Учитель моего сына

Глава 43. Материнская любовь

Костя

Мы нашли Лешу во дворе дома его бабушки. Он лежал на земле в метре от двери. Лицом вниз. Как будто упал без сил, не успев добежать до цели, и больше не смог подняться. Леша был без верхней одежды. Только в джинсах и кофте. Женя сразу проверил пульс, и мы вызвали скорую. Лешу повезли в областную больницу. А там сразу положили в реанимацию. Женя задействовал все свои связи в министерстве здравоохранения в Москве, чтобы ребенок получил должное наблюдение и лечение.

У Леши сильное воспаление легких, истощение. Есть легкое обморожение пальцев рук и ног. Но вроде их можно спасти. По крайней мере на этом настаивал Женя, и врачи согласились. А поначалу, толком не разобравшись, сходу стали говорить, что надо отрезать. Но Женя не дал им. Еще и звонок из Москвы с приказом взять ребенка под особое наблюдение помог.

Меня пускают в реанимацию к Леше. Хотя не положено, я не законный представитель ребенка. Леша лежит в палате на три человека, подключён к аппаратам, капельницам. Глаза закрыты. Спит? Или без сознания? Не знаю. Я внимательно смотрю на ребенка. Сердце больно сжимается, из легких выбивает весь воздух, а в горле царапает. Леша стал для меня больше, чем моим учеником. И больше, чем сыном моей любимой девушки. Я окончательно понял это, когда искал его дни и ночи напролёт.

Я искал Лешу как своего собственного сына. От мысли, что мы можем никогда его не найти, останавливалось сердце. А сейчас, когда я вижу Лешу живым, я просто испытываю радость. Я забыл, как мне было тяжело ходить ночами по подвалам и заброшенным стройкам, не спать и не есть. Я просто рад, что Леша жив. Это самое большое счастье. Остальное не важно.

По лицу Леши проходит широкая красная полоса. Такую же я вижу на груди. Возможно, есть еще, просто Леша укрыт одеялом. Хотя не «возможно», а точно есть. Врачи говорили об этом. У Леши по всему телу красные полосы, как будто его чем-то били. Остается только догадываться, кто поднял на ребенка руку. Или ждать, когда Леша очнётся и сам расскажет.

Но когда я узнаю, кто это сделал… Я за себя не ручаюсь.

Ближайшим рейсом прилетает Света. Женя встречает ее в аэропорту, и они сразу едут в больницу. Она в слезах, вымотана, сильно похудела за эти дни. Я обнимаю ее крепко и прижимаю к себе. Света рыдает мне в грудь, не может успокоиться.

— Он жив. Врачи его вытащат, — повторяю как мантру.

Света сильнее хватается за мои плечи, плачет еще громче. Она едва стоит на ногах.

— Я хочу увидеть его. Меня пустят?

— Да, пустят.

Хотя я бы не хотел, чтобы Света видела Лешу в таком состоянии. Ей станет еще хуже от того, что ее сын похудел килограмм на десять-пятнадцать, да еще и с красными полосами на теле. Но если Света немедленно не увидит своего ребенка, вовсе умрет, потому что уже на грани. Нас пускают в палату вдвоём. После пиздюлей из Москвы по Жениной просьбе врачи как шелковые. Если бы не помощь друга, я даже и не знаю, как бы сейчас рассказал Свете о том, что ее сыну отрезали пальцы.

Мы заходим в палату. Света, рыдая, склоняется над Лешей, обнимает его и целует. Прижимается к нему со словами: «Сынок, сынок». У Светы очень большое и глубокое материнское сердце. Мне это даже немного удивительно, потому что у моей мамы не такое. Моя мать всегда была на стороне отца, я почти перестал общаться с ней тогда же, когда и с папой. И если бы я, как Леша, сбежал из дома, то от меня бы просто отреклись. От меня и так почти отреклись, когда я не захотел жить так, как велит отец.

Родители разные бывают. Есть очень жестокие, не прощающие своим детям ничего и считающие, что ребенок должен быть по гроб жизни кланяться в ноги за то, что его родили и наливали тарелку супа. А чуть что ребенок делает не так, так он сразу становится неблагодарной сволочью. Примерно это я наблюдаю в семье у Лёшиного друга, вину которого за разбитое окно он взял на себя.

А Света, позабыв обо всех своих переживаниях на протяжении почти недели, просто рада, что ее ребенок жив. И все ему простит. И всегда примет его обратно. Это и есть настоящая материнская любовь. Сильная и безграничная.