Учитель моего сына

Глава 45. Прости меня

Света

Лёша в сознании, когда я захожу к нему в палату. Смотрит стеклянными глазами в потолок, даже не реагирует на мое появление.

— Сынок, — тихо зову. Только бы не разрыдаться на глазах у ребенка. Ему и так тяжело.

Лёша переводит отстранённый взгляд с потолка на меня.

— Сынок, — повторяю чуть громче и беру его за руку.

Глаза Леши стремительно наполняются слезами. Я не ожидала такого. Сердце моментально кровью обливается. Сглатываю ком в горле.

— Мам, прости меня, — шепчет одними губами.

Сильнее сжимаю ладонь сына. Слезы все же брызнули из глаз. Невозможно удерживать их.

— Ну что ты, сынок…

— Мам, я не хотел, чтобы ты сильно переживала из-за меня. Я… — запинается. — Я сильно обидел тебя, да, что захотел к папе переехать? Мамочка, прости, пожалуйста.

Я склоняюсь к Леше и обнимаю его. Сейчас я просто счастлива, что мой сын жив, и его жизни ничего не угрожает. Остальное не важно. Главное — я снова вижу и разговариваю со своим ребёнком.

— Я не обижаюсь на тебя ни за что, сынок, — сдавленно произношу.

Ком из слез стоит поперёк горла и не дает вдохнуть спокойно.

— Мама, я виноват перед тобой.

— Ну что ты. Если ты хочешь жить с папой, я… — замолкаю, потому что мне неимоверно трудно произнести слова дальше. Я не представляю, как я буду без Леши, потому что он для меня смысл всей жизни. Но и удерживать ребенка возле себя силой невозможно. Если Лёша так сильно хочет жить с Антоном, то я не могу препятствовать. Буду звонить каждый день, постоянно приезжать. Что-нибудь придумаю. Один раз я уже разлучилась с сыном на четыре года, оставив его с мамой. Никто от этого не умер. И в этот раз не умрет. — Если ты хочешь жить с папой, я не против, — выпаливаю, набравшись смелости.

А сама опускаюсь лицом в подушку рядом с его головой и тихо плачу. Все, что я делала в своей жизни, я делала только ради сына. Чтобы ему было хорошо, чтобы он не чувствовал себя ущемлённым рядом со сверстниками. Я хотела дать своему ребёнку нормальное будущее. В нашем городе оно мало возможно, где молодежь либо спивается, либо уезжает. Поэтому я пахала как проклятая в Москве, зарабатывала на квартиру, откладывала деньги на хороший институт для Леши. Но если ему это не надо, если он просто хочет жить с папой… У меня нет моральных прав препятствовать. Я должна принять желание сына и согласиться с ним.

— Папа не хочет, чтобы я жил с ним, — едва слышно шелестит. — Он… Он не любит меня. В отличие от тебя.

Меня парализует на несколько секунд. Хотя ничего нового я сейчас не услышала. Мне это давно известно.

Отрываюсь от Лешиной подушки, гляжу на сына. Еще никогда я не видела в глазах своего ребенка столько боли и печали. Взгляд смещается в сторону красной полосы, которая рассекает лоб и переходит на щеку Леши. Похоже на след от удара.

— Что это у тебя? — провожу пальцами по красной полосе.

Лёша чуть морщится, отодвигает голову подальше. Я внимательно оглядываю ребенка. Одеяло закрывает его по грудь, но руки и плечи голые. На них тоже есть красные полосы. Что это? Откуда они взялись? Вчера я их не заметила. Когда я вошла в реанимацию, было поздно, горел приглушённый свет. А сейчас в помещении ярко, и красные полосы на теле ребенка видны отчетливо.

— Лёша, откуда эти следы?

Меня не на шутку охватывает страх. Только я успокоилась, что ребенок найден и жив, как возникло это.

— Да это ерунда, мам, не переживай… — бормочет, но резко замолкает, потому что в палату входит полицейский.

— Добрый день, — здоровается. — Алексей Самсонов, верно? А вы законный представитель, я так понимаю?

— Да, я мать.

— Так, нам нужно побеседовать.

Полицейский представляется. Называет имя и звание. Но от волнения я не запоминаю. Не хочу, чтобы полиция давила на Лешу. Они могут, я испытала это на себе, когда в Москве после исчезновения Леши приходил опер и пытался выставить меня виноватой в побеге сына из дома. Леше и так тяжело, а если мент будет оказывать на него сильное давление, сыну может стать хуже.

Но на удивление полицейский оказывается тактичным. Спрашивает ребенка о причинах побега, об атмосфере в семье. Леша говорит, что дома со мной все было хорошо, я его не обижала, но просто он хотел к папе. Опер не подвергает каждое слово Леши сомнению, как было у меня в Москве, не давит на ребенка, не обвиняет ни в чем. Я медленно выдыхаю, но ровно до того момента, пока полицейский не спрашивает, почему Леша не остался у папы, а пошел к бабушке, и откуда на его теле красные полосы.

Сын замолкает. Я настороженно гляжу на ребенка. Видно, что Леша не хочет говорить. Его взгляд снова стал стеклянным и отстранённым. Я крепко сжимаю ладонь ребенка, чтобы почувствовал мою поддержку.

— Ты ведь виделся с папой перед тем, как пойти к бабушке? — мягко напирает полицейский.

— Да, — тихо отвечает сын, глядя в потолок.

Меня осеняют догадки, и от осознания ужаса волосы на затылке шевелятся. В панике гляжу на полицейского. Мне кажется, он читает по моим глазам всё, о чем я думаю, потому что на его лице появляется тень сочувствия.

— Папа не разрешил тебе остаться у него? — опер продолжает подводить к главному.

А я на ногах еле стою. Мне плохо. Воздух стал вязким и сладковатым, я задыхаюсь. Ненависть к Антону льётся через края. Я задушу его собственными руками, если еще увижу.

Леша молчит, не отвечает на вопрос полицейского. Из его глаза вытекает слезинка и катится по щеке. Я отворачиваюсь в сторону и зажимаю ладонью рот, чтобы подавить крик.

— Папа заставил тебя уйти? — полицейский чуть усиливает напор.

— Все, хватит, — рычу. — Вы не видите, ребенку тяжело? Он только пришел в себя. Зачем вы на него давите?

Опер согласно кивает головой.

— Да, извините. Продолжим позднее.

Мужчина в форме тактично удаляется из палаты, оставляя нас с Лешей наедине.

— Сынок, — зову его.

У меня язык не поворачивается задать интересующий вопрос. Потому что кровь в жилах леденеет.

— Мамочка, — Леша чуть поворачивает заплаканное лицо ко мне. — Прости меня за все, пожалуйста. Ты самая лучшая мама в мире. Я больше никогда не буду тебя расстраивать.

Я снова обнимаю Лешу и реву белугой, больше не сдерживаясь. Физически ощущаю на себе всю боль, которую вытерпел мой ребенок. Антон… У меня нет слов, чтобы выразить всю степень своей ненависти к нему. Как у него только рука поднялась? Чтоб она у него отсохла.

— Мамочка, не плачь, пожалуйста. Все ведь хорошо. Я скоро поправлюсь. Я очень сильно люблю тебя, мама.

Я прижимаюсь к Леше крепче. Стараюсь успокоиться. Хотя бы чтобы не пугать ребенка еще больше.

Все обязательно будет хорошо.