначальник, да и Григорий Фомич, наш начальник, суетится тоже. А план мой в отношении купца ничуть не хуже всякого другого плана. Главное, к минуте очень пришелся. А надзирателем мне быть Не к спеху — подождем.

Слова Остапова о безрезультатности поис» ков того, кого искал Выжигин, задели самолюбие Степана Андреевича. На самом-то деле он еще никого толком и не искал, но сомнение городового в его силах обижало.

Вот выехали на Восьмую линию, и загремели колеса по горбатой, плохо уложенной булыге. Наконец добрались до нужного дома с красными фонарями.

— Сюда! Сюда! — кричал кто-то с крыльца» будто там, в заведении, уже заждались и побаивались, что прибывшие обознаются и пойдут в другое место.

— Вы из Александро-Невской части? — так и набросился на Выжигина, шедшего первым, какой-то молоденький и сильно взволнованный субъект, весь укутанный башлыком. — А я из второго Васильевского участка, городовой сыскной службы. Меня одного здесь сторожить оставили, велели вас дожидаться. Тенин фамилия моя.

Все это молоденький сыщик проговорил прямо на крыльце, мешая Выжигину и его группе пройти в дом.

— Да впустите вы нас наконец? — рассердился Выжигин, видя, что «Васильевский» снова открыл рот, чтобы говорить.

— Да, да, пожалуйте, только, прошу вас; на мертвое тело не наступите. Прямо у порога лежит, — говорил он тонким женским голосом и, показалось Выжигину, сам очень боялся наступить на «мертвое тело».

Вошли. Заведение, сразу видно, было из дорогих — медведь с блюдом в лапах, хрустальная люстра, дорогие портьеры, рояль. На все это Выжигин обратил внимание лишь мельком — накрытое скатертью «мертвое тело» и впрямь лежало у входа, точно и после смерти швейцар исполнял свои обязанности стража.

— Откройте-ка… — приказал Выжигин Тенину, и молодой человек, сдвинув башлык на затылок, с нескрываемой брезгливостью и страхом кончиками пальцев взялся за скатерть и осторожно убрал ее с трупа.

На полу, раскинув в стороны руки, лежал бородатый мужик с широко распяленными, будто изумленными глазами. Форменная его ливрея зеленого сукна на груди стала бурой от крови, ровное отверстие в ткани было явным следом проникновения пули.

— Снимок сделаем потом, — сказал Выжигин быстро и, обращаясь к городовому в башлыке, спросил: — А где второе… мертвое тело?

— На третьем этаже, господин полицейский надзиратель. Женщина…

— Ну так идемте наверх, — сказал он коротко и направился к лестнице, по которой, придерживая край длинного платья, величаво, точно герцогиня, спускалась вниз высокая женщина в пенсне.

Выжигин дождался, покуда она не поравнялась с ним. Угадывая в величавой даме хозяйку заведения, показал раскрытое удостоверение, спросил:

— Свидетели происшедшего имеются? Ну, кто что-либо видел или слышал?

Вместо ответа на вопрос женщина сказала:

— Да, я владелица этого шикарного публичного дома. Я — Фиделли Мария Павловна, и я готова заплатить хоть тысячу рублей, чтобы только сообщение о трагедии, происшедшей в моем заведении, не достигло этих мерзких газет. Вы способны мне в этом содействовать?

Выжигин хотел сказать этой женщине что-нибудь грубое, потому что ненавидел эту живую соковыжималку женских тел, но прирожденная воспитанность заставила сказать иное:

— Хорошо, Мария Павловна, я сделаю все, что в моих силах. Во всяком случае, запрещу проход сюда репортерам от городских газет. Но пока мне нужно видеть место происшествия, а также говорить со свидетелями.

Фиделли с грацией оперной примадонны взмахнула рукой:

— На третьем этаже вы найдете Изольду. Она первая обнаружила самоубийцу. Ступайте же туда, господин полицейский!

Выжигин думал было услышать напоследок «И да хранит вас Бог!», но эта фраза не прозвучала лишь потому, что в публичном доме, как видно, упоминание имени Всевышнего находилось под запретом.

Когда поднимались наверх, Выжигин, весь трепеща от встречи с чем-то важным, тихо спросил у Остапова, мрачного и неразговорчивого:

— Хотите на империал поспорим, что в спальне мы снова найдем одежду какого-нибудь купца или даже циркового клоуна?

— Не буду с вами спорить! — зло ответил Остапов и провел ребром ладони по горлу: — Вот они где уже сидят, купцы и клоуны ваши!¹ Ей-ей, медвежатников легче ловить было!

— А что же вы в сыскную полицию попались? — был возбужден и радостен Степан Андреевич. — Служили бы себе в общей или в городовых постовых. Вы мужчина видный!

В коридоре на третьем этаже стайкой стояли женщины. Было тихо, как в утренний час на каком-нибудь сельском кладбище.

' — Барышни, мы из сыскной полиции, — обратился к ним Выжигин, подойдя поближе. — Кто из вас Изольда будет?

Не выходя вперед, продолжая держать руки скрещенными на груди, угрюмо отвечала огненно-рыжая девица с нарисованными родинками на лице:

— Ну, я Изольда.

— Покажите нам место происшествия и расскажите поподробней, что вы увидели.

Женщина вдруг визгливо вскрикнула, взмахнув руками:

— А вы зайдите-ка сюда и все увидите! Все как было, так и осталось на своих местах! Ничего не трогали! Ни-ни!

Она в два прыжка оказалась рядом с дверью, возле которой и толпились женщины, с силой ударила по ней так, что дверь распахнулась настежь.

— Входи, легавый! — изогнулась она в издевательски вежливом поклоне. — Глянь, как нашу сестру, что вас за пятерку ублажает, бьет насмерть уже третий день зверь какой-то! А поглядишь и вернешься к своим начальникам, скажи им — пущай дома хоть на неделю закроют! Не закроете, сами мы закроемся и ни одну рожу усатую к нам не допустим! Ну, входи же!

Выжигин вошел. Следом за ним — Остапов. Они оказались в полной темноте, и только бледный свет уличного фонаря осел неяркой фосфорической пылью на выступах мебели. Но Остапов, пошарив рукою по стене, нащупал электрический выключатель, и комната мгновенно потеряла прежний спокойно-таинственный вид, превратившись в похабное по облику жилище, проститутки. Только высокая резная спинка кровати, сборчатые ««французские» шторы на окне да большой дубовый шкаф выделяли эту спальню из ряда виденных Выжиги-ным прежде «келий» проституток.

Выжигин и Остапов подошли к кровати. Да, на ней кто-то лежал, только одеяло и положенная на голову подушка не позволяли видеть лежавшего. Отчего-то робея, Степан Андреевич осторожно стал снимать подушку с головы, и тотчас обнажилось лицо женщины с широко раскрытым ртом. По-заячьи обнаженные зубы сжали никелированный ствол небольшого револьвера, засунутый в рот до самого барабана. Убрав подушку совсем, Выжигин увидел, что волосы на затылке мертвой представляют собою спекшуюся засохшей кровью массу. Он немного отбросил одеяло книзу, увидел руку женщины, зажавшую револьвер. Большой палец был просунут в скобу и лежал на спусковом крючке.

— И теперь будете утверждать, что ее убили? — с плохо скрываемым ехидством спросил Остапов очень тихо, почти на ухо.

— Почему бы и нет? — скорее из желания возразить Остапову, чем на самом деле веря в это, сказал Выжигин. — Чтобы убить, можно воспользоваться и рукою жертвы, скажем, когда она находится в бессознательном состоянии. Добавить в вино побольше морфину, а потом засунуть в раскрытый рот ствол револьвера, предварительно зажатого в беспомощно вялой руке.

— Все может быть, все можетг — усмехнулся Остапов. — Да только выкрутасы такие выду-мывать-то зачем?

— А без одежды потом зачем уходить? — спросил в свою очередь Выжигин, подходя к стулу, на котором ворохом была навалена мужская одежда. Он сразу же разглядел петлицы студенческого мундира синего сукна, и тут одна мысль явилась неожиданно и очень кстати.

— А скажите, Остапов, если бы вы пришли в публичный дом, зная даже, что, уходя отсюда, оставите в спальне свою прежнюю одежду, стали бы вы, раздеваясь перед тем, как забраться в постель к женщине, бросатьее на стул как попало?

Остапов осклабился широко и откровенно насмешливо:

— Эк вы как кудряво закрутили, Степан Андреичг А если я очинно быстро в постель хочу забраться да еще и знаю, что одежка мне не понадобится, отчего бы и не кинуть как попало?

— А я иначе думаю, хотя и ваш вариант вполне разумен. И не пытался забраться к женщине в постель наш очень странный посетитель. Не за тем приходил, а чтобы только убить. А потом, когда ему уже одежда на нужна была, он ее так и снимал, бросая.

— Может быть и так, — холодно заметил Остапов, которого уж стало допекать словомуд-рие, как он считал, Выжигина.

А сам Степан Андреевич, отдав врачу и фотографу команду заняться телом, уже знал, что делать. В первую очередь он нагнулся, чтобы найти сапоги или ботинки курьезного посетителя борделей, а в том, что во всех трех домах был один и тот же человек, Выжигин не сомневался. На коже сапог он хотел найти отпечатки пальцев, чтобы с их помощью уверить начальство, а потом, если понадобится, и суд, что по крайней мере убийцей двух женщин была одна и та же персона.

Выжигин изумился, не найдя обуви мужчины. Это разрушало в какой-то мере четкий ритм повторяемости событий. Потом Выжигин со своим портфелем эксперта направился к дубовому шкафу, дверца которого была чуть-чуть приоткрыта. Он жалел, что в публичном доме на Курляндской не снял отпечатки пальцев с ручки шкафа, из которого пропали вещи Кати Вирской, жалел и о том, что не поискал отпечатков на ручке двери, выходящей на задний двор. Теперь это упущение исправлялось.

Ручка была точеной, деревянной, а поэтому Выжигин достал баночку с графитовой пылью и осторожно нанес ее кистью на полированную поверхность. Присмотрелся — на самом деле, отпечатки проявились хорошо. Отдав команду фотографу заснять ручку, Выжигин вышел в коридор и подозвал Изольду.

— Вас, сударыня, простите, как при рождении назвали? — спросил он, глядя на рыжую девицу.

— Матреной, — пробасила проститутка немного виновато.

— Ну так расскажи мне, Матрена, как обнаружила ты тело своей товарки? Да и как ее зовут, скажи…

— Звали ее по заведению Мюзетта, а так — Татьяной. Нашла я ее, когда решила заглянуть к ней в спальню — давно не видала, соскучилась. Дверь была открыта, голову просунула, темно, но не слышно, чтоб посетитель был у ней. А сама приглядываюсь и вижу — лежит на кровати кто-то, да не отвечает. Свет зажгла, снова позвала — не встает. Тихонько так к ней подошла, вначале рукой потрясла, а уж когда подушку-то приподняла, так благим матом и заорала. Что со мной было, ахти! Вопила, по полу каталась — напужалась очинно, так ведь и Таньку-то как жалко было!

Матрена разинула рот, видно, желая снова заорать, но Выжигин не дал ей такой возможности, пригласил пройти в спальню, подвел к шкафу.

— Ну, ты, Матрена, наверное, все платья знаешь, которые Татьяна носила. Взгляни, все ли на местах?

— Что ж, посмотрю. У нас в заведении, если у кого какая обновка, сразу наряжается и такой наряжохой полдня ходит, всем на зависть.

Похоже, Матрена на самом деле была осведомлена о составе гардероба своей подруги по заведению. Пробежав пальцами по рукавам висевших платьев, жакетов, салопчиков, шушунчиков, женщина твердо сказала:

— Сиреневого платья с фестонами не нахожу, макинтошика горохового нет, а еще шляпки в виде казанка такого — мы еще над Танькою смеялись.

— А туфли, боты, ботинки все на месте? — быстро спросил Выжигин.

Матрена наклонилась к ящику, где находилась обувь, пошуровала в нем.

Вроде все на месте, — выпрямилась и потерла руку об руку, стряхивая пыль.

Женщина вдруг резко повернулась в сторону кровати и замерла в оцепенении, глядя на обнаженную мертвую подругу, над которой хлопотал Вукол Кузьмич.

— Он ее убил! Не она сама! — с необыкновенным ожесточением проговорила женщина. — Он завтра в другой публичный дом придет, мы знаем! Закрыть нас надо, хоть на неделю!

Выжигин вывел колотящуюся в сильном нервном ознобе женщину в коридор и там спросил:

— А видал кто-нибудь из твоих подруг того… мужчину?

— Да, видели, но мельком — студент какой-то вроде.

— Он что же, искал Татьяну? Спрашивал ее? Просил показать?

— Нет, говорят, тихонько присел за стол и альбом смотреть стал с нашими снимками, а потом сразу подошел к Татьяне, и они ушли.

— Значит, он просто выбрал ту, что ему нравилась уже на фото?

— Не знаю, выходит, так, — уже с остервенением вытолкнула из себя Матрена. — Хотя он будто спросил у Таньки что-то, поговорили вроде даже, а потом ушли. Молодой такой, красивый…

— А у Татьяны не было желания себя убить? Не жаловалась на судьбу?

— Как не жаловалась! — зло хмыкнула Матрена. — Все мы тут жалуемся, все плачем, только у каждой свои болячки были. Танька и вовсе с придурью была — из благородных! Все семью свою да барский дом забыть не могла — разорились, что ли, в пух и прах? Однажды Фидельше, хозяйке нашей, так сказала: «Вы, говорит, грязная сводня! Таких, как вы, мой папенька бы дальше кухни в своем доме не пустил!»

— И что же хозяйка? — внутренне содрогнулся Выжигин, узнав о дворянском звании женщины.

— А эта стерва так ее решила наказать — посетителей тридцать в течение трех дней через нее пропустила. Еле откачали потом.

— Хорошо, иди, Матрена, — отпустил проститутку Выжигин, а сам прошел в спальню.

— Степан Андреич, — подошел к нему улыбавшийся чему-то Остапов, — а понял я, почему сапог нету. — Городовой держал в руках дамский башмачок для сырой погоды. — Посмотрите, ножка-то у убитой такая маленькая, как у девчонки малой! А?

На самом деле — ботинок был почти детским, Выжигин повертел его в руках и с благодарной улыбкой сказал Остапову:

— Спасибо за дельную подсказку. А все-таки допустим то, что человек, оставивший во всех трех случаях одежду в спальне, мог уйти в одежде проститутки?

Остапов нехотя пожал плечами:

— Иного ничего не получается. Только начальник отделения все эти россказни о переодевающемся посетителе-убийце йи за что не примет. В камере сидит…

— Знаю я, кто в камере сидит, — перебил Остапова Выжигин. — Вы сейчас идите да расспросите хорошенько служителей борделя о том, что внизу случилось. Кто швейцара застрелил? Не тот ли, кто из этой спальни в женском платье уходил?

Взяв необходимые для дактилоскопии принадлежности, Выжигин снова вышел в коридор. Ни у кого не спрашивая, сам нашел дорогу к черному входу, ведущему на задний двор, и стал спускаться вниз. В публичном дома было тихо. Не было слышно ни звуков музыки, ни пьяных возгласов посетителей. Всем, по-видимому, велели удалиться из заведения, когда нашли мертвые тела. Только две обитательницы борделя встретились Выжигину на лестнице, и он заметил, как отшатнулись они от него, видя, наверное, в каждом мужчине скрытую опасность.

Везде имелись электрические лампочки, а поэтому добраться до двери, за которой был задний, хозяйственный или, как еще говорили в городах, черный двор, оказалось делом двух минут. Нет, не простая задвижка, как это было в доме на Курляндской, а замок, тяжелый и надежный, скреплял толстые железные петли двери и косяка.

«Понятно, почему убит швейцар», — подумал про себя Выжигин и, гася за собой свет, пошел в сторону «парадных» залов публичного дома.

Возле неприкрытого скатертью тела швейцара стояли мальчик-городовой в башлыке, Остапов и какой-то тип в белом фартуке с пропитой рожей, державший в руке стакан и салфетку, которой он без устали тер внутренность стакана.

— Так вот, Степан Андреич, интересно как получается I — воскликнул Остапов при появлении Выжигина. — Этот господинчик, буфетчик здешний, можно сказать, своими глазами нашего шута горохового видел! Пусть вам сам расскажет!

Человек с пропитым лицом, продолжая свое вечное движение руками, заговорил веско, с чувством достоинства, понимая важность своих показаний:

— Так, значит, это дело так происходило. Стою я это, значит, за буфетной стойкой — сами видите, с ее стороны и гардероб, и парадный вход видать. Тут посетители за столиками пьют лафит с барышнями, а я своими делами занимаюсь. Вдруг слышу голос швейцара нашего, Семен Иваныча, — вот он перед вами. Царство Божие ему. А говорит он так, гневливо сильно: «Кто такая? Откуда? Новенькая? Куды поперлась на ночь глядя?» Глянул я от стойки — что за шум? Посетители тоже головы повернули, Ьмотрют. А вижу я, что какая-то то ли девка, то ли баба стоит перед Семен Иванычем и будто хочет мимо него пройти.

— Как одета она была? Заметил? — взволнованно спросил Выжигин.

— Да пальтуха на ней такая зеленоватая была иль плащик — широкий, длинный, шляпец какой-то на головке… — Буфетчик пожал плечами, а стакан и салфетка в его руках так и плясали.

— Ну, дальше продолжай, — потребовал Степан Андреевич.

— А дальше вот что было. Хлопок раздался, будто из бутылки шампанского пробка вылетела. Наш Семен Иваныч ойкнул, зашатался, взмахнул руками да на спину-то и повалился, а девка та или баба — не знаю — в дверь юрк, да и видали мы ее только.

Тут голос подал Остапов:

— Да точно ль девка или баба? Ты ж ее с лица не видел?

Буфетчик удивился. Даже руки его перестали двигаться.

— Позвольте, господин хороший, а одежда? А слова Семен Иваныча? Все ясно говорит о том, что особа та женского полу была, и никаких тут сомнений быть не может.

— А кто-нибудь пытался задержать ее? — спросил Выжигин. — Ведь это она стреляла?

— И тут сомнений не найдется, — солидно сказал буфетчик. — Хоть я и не видел ревель-верта, но никому иному в положении таком в Семен Иваныча не стрельнуть, да и зачем стрелять кому иному? А что касается погони, то так скажу, я человек больной, мне еще из-за стойки вылезать пришлось бы. А господа, что сидели за столами, конечно, повскакали с мест, к упавшему Семен Иванычу подбежали, но на улицу никто не вышел. Да и зачем? И я бы на их месте суетиться бы не стал. На то есть полиция, городовые и даже конная стража. На конях бы им сподручно было захватить ту девку или бабу — не знаю, — а нам к чему морока лишняя?

Смятенный, взволнованный, убитый, но и окрыленный отошел Выжигин от буфетчика. Напоследок он лишь хотел поговорить с хозяйкой дома Оказалось, что Мария Павловна Фи-делли, не имея на сердце камня, уже заснула, как сказали проститутки, в своих апартаментах, но Выжигин теперь без всякого труда справился с издержками привитого в семье, в корпусе и в полку воспитания, а поэтому громкий стук в дверь разбудил хозяйку быстро. Она вышла в коридор в роскошном пеньюаре и в чепце, и Выжигин строго ей сказал:

— Потрудитесь-ка, сударыня, припомнить: не принимались ли в последнее время в ваше заведение новые девицы?

♦ Нет, что вы! У нас ведь полный штат, мои барышни не болеют и не собираются покидать одно из лучших заведений Петербурга. Им здесь так хорошо!

— А этой самоубийце, Мюзетте, тоже хорошо было? — точил Выжигин женщину сталью взгляда. — Не вы ли ее в течение трех дней когда-то через тридцать мужчин за некую провинность, вернее за дерзость, пропустили? Или под суд захотели, сударыня? Не в инструкции ли, данной заведениям такого сорта, говорится владелицам, чтобы не смели утомлять публичных женщин чрезмерными встречами с посетителями?

— Да, такая инструкция имеется, и я строго слежу за исполнением ее статей. А Мюзетта, знали бы, сама была горячего характера. Она была как животное, как какая-нибудь собака женского пола, не буду произносить грубое слово, ей все мало было!

— Вы знали, что она — дворянка?

— Ха-ха! Дворянка! Дворянки, голубчик вы мой, сидят со своими мужьями и пьют чай, ходят на балы и катаются в колясках. В публичном дома нет ни дворянок, ни мещанок, ни купчих — одни лишь проститутки, у которых не имеется даже паспорта — только желтый билет! Да, эти женщины как бы люди, но они люди лишь наполовину!

Выжигин слушал уверенную, самодовольную речь Фиделли со все нарастающей ненавистью. Впервые в жизни, совершенно не думая о приличиях, о возможности кого-то обидеть, он прошептал, придвигая свое лицо почти вплотную к лицу женщины:

— Мерзость! Не будь ты бабой, я бы задушил тебя вот этими руками!

И потряс перед глазами Фиделя и дрожащими от напряжения пальцами. Когда ой резко развернулся и пошел к лестнице, то услышал брошенное вослед:

— Я вам этого так не оставлю! Вы не знаете, какие у меня есть знакомства!

Но он не обернулся.