Уральский следопыт, 1958-05

О моем муже

Джек Лондон – один из самых популярных в Советском Союзе иностранных писателей. Его произведения с большим интересом читают и юноши и взрослые. Джек Лондон прошел трудный и интересный жизненный путь от разносчика газет до вершин мировой литературной славы. На всех уклонах и извилинах этого пути Д. Лондоном руководили бодрая вера в жизнь, характерная для выходца из народа, жажда преодолеть все препятствия и опасности, тот жизнерадостный дух «приключения» и честной, открытой «игры», которыми насыщены его произведения. Он любимец всех следопытов.

Вскоре после смерти Д. Лондона, в 1916 году, жена писателя, сто друг и соучастник всех его произведений, Чармиан Лондон издала его биографию.

«Уральский следопыт» дает ряд отрывков из этой биографии, напечатанных в свое время в журнале «30 дней».

– Мне хочется познакомить тебя с этим замечательным мальчиком – Джеком Лондоном, – сказала мне как-то весной 1900 года моя тетка, с улыбкой в серьезных синих глазах. – Я хотела бы знать твое мнение о нем.

– Хорошо. – рассеянно ответила я. – Когда же?

– Он будет у меня завтра, хотя, пожалуй, слишком рано для тебя. По на днях мы должны встретиться с ним в музее. Я хочу сфотографировать его в алясских мехах для иллюстрации к моей статье. А потом я поведу вас завтракать.

– Вы поведете его завтракать? – возмущенно переспросила я.

– Дорогая, я знаю: у него нет ни одного лишнего цента. Итак, я угощаю вас обоих завтраком в половине первого. Не знаю, что ты о нем скажешь. – добавила она неуверенно, – он так нет похож на твоих знакомых.

Первое знакомство

На следующий день, возвращаясь домой, я столкнулась у входа с тетей, провожавшей какого-то странного гостя. Гость был в потертых велосипедных штанах, в шерстяной рубашке и неописуемом галстуке. В руке он держал старую кепку. Последовало быстрое знакомство в полутемной передней, освещенной сквозь цветные стекла лучами заходящего солнца. Затем явно смущенный юноша легко сбежал по ступенькам крыльца, надвинул кепи на густые каштановые кудри и умчался на велосипеде.

– Это и есть ваш хваленый Джек Лондон? Он не очень-то элегантен, – заметила я.

– Пожалуй, – согласилась тетя. – Но не надо забывать, что он талант, а для таланта костюм не имеет значения. И потом что, наверное, нет другого.

…Войдя в ресторан, я сразу увидала невысокую. темноволосую и синеглазую тетю и рядом с ней гоношу в мешковатом сером костюме, купленном в магазине готового платья и ослепительно новом. На молодом человеке были открытые туфли, узкий черный галстук и новое кепи.

Надо отметить, что это был первый и последний раз, когда нам довелось видеть Джека Лондона в жилете и крахмальном воротничке.

Первое, что мне бросилось в глаза и запомнилось на многие годы, это широко раскрытые, большие, прямые серые глаза, скромная, спокойная манера держаться и, главное, довольно большой, красивый рот с особыми, глубокими, загнутыми кверху углами. И на всем этом какой-то отпечаток чистоты, нетронутости, так странно противоречащий слухам о романтическом, пожалуй, даже сомнительном прошлом этого широкоплечего, двадцатичетырехлетнего юноши, члена опасной оклэндской шайки, пирата, бродяги, авантюриста, золотоискателя… не говоря уже о тюремном заключении, которому он был подвергнут. То, что он был деятельным членом социалистической рабочей партии, меня не пугало, хотя его социализм бмл более суров, более воинственен, чем тот, к которому я привыкла дома.

Не помню, о чем мы говорили за завтраком. Помню только, что он проявил интерес к моей работе, когда узнал, что я материально независима.

…Помню еще два вечера. Я играла па рояле. Потом показывала ему свою «берлогу». Он выказал живой интерес ко всем моим девичьим занятиям: музыке, рисованию, верховой езде и даже танцам.

– Я никогда в жизни не танцевал, – признался ои с сожалением, – никогда не имел времени на такие тонкости. Но я люблю смотреть, как танцуют.

В нем чувствовался острый голод к книгам и к музыке. Я вспоминаю, какими блестящими глазами смотрел он на полки моего книжного шкафа. Много лет спустя эта розовая комната фигурировала в качестве комнаты Дэд Мэзон в романе «День пламенеет»…

Детство Д. Лондона

«Знаете ли вы, какое у меня был» детство? Знаете, что однажды случалось со мной в школе Сан-Педро, когда мне было семь лет? Мясо! Я так изголодался по мясу, что однажды открыл корзинку одной девочки и украл кусочек мяса. Маленький кусочек, в два моих пальца. Я съел его, но больше я не крал. В те дни я, как Исайя, буквально готов был продать право первородства за миску супа, за кусок мяса. Боже мой! Когда другие мальчики от сытости швыряли куски мяса на землю, я готов был поднять их из грязи и съесть. Я не делал этого, но представьте себе развитие моего ума, моей души в таких материальных условиях. Этот инцидент с мясом характерен для всей моей жизни» (Из писем Д. Лондона).

«…Мне было восемь лет, когда я надел первую рубашку, купленную в магазине. Долг. В десять лет я уже продавал на улицах газеты. Каждый цент я отдавал семье и, отправляясь в школу, каждый раз стыдился своей шапки, башмаков, платья. Я вставал в три часа утра, чтобы идти за газетами, а затем – не домой, а в школу. После школы – вечерние газеты. По субботам я работал в фургонах, развозивших лед. По воскресеньям отправлялся на кегельбан и расставлял кегли для пьяных голландцев. Я отдавал каждый цент и ходил одетый, как чучело» (Из писем Д. Лондона).

В 14 лет Джеку пришлось окончательно распроститься со свободой и поступить на постоянное место – на консервный завод в Оклэнле. Здесь царила самая неприкрытая, самая бессовестная эксплуатация детского труда. Мальчики и девочки часами простаивали у опасных машин, не имея возможности отвести от них глаз, чтобы не быть изувеченными. Я привожу цитату из его письма:

«…Работал на консервном заводе, чтобы заплатить за право учения… Я работал на этой фабрике не во время каникул, а круглый год… Заработок был ничтожный, но я работал столько часов, что выгонял иногда до пятидесяти долларов в месяц. Долг] Я отдавал каждый цент. Долг! Я работал в этом аду, простаивая у машин по тридцать шесть часов, а ведь я был ребенком. Я помню, как я пытался сберечь денег на покупку лодки – восемь долларов. Все лето я старался наскрести их. В конце концов, отказавшись от всех удовольствий, я накопил пять долларов. Но матери понадобились деньги, она пришла на завод к машине, у которой я работал, и попросила у меня денег. В ту ночь я готов был покончить с собой… Долг! Если бы я следовал вашему понятию о долге, я никогда не попал бы в высшую школу, никогда не попал бы в университет… никогда. Я остался бы рабочим».

Д. Лондон в 9-летнем возрасте, со своей любимой собакой.

…Он сделался устричным пиратом.

Следующий год был, по его собственному признанию, «годом отчаянного риска», когда он за неделю добывал больше денег, чем впоследствии, в первое время литературной деятельности, вырабатывал за целый год. Он жил полной жизнью, все время играя с опасностью, рискуя свободой и жизнью. Не было, кажется, такого преступления – исключая убийства и мошенничества, – в котором он не был бы повинен в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Он признавался впоследствии, что, если бы его судили по заслугам, он был бы приговорен на сотни лет.

«Несмотря на то, что в атом образе жизни было немало грязного и смешного, представьте себе, что он давал мне, шестнадцатилетнему юноше, охваченному жаждой приключений, насыщенному рассказами о пиратах, морских разбойниках, разграбленных городах, боевых схватках… Это была жизнь, суровая, обнаженная, дикая, свободная, единственная жизнь в этом роде, которая была мне доступна по моему рождению и положению. Больше того. Она заключала в себе обещание. Это быль только начало. От отмелей через Золотые Ворота лежал путь к простору приключений во воем мире, где сражаются не за старую рубашку или украденное судно, но ради высоких целей с романтическим исходом».

Матрос «Софи Сэзерлэнд»

12 января 1893 года он поступил

матросом на трехмачтовую шхуну «Софи Сэзерлэнд» отправлявшуюся к японским берегам и в Берингово море за котиковыми шкурками. На шхуне большинство, экипажа состояло из шведов.

«Эти суровые скандинавские моряки прошли суровую школу. Мальчиками они прислуживали матросам; став матросами, они желали, чтобы им прислуживали мальчики. Я был мальчик… Я никогда не бывал в открытом море, несмотря на то, что был хорошим матросом и знал свое дело… Я подписал условие как равный и должен был держать себя как равный или обречь себя на восемь месяцев адских мучений. На это равенство они и сердились. По какому праву н равен им? Я не' заслужил этой высокой чести. Я Be перенес тех мучений, которые перенесли они, когда были забитыми мальчиками, запуганными юнгами. Хуже того, я был пресноводный моряк, совершающий свое первое морское плавание.

И вот по несправедливости судьбы в корабельные реестры я вписан как равный…

Мой метод был продуман, прост и решителен. Прежде всего, я решил, что, как бы сурова и опасна ни была моя работа, я буду исполнять ее так, чтобы ее не приходилось никому переделывать… Я выходил на вахту первым и уходил последним… Я делал больше, чем приходилось на мою долю».

Но больше всего помогли Джеку его явно выраженное отвращение к малейшему покровительству, любовь к независимости и готовность в любую минуту постоять за себя. «Я производил впечатление дикой кошки, всегда готовой в бон».

Теперь ко всем его прежним занятиям прибавилось еще публичное чтение. Оп выступал в различных клубах и союзах, читал отрывки из своих произведений: «Люди бездны», «Зов предков». Читал об Японии, читал «Борьбу классов» и «Скэба» – две статьи, которые вошли в сборник «Война классов».

Среди писем, относящихся к этой эпохе, я нашла маленькую записку, в которой Джек излагает клубу Рэскина свою социалистическую позицию. Вот она – эта записка:

«Я социалист прежде всего потому, что рожден пролетарием, и очень быстро открыл, что социализм – единственный выход для пролетариата. Во-вторых, перестав быть пролетарием и превратившись в паразита (художника-паразита, если пы ничего не имеете против этого выражения), и открыл, что социализм – единственный выход для искусства и для художникам.

Д.Лондон – социалист

В январе 1905 года Джек получил приглашение от президента Калифорнийского университета прочесть лекцию студентам Гармоновской гимназии. Выбор темы предоставлялся. Джеку. Надо думать, что, «ели бы президент мог угадать, какую тему изберет Джек, и как он будет читать, и какой шум это вызовет в газетах, он ни за что не пригласил бы Джека Лондона.

Джек начал свою лекцию следующими словами:

«Недавно я получил письмо. Оно было от одного человека из Аризоны. Оно начиналось словами: «Дорогой товарищ» – и кончалось. «Ваш во имя революции». Я ответил на это письмо, и мое письмо тоже начиналось словами: «Дорогой товарищ» – и кончалось словами: «Во имя революции».

Дальше шло самое пламенное обвинение существующего строя. Лекция заканчивалась вызовом: «Революция пришла. Останови ее, кто может!»

Эти слова были встречены взрывом аплодисментов. Его лекция заслужила ему славу отчаянного анархиста. Буржуазные газеты обрушились на Джека и на президента, пригласившего в университет такого яростного социалиста. На это президент ответил следующим образом:

«Нам нужен человек, а не тема. Я считаю, что для студентов крайне ценно видеть и слышать людей, доблестно работающих в самых разных областях. Я представляю их студентам, но никогда не назначаю темы. Джек Лондон – бывший студент университета, человек, стяжавший заслуженную славу на литературном поприще. Разве лучше было бы вывесить список тем, являющихся «табу»? Есть только один способ обращения с кипящим чайником, это – поднять крышку».

Против Джека поднялась настоящая травля: его называли опасным социалистом, третьесортным писателем для «Воскресных приложений», описывающим подонки общества, человеком, не признающим святости домашнего очага, анархистом, выступающим в ярко-красных фланелевых рубашках. Замечу кстати, что Джек неизменно при всех своих выступлениях был одет в черный пиджак и мягкую белую рубашку с мягким же свободным галстуком. Но почему-то насчет его костюма всегда циркулировали самые нелепые слухи, и даже социалисты Лос-Анжелоса, где Джек читал лекцию на тему:. «Революция», помещая его фотографию, сочли нужным пририсовать к ней. крахмальную сорочку и воротник…

Человеческий идеал Д. Лондона

«Рассказать вам мечту моего юно-ества и возмужалости? Мечту, которую я опрометчиво считал погибшей, не имеющей никаких шансов на осуществление? Рассказать? Я не знаю сейчас, чем была моя любовь прежде, сколько в ней было дурного и сколько хорошего, но я знаю, знал и всегда буду знать одно – что всегда вслед за ней было нечто высшее, что-то такое, что представлялось моему воображению громадным, сверкающим светом и что заставляло женскую любовь бледнеть и блекнуть, о, так жалобно бледнеть и блекнуть!…

Потому что я мечтал о великом друге-мужчине. Я. который был товарищем многих мужчин, и хорошим товарищем, никогда, кажется, не имел товарищей в глубоком значении этого слова и никогда не бывал тем товарищем, которым мог бы быть… Всегда бывало так, что не хватало то одного, то другого, и в общем оказывалось, что не хватало всего. И вдруг однажды я, как Омар, «взглянул ясными глазами – и засмеялся и перестал искать». Ведь было очевидно, что это невозможно. Я не мог надеяться на то, что найду ту дружбу, ту близость и понимание, при которых я и другой могли бы слиться и стать едиными в понимании и симпатии к Любви и к Жизни.

Д. Лондон за работой (1913 г.).

Как объяснить, что я под этим понимаю? Этот человек должен был настолько слиться со мной, чтобы между нами никогда не могло быть непонимания. Он должен был любить плоть и любить дух, уважая н любя каждое и каждому отдавая должное. В нем должны были совмещаться и реальность и фантазия. Он должен был быть практичным, поскольку дело идет о механике жизни, и фантастичным, полным воображения, сентиментальным, когда это касается трепета жизни. Он должен был быть деликатен, нежен, отважен, чувствителен душой и безбоязнен телом, не отступать перед страданиями. Он должен был быть озаренным сиянием приключения. Он должен был не бояться злобы и грубости жизни, знать эту злобу и эту грубость. Представляете вы себе, дорогая, человека, которого я пытаюсь изобразить? Цельного человека, который мог бы плакать над музыкальной мелодией или стихом и который мог бы сражаться со свирепостью жизни, сражаться то добродушно, то как враг, смотря по обстоятельствам… человека, который мог бы од непременно жить и в мире фантазии, и в мире фактов, который знал бы бренность и слабость жизни и смотрел бы на них открытыми, безбоязненными глазами… человека, в котором не было бы ни узости, ни мелочности, который мог бы, пожалуй, много грешить, но и много прощать.

Я расточаюсь в словах, пытаясь выразить в две-три минуты на клочке бумаги то, о чем я мечтал годы и годы» (Из писем Д. Лондона).

Женитьба

Маниунги (слуга) приступил к укладке, и скоро Джек уехал, захва-ив с собой мой подарок – золотые часы с моим портретом на внутренней стороне крышки и превосходную миниатюру своих двух маленьких дочек от первой жены. Скоро после его отъезда и я приступила к укладке своего немудреного приданого и отправилась гостить к друзьям в Ньютон. 18 ноября' я получила телеграмму, в которой Джек просил меня приехать на следующий день в Чикаго, где он будет проездом в Висконсин. Я прибыла в Чикаго на следующий же вечер с опозданием на три часа и встретила на платформе усталого, но терпеливого жениха, имевшего в своем кармане разрешение на венчание. В моем. кармане лежало обручальное кольцо моей матери. На углу ждали два кэба. В одном из них сидел сильно заинтересованный Маниунги, никогда еще не присутствовавший на американской свадьбе. Мы расписались у нотариуса и отправились в старый отель Виктория, где Джек вписал имя миссис Лондон между своим именем и Маниунги, записанными накануне. В это время я незаметно, по другим ходам, проскользнула в нашу комнату.

Никто, близко стоявший к «самому знаменитому писателю Америки», не мог избежать большей или меньшей известности. Не успел Джек взять ключ от комнаты, как на него уже напали три репортера. Они еще ничего не знали о его женитьбе и пока что интересовались только деталями турнэ. По четвертый заметил мое имя, вписанное в книгу. Чернила еще не успели просохнуть. Он присоединился к остальным. Джеку под каким-то предлогом все же удалось удрать и запереться в номере. Но не прошло и трех минут, как все четверо оказались у наших дверей, умоляя об интервью. К ним постепенно начало прибывать подкрепление, и в те немногие часы, что мы провели в гостинице, нас беспрерывно осаждали телефонными звонками, телеграммами, записками, подсовываемыми под двери. Но Джек, решивший свято сдержать обещание, данное «Экзаминеру», – сообщить им первым о всех изменениях в своем семейном положении, был глух ко всем мольбам. И только один призыв чуть было не поколебал его решимости. Этот призыв был подсунут под дверь в виде записочки и сопровожден умоляющим шепотом в замочную скважину:

– Выходите же с вашими новостями, старина! Будьте милосердны! Нам надо добыть их. Ведь вы сами журналист. Вы понимаете. Выходите и выручите нас.

Но репортеры отомстили. Во вторник утром, возвращаясь из Висконсина в Чикаго, мы, к ужасу своему, увидели, что по всему вагону расклеены фотографии Джека и моя с широковещательными надписями о том, что наш брак недействителен.

Некоторые газеты действительно пытались затеять путаницу с законами о разводе и о женитьбе в Висконсине и в Калифорнии. Газета «Чикаго Америкэн» на следующий же день поместила опровержение этих злостных сплетен, во вес же мы в течение месяца не могли прочесть ни одной газеты, не натолкнувшись на какую-нибудь заметку о «знаменитом писателе» и «его женитьбе». На все нападки Джек в разговорах с журналистами отвечал одно и то же:

– Если моя женитьба незаконна, я женюсь на собственной жене в каждом штате Союза.

Однажды Джек прибежал ко мне, размахивая газетой.

– Теперь попалась, друг-женщина! – кричал он. – После этого ты никогда уже не посмеешь взглянуть мне в глаза.

И он прочел мне статейку, в которой говорилось, что «Джек Лондон женился на безобразной девушке из Калифорнии, настолько безобразной, что дети на улицах Ньютона при виде ее с воплями бегут к матерям.

– Ты думаешь, что я это выдумал? Да? – догадался Джек по выражению моего лица. – Погляди-ка сюда!

Но мне скоро удалось отомстить Джеку. Я первая нашла заметку о том, что «у Джека Лондона двухсторонняя асимметрия лица».

Джек был возмущен:

– Но я вовсе не двухсторонне асимметричен, я даже не знаю, что такое двухсторонняя асимметрия. Взгляни на меня, – тут он хватался за зеркало, – у меня абсолютно прямые черты!…

Последний день

Однажды утром, открыв глаза, я увидела, что около меня стоит Элиза, а за вей Секннэ.

– Что случилось? – закричала я, зная, что только крайность могла заставить ее разбудить меня.

– Секинэ не мог добудиться Джека.

Еще с порога комнаты я услышала его тяжелое прерывистое дыхание. Джек лежал на боку, без сознания, обнаруживая симптоме сильного отравления: красное вздутое лицо, инертное тело, тяжелое, затрудненное дыхание. Я кинулась к полке с медицинскими книгами, ища «Первую помощь». С помощью крепкого кофе нам удалось к приезду доктора вызвать нечто вроде реакции.

Один из докторов остался с нами на всю ночь, и мы все вместе боролись за жизнь Джека.

В конце концов я убедилась, что, чем больше мы прилагали усилий к тому, чтобы воскресить его, тем упорнее он сопротивлялся нам. Я внутренне отказалась от борьбы и надежды.

Джека перенесли на террасу, где он провел столько счастливых часов.

Его дыхание, которое несколько было улучшилось и подало нам новые надежды, перешло в тяжелый хрип. Промежутки между вздохами становились все длиннее…

Раза два в этом (1910) году Джек, говоря о своей возможной смерти, сказал нам: «…Положите мои останки на маленьком холме, а сверху навалите красную глыбу от развалин Дома Волка. Не надо много народу. Позовите Георга».

26 ноября мы зарыли урну с останками Джека на маленьком холме и сверху навалили красный камень. Не было ни пышности, ни речей. Никто не сказал ни слова. Никто не призывал богов. Мужчины молча, с обнаженными головами стояли между деревьями.

Маленький холмик Джека, поющий вместе с птицами, звучащий вместе с ветром, качающим вершины деревьев, призывал лишь к созерцанию и тихой грусти.