Уральский следопыт, 1958-05

КЛАВА НАЗАРОВА

Алексей МУСАТОВ

Рис. С. Киприна

Назаровы жили на Набережной улице. Река Великая была рядом. Летом, выглянув в окно, увидишь, как рыбаки, застыв на скользких белесых валунах, часами удят рыбу, женщины полощут белье, мальчишки купаются, катаются на плотах, пасут па берегу коз.

Зимой реку сковывал лед, заносило снегом, и она, как паутиной, покрывалась бесчисленными дорожками, тропками, глубокими следами лыж.

Дом, в котором жили Назаровы, был двухэтажный, старый, деревянный.

Клава, ее сестра Леля и мать Евдокия Федоровна занимали одну комнату на втором этаже. С улицы в комнату вела выскобленная скрипучая лестница.

Сегодня вечером, как обычно, Евдокия Федоровна поджидала дочерей. Первой появилась младшая Леля. Худощавая, угловатая, с резкими чертами лица, она быстро вошла в комнату, бросила на кровать жакетку, сняла косынку и призналась, что на курсах опять «сумасшедший день» – экзамены и она так замоталась, что не успела даже пообедать.

– Сейчас ужинать будем, – заторопилась мать. – Только Клаву дождемся. И куда она запропастилась? Не видела?

– Не видела, но адресом не ошибусь. Где же ей быть? – усмехнулась Леля. – Куда ни пойдешь, всюду спрашивают: «Это вы сестра старшей пионервожатой? Из школы имени Ленина?» Вот уж не думала, что такая честь вожатым. В школе она, в школе!…

Внизу хлопнула дверь. По деревянной лестнице кто-то быстро поднимался, перескакивая через ступеньки и напевая.

– Вот и старшая, – догадалась мать, – через ступеньки скачет, ведь совсем уж невеста.

В комнату вбежала Клава. Невысокая, плотно сбитая, смуглая, темноглазая. Черные косы облегали ее крутой чистый лоб. На Клаве – черная юбка, белая кофточка. На затылке – расшитая узбекская тюбетейка.

– Почему не ужинаете? – удивилась Клава. – А вдруг я бы еще задержалась…

– Тогда сестру старшей пионервожатой поминай как звали. Умерла бы с голоду, – фыркнула Леля.

Поддразнивая друг друга, сестры принялись помогать матери собирать на стол.

– Вы мне, дочки, вот что скажите, – ворчливо заговорила Евдокия Федоровна. – Едете вы со мной на лето в деревню или нет?

И она принялась расписывать прелести летнего отдыха. В Сошихине, километр ах»в сорока от города, у них есть родственники. Назаровы поселятся в деревенской избе, будут пить молоко, ходить за ягодами, за грибами. Захочется – можно поработать и в колхозе: народ там радушный, хозяйство большое, крепкое, трудодень полновесный, хлебный.

– Так как, дочки?

– Я, мама, уже сказала, – ответила Леля. – Как только с экзаменами разделаюсь, на все лето в деревню закачусь. Приеду оттуда сдобная, пышненькая, с ямочками на щеках, как вот у Клашки, – и она лукаво покосилась на сестру, у которой действительно проступали на смуглых щеках ямочки.

– Ну, а ты? Ты, Клавдия, опять со своими ребятами лето проводить будешь?

– Конечно!

Евдокия Федоровна не могла понять привязанности дочери к детям. А началось это еше со школьной скамьи, когда Клава училась в восьмом классе. Тогда впервые назначили ее пионервожатой. Она постоянно возилась с ребятами, ходила с ними в дальние походы, проводила спортивные состязания, военные игры. Окончив школу, Клава поучилась немного в Ленинградском институте физкультуры, вернулась в родной город и в той же школе имени Ленина, которую закончила сама, стала работать старшей пионервожатой.

Пионеры любили Клаву, уважали ее, но все же работа с ребятами казалась Евдокии Федоровне слишком несерьезной и беспокойной профессией. Ребята ходили за своей пионервожатой по пятам, не давали ни минуты покоя, одолевали бесчисленными вопросами, неотложными делами, секретами, тайнами. Мать постоянно видела дочь в окружении школьников, которые шумели, галдели, о чем-то спорили.

«У меня бы от такой жизни голова вспухла. Сбежала бы я куда ни на есть от ребятни», – думала обычно Евдокия Федоровна.

Сейчас она с жаром принялась уговаривать старшую дочь поехать на лето в Сошихино.

Мать с надеждой и тревогой смотрела на Клаву. Та, опустив глаза в тарелку, молчала.

– Да не поедет она… – со вздохом сказала Леля. – Вижу, не зря молчит.

– Это еще почему? – удивилась мать и насупилась.

– А вот почему… Она с ребятами в лагерь едет… Начальником… на все лето.

– Правда, Клаша?

– Правда, мама. Сегодня в райкоме комсомола утвердили. – Клава с удивлением посмотрела на сестру. – Откуда тебе все это известно?

– А почему бы мне и не знать? Ребятишки каждый твой шаг знают. Сегодня пошла на реку посмотреть, как мальчишки с камней рыбу удят. Слышу, болтают они между собой. «Ты куда в пионерский лагерь едешь?» – спрашивает один. «На Горохово озеро», – отвечает другой. «А я в Рубилово». – «На Гороховом озере лучше». – «И совсем не лучше. Знаешь, кто у нас начальником лагеря будет? Сама Клава Назарова. С такой не заскучаешь. В палатках будем жить, в походы пойдем».

Вот ведь, как почта у ребят работает. Наверное, раньше твоего узнали, что ты начальником станешь.

– Исход-то какой-нибудь должен быть, – ворчливо заметила Евдокия Федоровна. – Ты, Клавдия, уже не девчонка, а для людей все «Клаша да Клаша». Бегаешь, скачешь, в прятки с мальчишками играешь. А по годам уж невеста на выданье.

– Какая она невеста, – фыркнула Леля. – Разве пионеры ее отпустят… Они Клашке проходу не дают. Как кто пойдет домой ее провожать, ребята следом. Идут, ревнуют. Одного ухажера зимой даже снежками закидали. Да нет, быть Клашке старой девой-вековухой.

С малых лет Клашу знали в городе. Это была беспокойная пытливая девочка с открытой и отзывчивой душой. Она никогда не сидела без дела, ей все хотелось узнать, выведать, во все вмешаться.

Училась она хорошо, многое схватывала на лету, жадно увлекалась книгами, но, несмотря на это, нередко доставляла учителям немало горьких минут.

В пятом классе пионеры избрали Клаву Назарову звеньевой. Вскоре ее звено приобрело шумную известность. Все у них шло не так, как у других. То пионеры выследили спекулянток на базаре и сообщили об этом в милицию, то обнаружили в одном из домов на окраинной улице девочку-сироту, которую тетка не пускает в школу, и сообщили об этом в РОНО.

Иногда ночью Клава приводила своих ребят к городскому кладбищу и заставляла каждого пройти по нему из конца в конец. При этом уверяла, что так легче всего узнать, не трус ли пионер, и помочь ему воспитать в себе силу воли и храбрость.

Как-то раз летом звеньевая вместе, с пионерами забралась в чужой сад. В самый острый момент она вдруг незаметно исчезла, оставив свою «армию» на произвол судьбы.

– Зачем ты нас бросила? – с обидой спрашивали ее потом ребята.

– А посмотреть, как вы будете без вожака действовать, – засмеялась Клава. – Выбрались без меня, в руки никому не попали, вот и хорошо.

С восьмого класса Клаву назначили отрядной пионервожатой.

Младшеклассники души не чаяли в своей вожатой.

…На лестнице послышались шаги, потом раздался осторожный стук в дверь.

Евдокия Федоровна поднялась из-за стола, выглянула в сени.

На лестничной площадке стояло несколько мальчишек.

– Вы зачем это на ночь глядя? – недовольно справилась Евдокия Федоровна.

Мальчишки переглянулись и вытолкнули вперед приземистого паренька лет тринадцати с облупившимся носом.

Это был тот самый мальчишка-рыболов, который рассказывал на реке, что начальником Рубиловского пионерлагеря будет сама Клава Назарова.

– Нам бы Клашу, – неуверенно сказал мальчишка, поддергивая обтрепанные штаны.

– А может быть, Клаву Ивановну?

– Ага, Клаву Ивановну, – торопливо согласился паренек, – нам спросить оадо…

В сени вышла Клава.

– В чем дело, ребята?

– Клава Ивановна, – обрадовался вихрастый делегат, кивая на приятелей. – Мы вот все из Рубиловского лагеря. А вы у нас начальником будете. Так мы спросить хочем. Военные походы летом будут?

Клава вгляделась в мальчишку – это был Петька Свищев, сын школьной уборщицы, довольно беспокойное и неугомонное существо. – Думаю, что будут… – Так мы, Клава Ивановна, оружие захватим?

– Оружие?

– Ага… У нас тайный склад есть. Винтовки со штыками, пулемет… Пушка и а колесах. Мы сами сделали.

– Пулемет… пушка, – прыснула из-за сестриной спины Леля. – Ох, вояки! Так это вы вчера шум подняли? Всех коз на пастбище трещотками перепугали. Вот уж хозяйки ругались…

Петька отвел глаза в сторону: рассказывать о вчерашнем бесславном военном сражении совсем не входило в его планы.

– А кто у вас начальник оружейного склада? – с серьезным видом спросила Клава.

– А… а у нас нет начальника… – признался Петька. – Просто все у меня под крыльцом лежит.

– Так вот, Петя. Назначаю тебя начальником оружейного склада. Завтра в двенадцать ноль-ноль доставишь все оружие к райкому комсомола.

– Есть доставить в двенадцать ноль-ноль, – с готовностью согласился Петька, довольный тем, что история с козами забыта.

– А сейчас отбой! И по домам, спать! – приказала Клава, подталкивая гостей к выходу. – Завтра едем в лагерь.

Ребята ушли.

– Ну, вот, и начинается веселое лето, – засмеялась Леля, – захороводят они тебя, товарищ старший пионервожатый, не отдохнешь. Все лето провозишься с ними.

И Леля оказалась права: 1941 год стал тяжелым годом не только для пионеров города Острова, но и для всей страны.

Двадцать второго июня началась война. Дня через три после ее начала вече-ром Клаву разбудил Петька Свищев и сообщил, что па Остров уже сбросили несколько фугасок, подожгли железнодорожную станцию и повредили водокачку. Жители города ходят рыть окопы, а из комсомольцев создали истребительный батальон для борьбы с воздушным десантом противника.

– С каким десантом? Откуда ты все это знаешь? – удивилась Клава.

– А… я… мы… ну, наше звено словом… Мы в разведку ходили, – признался Петька. – Все видели, все слышали. Сейчас в городе только о десанте и говорят…

– А приказ о разведке был? – спросила Клава.

– Так мы же… мы, как лучше, хотели, – сконфуженно забормотал Петька и умоляюще посмотрел на вожатую. – Клава Ивановна, а давайте и мы истребительный отряд создадим. Я уже и ребят собрал… – он отдернул полог палатки, и Клава увидела с десяток пионеров.

– Вот они… Мы слово дали – ничего не бояться. Вы нам, Клава Ивановна, только оружие достаньте. Хотя бы винтовки… Одну на двоих. Как только десантников па Остров сбросят, мы с тыла и ударим…

Все это Петька выпалил залпом и покосился на приятелей: так ли, мол, он рассказал об ихнем сговоре или в чем ошибся.

Пионеры одобрительно загудели и принялись убеждать Клаву, что борьба с воздушным десантом им по плечу: они знают около города каждый кустик, каждый овражек и так ловко замаскируются, что никакой десантник их и не заметит. Только бы вожатая раздобыла им оружие.

– А почему же ограничиваетесь истребительным батальоном? – усмехнулась Клава. – Почему бы вам всем лагерем не отправиться на фронт? Чем вы не бойцы?

– Так малыши будут мешать! – не чувствуя подвоха, пожаловался Петька.

– Ах, да, я и забыла. Хорошо, мы обо всем этом подумаем. – А сейчас, ночные разведчики, спать, спать. До подъема еще далеко…

Пионеры разошлись по палаткам.

Утром, задолго до побудки, над лагерем загудели самолеты. Клава, почти не спавшая всю ночь, выскочила из палатки и задрала голову к небу. На восточной стороне его, где уже вовсю разгоралась заря, никаких самолетов не было видно. Клава с тревогой взглянула на запад. Гул моторов приближался, нарастал, становился угрожающим, зловещим.

Неожиданно из просвета между облаками вырвался самолет, от него отделилась черная капля и стремительно полетела вниз. Затем грохнул взрыв. Тугая волна воздуха прошла через лагерь. Зазвенели стекла, всполошенно закричали пионеры. Клава бросилась к ребячьей спальне. Навстречу ей бежал тучный лагерный врач.

– Изверги! Варвары! – кричал он, грозя кулаками вражескому самолету. – Бомбить пионерский лагерь!…

– Куда попала бомба? – тревожно спросила Клава.

– В продовольственный склад… Засыпало все продукты.

Клава ворвалась в спальню. Малыши, не понимая, в чем дело, плакали, громко звали матерей. Те, кто постарше, выпрыгивали в окна, выбрасывали подушки, чемоданы. Между коек бестолково суетились вожатые, отрядов.

– Лагерь! Слушай мою команду! – перекрывая шум, властно крикнула Клава. – Все по своим кроватям!

Когда паника немного улеглась, вожатые стали выводить ребят звеньями и рассредоточивать в лесу.

На большом расстоянии одна от другой раскинули брезентовые палатки, замаскировали их зелеными ветками. Старшие ребята организовали посты – лежали в кустах на пригорке и в бинокли наблюдали за небом. Когда показывались вражеские самолеты, горнист играл тревогу, и все прятались в укрытия.

Многие пионеры хотели во чтобы то ни стало попасть домой. Петька Свищев также упрашивал Клаву отпустить его в город: там, наверное, тоже бомбят, а он непременно должен записаться в какую-нибудь спасательную команду.

Глаза у Петьки были тоскливые, он постоянно поглядывал на небо, прислушивался, и Клава понимала, что еще день-другой, и уже никакая сила не удержит мальчишку в лагере.

– Скоро все уедем, – убеждала его Клава и про себя думала, как внезапно изменилось все на свете. Вот она нянчилась с ребятишками, водила их в походы, затевала военные игры, а теперь…

В этот же день Клава направилась в город: надо было решать судьбу пионерлагеря. На полпути ее встретил нарочный из райкома комсомола. Он сообщил, что в Острове началась эвакуация жителей и пионерлагерь закрывается.

Клава перевезла детей в город.

Остров показался ей хмурым, непривычным. Шли куда-то строем красноармейцы, двигались зеленые грузовики, мчались мотоциклисты. Кое-где зияли рваные воронки от фугасок. При въезде па мост стоял часовой-красноармеец. Он долго и сосредоточенно проверял Клавины документы.

Грузовики с пионерами остановились около райкома комсомола. Здесь ребят поджидали родители. Прямо от райкома они увозили ребят кто домой, кто на станцию.

Клава смотрела вслед пионерам, и сердце ее сжималось: куда забросит их судьба, встретится ли она еще когда-нибудь со своими питомцами?

Подошла группа девочек.

– Клава Ивановна, мы хотим вам сказать… – заговорила полненькая веснушчатая пионерка, первая лагерная привереда и капризница. – Хотим сказать… Мы… ну, не все, конечно, а отдельные девочки… мы плохо себя вели. Вы не сердитесь… – и, уткнувшись подруге в плечо, вдруг всхлипнула.

– Ну, ну, зачем же так?… – Клава обняла ее. – Давайте лучше попрощаемся… Живите, девочки, смело, честно. Где бы ни были, не забывайте, что носите красный галстук…

В стороне, наблюдая за этой сценой, с рюкзаком на спине стоял Петька Свищев. На лице его было написано неприкрытое презрение. Еще бы – вожатая почти согласилась с его планом создать истребительный отряд, а, вместо этого, привезла всех в город, обманула.

Клава подошла к мальчугану.

– Сердишься на меня?

– Чего мне сердиться! – буркнул Петька. – Понимаю, война… Вишь, как все бегут?…

– Почему бегут? Просто эвакуируются временно. А ты разве никуда не поедешь?

– Зачем? – потупился Петька и, помолчав, с недетской озабоченностью спросил: – Это правда, что фашисты придут? Сюда придут, в Остров? А?

Клава вздрогнула. Она бы и сама отдала нивесть сколько, только бы знать, что будет с Островом. Враг уже захватил почти всю Прибалтику, рвется к границам Псковской области. Но Клава верила, что вот-вот его остановят и погонят обратно.

– Что ты, Петя! Кто же допустит фашистов до Острова… Это… это… Ты же знаешь, какие наши бойцы сильные да храбрые…

– Знаю, – обрадовался Петька. – Вот я никуда и не поеду. Да и нельзя мне. У меня мамка больная, с постели не встает… – Он вновь помолчал и вдруг вскинул на Клаву свои зеленоватые, по-мальчишески лукавые глаза. – Клава Ивановна, помогите мне… Скажите где надо… в райкоме… в военкомате, чтобы меня в истребительный батальон записали. Я не побоюсь… я стрелять умею.

– Я еще сама ничего не знаю, – растерялась Клава.

– Вы только скажите, поручитесь за меня! – беспредельно веря в авторитет вожатой, воскликнул мальчуган.

– Ну, хорошо, хорошо. Постараюсь, – согласилась Клава. – Заходи ко мне домой,

Дома Клаву встретила заплаканная, опухшая от слез мать.

– Наконец-то! Заявилась! Тебя там с твоими пионерами немцы еще не захватили?

– Какие немцы, мама?

– Ну, те самые, что отца в первую германскую войну изрешетили… Лезут и лезут они на чужое. Ты там в лагере не знаешь ничего, а через Остров столько беженцев идет. Из Литвы бегут, из Латвии. Лютует, говорят, немец, все палит, грабит. Скоро и до нас доберется…

Клава настороженно оглядела комнату. Гардероб был распахнут, сестрина постель не убрана, на стуле стоял раскрытый чемодан.

– А где Лелька?

– Ох, Лелька! – тяжко вздохнув, Евдокия Федоровна опустилась на лавку и поднесла к глазам платок. – На фронт она уезжает.

– Леля! На фронт?! – Клава даже отступила назад. – Ее в военкомат вызывали?

Мать безнадежно махнула рукой.

– Разве ты ее не знаешь? Помнишь, как в финскую было. Подруги дома сидят, а Лелька в военкомат помчалась. Тогда она еще недоросток была. А теперь она совершеннолетняя, медицинские курсы закончила, вот и собралась на фронт санитаркой.

Клаша опустилась на лавку рядом с матерью. Лелька уезжает на фронт, Лелька, которую она до сих пор по привычке считала маленькой, вечно опекала,терпеливо сносила все ее капризы.

Ведь это ей, Клаве, как старшей сестре, надо бы с первых же часов войны пойти в военкомат и попроситься на фронт. А она до сих пор сидела с пионерами, нянчилась с ребятишками.

Клава посмотрела в окно. До военкомата рукой подать. Стоит только повернуть за угол и пересечь Первомайскую улицу.

Но кто же останется с. больной матерью, если она и Лелька уйдут в армию? Ах, эта Лелька! Вечно она забегает вперед, не посоветуется ни с кем.

– Клашенька, ты бы отговорила ее, – попросила Евдокия Федоровна. – Какая она вояка… Совсем еще зеленая, глупенькая…

– Никуда Лелька не пойдет, – поднимаясь, решительно заявила Клава. – Пойду к военкому и добьюсь, чтобы ее никуда не отправляли. Я должна идти, а не она!

Но не успела Клава подойти к дверям, как на пороге появилась Леля. И без того худощавая, она за последнее время похудела еще больше, вытянулась и, казалось, повзрослела.

– А-а, сестренка! Я уж думала, ты всю войну в своем лагере просидишь… Хотела к тебе ехать. Надо же проститься. Клава нахмурилась. Уж не намек ли это на то, что она до сих пор не сходила в военкомат?

– Давно надо было ко мне заехать да посоветоваться, – строго сказала Клава и взяла сестру за руку. – Вот что, Леля! Пошли в военкомат.

– Зачем? У меня все в полном порядке. Сегодня в восемь ноль-ноль отправка…

Мать ахнула и вопросительно посмотрела на старшую дочь.

– Тем более надо сходить, – сказала Клава. – Ты знаешь, что есть такой закон. Если в семье престарелые или больные родители, то в армию призывают одного человека и при этом старшего по возрасту. А кто из нас старше?

– Ты, сестрица, не переживай, – возразила Леля. – Тебя все равно не возьмут!

– Это почему же? Что я, инвалид?

– Да нет, дивчина – кровь с молоком. И ямочки на щеках, и родинка на подбородке, – усмехнулась Леля. – А в армии ты пока не нужна: специальности не имеешь. Вот, если бы ты санитаркой была или радисткой, тогда другое дело… А пионервожатые на фронте пока не требуются…

Клава прикусила губу. Выходит, что младшая сестрица обогнала се по всем статьям. Но ведь это не совсем так. Она, Клава, тоже кое-что умеет. Училась прыгать с парашютом, умеет стрелять, ездить на лошадях, знает азбуку Морзе, умеет оказать первую помощь пострадавшему… Но в военкомате, наверное, потребуют дипломы, документы, справки, которых у нее нет. Что же делать?

– На какие-нибудь срочные курсы пошлют, – стояла на своем Клава. – Обучусь…

– А ты знаешь, сколько девчат заявления в военкомат натащили, и все на курсы хотят… – охладила ее Леля.

Все же Клава не послушалась сестры и отправилась в военкомат.

С трудом ей удалось записаться на курсы медсестер.

Присмиревшая, вернулась она домой и принялась помогать Леле собираться к отъезду.

– Так-то лучше, – улыбнулась та. – Счеты затеяла – старшая, младшая… – и, осмотрев в гардеробе свои платья, юбки и блузки, кивнула на них Клаве. – Забирай мое добро. Больше не требуется…

– А мне, думаешь, только и дела осталось, что на танцульки бегать, – с досадой отозвалась Клава. – Ты мне лучше учебники оставь…

– На курсы записалась? Клава кивнула головой.

– Значит, тоже скоро на фронт? – покосившись на мать, шепотом спросила Леля. – Как же с мамой?

Клава в ответ только вздохнула…

…Вечером она провожала сестру. Евдокия Федоровна на станцию не пошла: не надеялась на свои ноги. С трудом спустилась она со второго этажа, посидела с дочками на крыльце, потом обняла Лелю и беззвучно заплакала.

Леля, обычно грубоватая и неласковая с матерью, сейчас растрогалась и принялась уверять, что мать одна не останется, а будет жить вместе с Клашей.

– Ведь так… да скажи ты маме… – толкнула она сестру, которая с безучастным видом смотрела на догорающую на горизонте зарю.

– Ладно, дочка, – пересилила себя Евдокия Федоровна. – Я ведь все разумею. Раз ты уходишь, старшая тоже дома не усидит. Считайте, что я вас обеих и провожаю. Идите, дочки.

На станции творилось что-то несусветное. Пути были забиты железнодорожными составами. Из вагонов выносили раненых и укладывали в грузовик. Теплушки были переполнены беженцами. Женщины у водокачки стирали белье, между путями горели костры, на них готовили еду, всюду сновали ребятишки. Поезда трогались без всякого предупреждения, и застигнутые врасплох беженцы наспех тушили костры, бросали на тамбуры недогоревшие чадящие поленья – берегли топливо. С воплями и криками гнались за поездом отставшие женщины и ребятишки.

Сестры с трудом отыскали состав, идущий на Псков, нашли нужный вагон. В нем уже было полно девушек-санитарок.

– Ну, Лелька, смотри… чтоб нам не краснеть за тебя, – сказала на прощанье Клава.

– Еще что! – грубовато ответила Леля и, устыдившись, крепко обняла сестру, поцеловала в губы и скрылась в вагоне.

Вскоре поезд тронулся и, лязгая колесами на стыках, отошел от станции.

Над городом завыла сирена. По радио объявили воздушную тревогу…

Утром чуть свет Клаву вызвали в райком партии.

– Не удивляйся, что так рано подняли, – протягивая руку, объяснил ей секретарь райкома Остроухов, плотный, крупнолицый мужчина с седеющим ежиком волос на голове. – У нас теперь рабочий день без начала и без конца. Присядь, подожди!

Дмитрия Алексеевича Остроухова Клава знала неплохо. Не один раз, придумав с пионерами какое-нибудь интересное дело: то по-настоящему пылающий костер на берегу Горохового озера, то встречу пионеров со старыми коммунистами и знатными людьми города, то далекий поход по местам первых боев Красной Армии – и натолкнувшись на прохладное, сдержанное отношение работников райкома комсомола, Клава прорывалась в кабинет к секретарю райкома партии и принималась горячо отстаивать свою затею.

– Несподручно мне заниматься такими делами… Возраст не тот! – отшучивался Дмитрий Алексеевич, но Клава настойчиво заставляла выслушать себя.

Работники райкома комсомола обычно получали от Остроухова изрядную головомойку, после чего довольно косо посматривали на вожатую Назарову.

Одно время в Острове много говорили о бережливости, о режиме экономии, всюду по этому поводу читались лекции, проводились беседы, газеты печатали одну статью за другой.

Тогда дружина Клавы Назаровой собирала утильсырье и металлолом. Разыскивая на складах и пустырях всякую ненужную заваль и хлам, пионеры порой находили довольно ценные вещи, о которых хозяйственники давно забыли. Клава распорядилась подбирать все, что забыто и заброшено. Пионеры, войдя в азарт, перетащили на школьный двор кучу полезных вещей. Потом Клава составила подробную опись, где и у какого хозяйственника обнаружена та или иная вещь, и отнесла список секретарю райкома.

Остроухое побывал на школьном дворе, а потом на совещании хозяйственников зачитал Клавину опись, чем привел хозяйственников в немалое смущение.

С тех пор – надо ли было проверить чистоту в городе или сохранность древесных насаждений – секретарь райкома не раз обращался к Клавиным пионерам с просьбой, чтобы они «подобрали ему материал для доклада».

Сейчас в кабинет секретаря то и дело входили люди, склонившись над столом, вполголоса докладывали, как идет подготовка к эвакуации населения и предприятий города.

Клава пыталась догадаться, зачем ее позвали в райком. Неужели опять поручат какую-нибудь работу с детьми? Может быть, пошлют сопровождать эшелон с детдомовцами и школьниками. Ну, нет… Ей надо догонять Лельку…

– Прошу, – пригласил Остроухое, когда волна посетителей немного спала. – На фронт, наверное, собралась?

Клава кивнула.

– Откуда вы знаете?

– Время такое – догадаться нетрудно, – усмехнулся секретарь, – сестру проводила, сама на курсы записалась… Так вот, Клаша. Фронт для тебя уже есть… Здесь же, в городе, рядом.

– Как в городе? – не поняла Клава.

– Хотим послать тебя в истребительный батальон к комсомольцам. Будешь помогать Важину…

– Василию Николаевичу? – вскрикнула Клава.

– Да, да. Он назначен командиром истребительного батальона.

– Дмитрий Алексеевич, а кого истреблять будем? Неужели город еда… – Клава не договорила, помешал телефонный звонок. Выслушав кого-то и сказав, что он немедленно выезжает, Остроухое поднялся из-за стола и нахлобучил на голову фуражку.

– Так как же, Клаша? Ребят ты знаешь. Многие – твои бывшие пионеры. Будешь у них вроде за политрука… Твоему слову они вот как верят. А положение в городе не из легких, ожидать можно всякого… Согласна?

– Раз надо, пойду. А курсы я все равно не оставлю…

– Что ж, учись… пригодится. Желаю успеха!

Заглянув домой и предупредив мать о своем назначении, Клава направилась в родную школу, где теперь размещался истребительный батальон.

У дверей со старенькой трехлинейной винтовкой в руках стоял на посту Саша Бондарии. Он был в своей неизменной школьной вельветовой куртке с молниями, в тапочках на босу ногу и в сатиновых спортивных шароварах. Куртка была заправлена в шаровары и перетянута широким солдатским ремнем, на котором висел патронташ. От аккуратного пробора, которым Саша блистал на выпускном вечере, не осталось и следа, темные волосы были взлохмачены, и на макушке чудом держалась залихватски посаженная крошечная кепка с кнопкой.

У школьной ограды толпилось несколько мальчишек во главе с Петькой Свищевым. Они завистливо поглядывали на Сашу, особенно на его винтовку, вздыхали, переминаясь с ноги на ногу, и упрашивали часового пропустить их в школу, к командиру истребительного батальона.

– Сказано вам, без пропуска нельзя, – отбивался от них Саша. – И, вообще, шли бы вы по домам… тут вам не игрушки. Путаетесь под ногами, мешаете только.

– А, может, я книжки в классе забыл, – настаивал Петька. – Почему в школу не пропускаешь?

– Спохватился тоже… Какие теперь книжки, когда война.

– А почему тебе автомат не дали? – -не унимался Петька.

– Винтовка тоже неплохо…

– А, может, она учебная… не стреляет. И патроны, наверное, холостые.

– Много ты понимаешь, – рассердился Саша и запальчиво принялся объяснять, что винтовка у него самая настоящая, боевая, безотказная и патроны совсем не холостые.

– А часовому на посту разговаривать не полагается, – усмехнулась Клава, подходя к дверям школы.

Саша вспыхнул, как девица, и, бросив на мальчишек свирепый взгляд, замер по стойке «смирно», прижав винтовку к бедру.

Клава, косясь на сконфуженного часового, взялась за дверную ручку.

– Про-пропуск? – сдавленным голосом произнес Саша.

– Пропуск?! – с деланным удивлением переспросила Клава. – Разве ты меня не знаешь? Я же старшая пионервожатая.

Саша смутился еще больше.

– Нельзя без пропуска… Никому… Так приказано… – забормотал он и с решительным видом загородил дверь.

– Наконец-то часовой вспомнил свои обязанности, – улыбнулась Клава и покачала головой. – Ах, Саша, Саша…

Она показала ему направление райкома и вошла в школу.

Истребительный батальон, составленный из выпускников школы, из старшеклассников и городских комсомольцев, размещался в школьных классах. Парты были вынесены в коридор, на полу лежали матрацы, набитые соломой или сеном и застеленные разномастными домашними одеялами: комсомольцы находились на казарменном положении. В углу, в козлах, стояли винтовки, на стене висели противогазы. Тут же были свалены фанерные мишени для стрельбы, прицельные станки, учебный станковый пулемет.

Командира истребительного батальона Важина Клава отыскала в учительской.

Пожилой человек, худощавый, болезненный, перенесший на финском фронте тяжелое ранение, преподаватель черчения и рисования этой же школы, Василий Николаевич очень обрадовался приходу Клавы.

– Это хорошо, что тебя сюда направили. Основной состав истребителей – как раз твои бывшие пионеры… Вот давай и прибирай их к рукам.

– А что… Вы не довольны ребятами? – Да как сказать… Народ боевой, все рвутся с фашистскими десантниками схватиться, а нам пока приходится другими делами заниматься. Мост охраняем, хлебозавод, склады… Окопы роем… Военную подготовку проходим. А ребятам всего этого мало… – Важин вздохнул и пожаловался. – Я ведь, Клаша, на фронт просился, а меня вот сюда, в батальон… А какая же тут война. Клава незаметно вздохнула. А он а-то собиралась пожаловаться Василию Николаевичу на свою неудачу…

В учительскую вошла Анна Павловна Оконникова. Она приметно постарела, осунулась, глаза ее смотрели скорбно и строго: в последние дни учительница проводила на фронт двух сыновей.

– И ты, Клаша, тут? Это к добру, – заговорила Анна Павловна. – Сейчас всем трудно, а ребятам в особенности. На фронт их не берут, вот они и мечутся. Каждый из них вроде экзамена держит. Как дальше жить, что делать, как делу помочь? Самый ответственный экзамен. Перед людьми, перед своей совестью.

Анна Павловна открыла шкаф и попросила Клаву помочь ей собрать ребячьи документы, характеристики, классные журналы и ведомости.

– Зачем все это? – спросила Клава.

– Федор Никитич наказал перед уходом в армию. Что бы ни случилось, а ребячьи документы велел сохранить. Вот я и спрячу их где-нибудь дома. Клава помогла учительнице собрать нужные бумаги, отнести их на квартиру к Анне Павловне, сложить в деревянный сундучок, окованный железом, и закопать на огороде.

С первого же дня Клава вошла в жизнь батальона. Проверяла посты, вместе с комсомольцами занималась военной подготовкой – училась быстро окапываться, маскировать стрелковую ячейку, делать перебежки, переползать по-пластунски.

Эвакуация города продолжалась. Уезжали женщины, дети, старики. На грузовиках и на подводах они двигались на Псков, на Порхов, на Старую Руссу.

Клава уже несколько раз говорила матери, что ей надо бы уехать из Острова, хотя бы в деревню к родственникам: там спокойнее, безопаснее, не надо каждый день прятаться от бомбежки в подвал.

– Куда я поеду… С моими-то ногами, да еще одна, – отказывалась Евдокия Федоровна. – Вот если бы с тобой…

– Мне, мама, нельзя. Дела в городе, – говорила Клава, не в силах признаться матери, что ее, так же, как и Лелю, вскоре могут призвать в армию.

– Я подожду… – соглашалась Евдокия Федоровна. – Жить еще можно. Управляйся со своими делами…

Как-то вечером, когда Клава находилась в школе, ей сообщили, что ее хочет видеть отец Саши Бондарина. Клава вышла на улицу. Опираясь на палку, навстречу ей шагнул пожилой грузный мужчина.

– Хочу с вами насчет Саши поговорить, – сказал старший Бондарин.

Клава не удивилась: родители частенько останавливали ее на улицах или заходили в школу, чтобы посоветоваться о своих ребятах.

– Слушаю, Иван Сергеевич.

Бондарин заговорил о там, что его Саша вот уж девятые сутки ночует в школе, дома почти не бывает и считает себя мобилизованным, бойцом истребительного батальона. А дома у них больная мать, и ее надо вывезти из города. Но без провожатого больная мать выехать, конечно, не может.

– Посодействуйте, Клаша, повлияйте на сына. Пусть с матерью едет: за лей уход 1гужен… и на руках поднести потребуется.

– А сами вы с Сашей говорили?

– Начинал. Только парень слушать ничего не хочет: «Не могу, я мобилизованный, боец-истребитель».

– Но он ведь действительно мобилизован, – подтвердила Клава. – Как комсомолец.

– Понимаю… сам добровольцем на гражданской был, – вздохнул Иван Сергеевич. – И Саша никуда от армии не денется. Но сейчас и о матери надо подумать.

– Хорошо… Я поговорю, – согласилась Клава.

Вернувшись в школу, она отыскала

Сашу Бондарина и передала ему разговор с отцом.

– Так и знал, – с досадой сказал Саша. – Я же ему сколько раз объяснял: не могу уехать. А он опять за свое… Ребята – в батальоне, Федька Сушков – в военном училище, а я в тыл забирайся. Ну уж, нет…

– А как же мама? – напомнила Клава.

Саша нахмурился: с матерью действительно положение тяжелое.

– А, если так, – подумав, заговорил он, – пусть с матерью отец уезжает. Он инвалид, возраст у него непризывной. А я здесь останусь… Отец и твою маму может захватить.

Сашино предложение показалось Клаве заманчивым, и она решила переговорить с Иваном Сергеевичем.

С утра за Великой усилилась орудийная канонада, и первые снаряды упали на окраину города.

Клава побежала к Ивану Сергеевичу. Дома его не было, он ушел на работу. Тогда Клава отправилась в заречный продмаг, которым заведовал Сашин отец. Магазин был открыт, и за прилавком стоял сам Иван Сергеевич.

– Вот, один остался, – растерянно признался он. – Все мои продавцы сбежали… И покупателей никого.

– Какая уж теперь торговля, – сказала Клапа. – Весь город снимается… Слышите, немцы из орудий бьют. Уезжайте и вы.

Иван Сергеевич окинул взглядом полки, заставленные пачками сахару, соли, крупы, бутылками с вином.

– Команды нет, – хрипло выговорил он. – Куда я все это добро подеваю?…Пятнадцать лет в кооперации служу. На копейку просчета не имел. И вдруг бросить все псу под хвост. Что потом про Бондарина скажут… Нет, не могу… Совесть не позволяет.

Клава с невольным уважением взглянула на грузного, одутловатого, с взмокшей лысиной Ивана Сергеевича. Сколько иронических замечаний, шуток, а порой и злых насмешек пришлось перенести Саше Бондарину по поводу того, что его отец – кооператор, продавец. А вот он, оказывается, какой продавец!

– Вы, Иван Сергеевич, команды ждете, с дисциплиной считаетесь, – заговорила Клава. – А от Саши требуете, чтобы он из города уезжал. А ведь ему тоже команды нет… – И она принялась уговаривать Ивана Сергеевича увезти из города свою больную жену и заодно захватить ее мать,

– Вот оно как, – удивился Иван Сергеевич. – Значит, вы, молодежь, за нас все уже решили. Тогда вот что… постой тут за прилавком, я до потребсоюза сбегаю… Чего там наше начальство не чухается…

– Я… за прилавком?! – опешила Клава. – Ни в жизнь не торговала.

– А ты не торгуй… Побудь только, присмотри. Я в момент управлюсь. – Иван Сергеевич скинул белый халат, поспешно вышел из магазина.

Усмехаясь столь неожиданному поручению, Клаша прошла за прилавок, оглядела лари с крупой, мешки с сахаром, бидоны с льняным маслом. Сколько же добра может пропасть!

Неожиданно в магазин ввалился высокий узколицый парень с раздвоенной заячьей губой. Это был Тимошка Рыжиков, первый здешний дебошир и гуляка. За какие-то темные махинации в сапожной артели он был осужден на пять лет тюрьмы и, вернувшись в Остров, занимался тем, что тайно спекулировал на базаре рижскими модными туфлями и отрезами на костюмы. Сейчас он был уже навеселе.

– Назарова! Клава! – осклабился он, наваливаясь па прилавок. – Бутончик мой, огонек! Ты что это, в торговую сеть перешла? Одобряю, губа у тебя не дура: работенка, как говорят, не пыльная, да калымная…

– Не торгую… И вообще, магазин закрыт! – с нескрываемой неприязнью ответила Клаша.

– Ну, нет… раз за прилавком стоишь, обязана обслужить. Пять бутылок шнапсу Рыжикову…

– Чего? – не поняла Клава.

– Шнапсу, говорю. Не понимаешь? Ничего, немец придет, обучишься ихний диалехт понимать.

– Немец придет! – Клава в упор посмотрела на Рыжиков а. – Уж ты не встречать ли его собрался?

– А почему бы и нет, – нагловато ухмыльнулся Рыжиков. – Они наш шнапс вот как обожают. Давай, давай белую головку, – и он, перегнувшись через прилавок, потянулся за бутылкой.

– Не смей! – вскрикнула Клава. – Здесь для тебя шнапса нет.

– Ну-ну! – Рыжиков угрожающе попел плечами и двинулся за прилавок. – Могу и сам взять. По дешевке. Теперь все равно кооперации хана…

– Ах ты, гнида! – выругалась Клава. – Уже и мародерствует! – Не помня себя, она схватила двухкилограммовую гирю и двинулась на парня. – Вон отсюда!…

В глазах Рыжикова блеснул недобрый огонек. Но не успел он ничего сказать, как послышались голоса, и на пороге магазина показался Бондарин.

Рыжиков поспешил выскользнуть за дверь.

– Что у вас тут? – недоумевая, спросил Иван Сергеевич.

– Шнапса ему захотелось… для немцев, – с трудом переводя дыхание, пробормотала Клава. – Я бы ему показала шнапс.

– Эге! Воронье уже закружилось, – догадался Бондарин и, отобрав у Клавы из рук гирю, заглянул ей в лицо и покачал головой. – Э-э, так, Клаша, не годится. Дело еще в самом начале, а ты уже полыхаешь, как костер из сушняка. Так и сгореть недолго…

Клава только вздохнула. Это верно, она никогда не умела сдерживать себя, когда видела обман, предательство, подлость. И как ей можно было оставаться спокойной перед этим наглецом Рыжиковым!

– Как с отъездом? – спросила Клава. Иван Сергеевич сказал, что магазин ему разрешено закрыть. Скоро придут подводы, он погрузит на них продукты и двинется в сторону Старой Руссы. Вместе с ним поедет его жена, найдется на подводе место и для Клашиной матери.

Иван Сергеевич задумался.

– Ну, а Саша, что ж… пусть остается, раз такое дело. Сам молодым был, понимаю. – Он умоляюще посмотрел на Клаву. – Тебе сына доверяю… Присматривай за парнем, если можешь… будь ему за старшую.

Расставшись с Иваном Сергеевичем, Клава прибежала домой и сказала матери, чтобы та срочно готовилась к отъезду.

– Куда ж я без тебя-то, дочка? – Евдокия Федоровна вновь принялась жаловаться на больные ноги, на старость.

– Что делать, мама, так надо, – уговаривала Клава. – Ты же не одна поедешь… С Бондариными… У вас и подвода будет.

Клава направилась к хлебозаводу, где группа комсомольцев несла охрану. Среди них были Саша Бондарин и Дима Петровский. С винтовками за плечами, они ходили вокруг завода, проверяли пропуска у машин, въезжающих в ворота.

– Ну, как отец? – нетерпеливо спросил Саша.

– Молодец у тебя батька… все понимает, – сказала Клава. – Согласился он… с матерью уезжает. Ты поди простись с ними.

– Сменюсь – обязательно зайду… – пообещал Саша. – Это хорошо, что они уезжают.

– А что с нами будет? – спросил Дима Петровский. – Говорят, фашисты совсем близко от Острова… Послали бы пас в окопы. Мы бы уж их встретили… – он посмотрел на свою винтовку. – А то держат около завода! А зачем?

– Значит, надо… приказ такой, – возразил Саша. – До последнего стоять будем…

– Стоять, стоять, а сами ни одного выстрела не сделали. Какая же это война – у завода торчать.

Неожиданно на шоссе показалось четверо мотоциклистов. В серых пропыленных гимнастерках, в надвинутых на глаза стальных шлемах, они с оглушительным треском мчались к хлебозаводу.

– Ребята, а, может, это… – сдавленным голосом крикнул один из истребителей. Он не договорил. Но все поняли, кого он имел в виду.

Ребята переглянулись и вопросительно посмотрели на Клаву.

Та не сводила глаз с мотоциклистов. А вдруг это и в самом деле фашисты, какой-нибудь их передовой отряд? Сейчас они дадут очередь из автоматов, сомнут ребят и ворвутся в город…

Забыв снять винтовки с плеч, истребители все еще растерянно топтались на шоссе.

И Клава вновь почувствовала себя вожатой, которая без промедления должна найти выход, принять решение.

– Ложись! К бою готовься! – скомандовала она.

Ребята сорвали с плеч винтовки и плашмя упали на землю – кто за придорожный камень, кто за бугор, кто за груду кирпича. Щелкнули затворы.

Мотоциклисты приближались. Клава схватила булыжник и, взмахнув им, как ручной гранатой, выбежала на дорогу.

– Стой! Пропуск!

Мотоциклисты, резко затормозив, замедлили ход и остановились в нескольких шагах от Клавы. Пыль рассеялась, и она увидела красноармейские гимнастерки, пилотки со звездочками, русские обветренные лица.

– Ого! Храбрая дивчина! – улыбнулся один из мотоциклистов.

– Граната у нее хороша! – поддержал его второй. – Последнего, наилучшего образца…

– Пропуск! – с деланной строгостью потребовала Клава. Строгость была напускной. Клаве тоже очень хотелось широко и доверчиво улыбнуться.

Первый мотоциклист показал пропуск. Облегчеппо вздохнув, Клава подала знак комсомольцам. Те поднялись из-за укрытий и окружили мотоциклистов.

– Как там? – спросила Клаша, кивая за реку, на запад, откуда доносилось глухое урчание орудий.

Улыбки сошли с лиц мотоциклистов.

– Жмет! – коротко бросил первый мотоциклист и, отвернув глаза в сторону, спросил, где найти райком партии.

Клава объяснила. Мотоциклисты завели моторы и помчались к городу. Лишь один из них, широколобый, с мягким округлым' подбородком, задержался на минутку и, подозвав Клаву ближе к себе, вполголоса сказал:

– Вы, я вижу, за старшую тут… Уходили бы, пока не поздно… Немец-то. вот он… наседает… Жди с часу на час.

– Приказа нет, – покосившись на ребят, так же вполголоса ответила Клава.

– Комсомол, значит?… – мотоциклист посмотрел на ребят, вздохнул, поправил шлем. – Понимаю… Ну, будьте здоровы!…

Во второй половине дня обстрел города усилился. Снаряды рвались уже в центре. Были повреждены торговые ряды, здание горсовета, несколько домов. Начались пожары.

Улучив свободную минутку, Клава и Саша Бондарин побежали по своим домам. Саша помог отцу погрузить больную мать на подводу, потом Бондарины поехали к Назаровым за Евдокией Федоровной.

Клава уложила на подводу вещи и обнялась с матерью. Простился со своими родителями и Саша. Старые женщины переглянулись и вдруг навзрыд заплакали.

– Да будет вам, матери! – взмолился Иван Сергеевич… – И без того лихо…

– Да что ж это такое… Жили, детей растили, – запричитала Евдокия Федоровна, – А теперь уезжай нивесть куда, на горе да на разлуку. Никуда мы без вас не поедем… Слышь, Клаша!

– Садись с нами, сыночек, – упрашивала Сашу мать. – Куда ж я без тебя-то…

Клава принялась уверять, что батальон, наверное, скоро получит приказ оставить город и они с Сашей непременно нагонят подводу.

Но матери продолжали стоять на своем: без детей они никуда не поедут.

Клава выразительно посмотрела на Ивана Сергеевича.

– Цыц! – прикрикнул тот на женщин. – Чего вы им души травите? Не могут они пока уехать… и все тут…

Он сердито хлестнул лошадь, и подвода загремела по мостовой.

С тяжелым сердцем Клава и Саша вернулись в школу.

В сумерки истребительный батальон подняли по тревоге и вывели за город, к железнодорожной станции. Бойцам было сообщено, что ожидается высадка вражеского воздушного десанта. Развернувшись цепью, истребители залегли на луговине, поросшей мелким кустарником.

Командир батальона и Клава обошли всех бойцов и еще раз объяснили, что надо внимательно следить за воздухом и при появлении вражеских самолетов открывать огонь по снижающимся парашютистам.

Ребята лежали на траве, влажной от росы, и чутко прислушивались, не загудят ли над головой самолеты.

Клава внимательно вглядывалась в лица ребят. Давно ли они вот на этой же луговине проводили военную игру – ползали, бегали, кричали «ура!», катили фанерные пулеметы, «вели огонь» из трещоток. Но то была игра, с шутками, с мальчишеским озорством, со смехом. А сейчас уже было не до шуток. Как-то ребята поведут себя в первом бою?

– Видишь, как все обернулось, – с тревогой обратился к Клаве Василий Николаевич. – Никто и не предполагал, что ребятам так скоро боевое крещение принять придется… Немец, как оглашенный, прет. Сегодня весь городской актив под ружье поставили…

Угрюмо и сосредоточенно следил за небом Саша Б он дар и н, судорожно сжимал приклад винтовки Дима Петровский, беспокойно шарил потраве руками, отыскивая местечко поудобнее, Ваня Архипов, деловито изготовился к стрельбе Володя Аржанцев.

Сумерки сгущались, небо слегка затянуло облаками. Время тянулось медленно. Наконец па большой высоте глухо заурчал мотор. Истребители легли на спины, лицом к небу. Самолет сделал круг, видно, присматривался к местности, потом от него отделились черные комочки, и вскоре в воздухе один за другим стали открываться смутно белеющие зонты парашютистов.

Передали команду открыть огонь.

Захлопали выстрелы. Сначала редкие, одиночные, а потом, когда второй и третий самолеты сбросили новые партии десантников, выстрелы зазвучали чаще.

Клава лежала в цепи, рядом с ребятами и, целясь чуть ниже парашюта, с упоением нажимала на спусковой крючок.

– Бей их, падаль! – возбужденно выкрикивал Дима Петровский, выпуская по парашютистам один патрон за другим.

– Про упреждение не забывайте, – напоминал ребятам Аржанцев, старательно ловя цель на мушку. – На уток с лету приходилось охотиться? Вот так и стреляйте.

Откуда-то с другой стороны луговины застрочил пулемет, начали бить автоматы: как видно, спустившиеся десантники заняли оборону.

Потом в воздухе что-то завизжало, и перед цепью истребителей, поднимая фонтанчики земли, начали рваться мины.

Истребители сделали стремительную перебежку и вновь залегли.

А в небе, не унимаясь, гудели самолеты, и оттуда, как из прорвы, сыпались все новые и новые парашютисты.

Бой разгорался. У многих истребителей кончились патроны. Обстрел из минометов усилился. Над головами ребят с визгом проносились осколки.

По цепи передали команду отходить к кладбищу. Короткими перебежками отряд начал отступать. Выпустив последний патрон, Клава, пригнувшись, побежала вслед за ребятами. Неожиданно она услышала тихий прерывистый стон. Заглянула за куст. Там кто-то лежал. Клава наклонилась и узнала Сашу Бондарина.

– Что с тобой?…

– Нога… Царапнуло чем-то…

– Отходить надо… Ползти можешь? Саша попробовал продвинуться вперед и болезненно вскрикнул.

– Я догоню… ты иди…

– Ладно, помолчи, – Клава разрезала намокшую кровью штанину и, достав из сумки бинт, принялась дрожащими руками делать перевязку – вот уж не думала девушка, что так неожиданно ей придется оказывать первую помошь. Потом, забрав винтовки, подставила Саше спину, заставила юношу обхватить ее за шею и поползла к кладбищу. Это было тяжело и непривычно. Клава часто останавливалась, переводила дыхание, прислушивалась.

Она не помнила, сколько времени тащила на себе раненого, но, когда добралась до кладбища, там никого не было.

Куда же девались ребята из истребительного батальона? То ли они отступили из города, то ли продолжают вести бой с десантниками? И что было делать ей, Клаве? Саше нужна срочная помощь. Но появляться в городе с раненым, да еще с винтовками, когда вот-вот туда ворвутся фашисты, – это неразумно.

И Клава вспомнила про городскую больницу. Ведь там лежат раненые красноармейцы, и, наверное, кто-нибудь из врачей остался с ними. К тому же больница находится на окраине города, недалеко от кладбища, надо только перебраться через овраг.

Клаша отыскала старинный купеческий склеп, засунула под могильную плиту винтовки и прикрыла отверстие травой. Вернувшись к Саше, вновь взвалила его на спину и потащила через овраг.

В больнице было темно, тихо. Клава в первую минуту подумала, что больные эвакуированы, а вместе с ними уехали все врачи и сестры.

Положив Сашу на крыльцо, Клава вытерла взмокшее лицо, постучала в дверь. Никто не отозвался.

Она постучала сильнее.

– Что надо? Здесь больница… – раздался, наконец, из-за двери приглушенный испуганный голос.

– Раненого примите… – вполголоса попросила Клава. – Плохо ему… Да ну же, скорее.

Дверь, наконец, приоткрылась, и Клава увидела в коридоре медсестру Зину Б ах а реву. Осунувшаяся, с запавшими глазами, рыжеватая девушка держала в руках семилинейную лампу и с тревогой смотрела на Клаву.

Девушки узнали друг друга. Зина была комсомолкой, спортсменкой, и Клава нередко встречалась с ней то в райкоме комсомола, то на стадионе.

– Ой! Клаша! – испуганно вскрикнула Зина. – Я думала, что это они… – девушка не договорила и прислушалась: из-за реки доносились взрывы снарядов, перестрелка. – А знаешь, сколько у нас раненых в больнице осталось? Много. Все палаты полны. Что теперь будет… Что за раненый с тобой?

– Наш, здешний… Саша Бондарин. Позови врача скорее! Кто-нибудь остался из них, или ты одна на всю больницу?

– Кто-нибудь да остался, – раздался негромкий голос, и из темноты выступила высокая слегка тронутая сединой Елена Александровна Петровская, заведующая больницей. – Что случилось, Клава? – встревожен но спросила она. – Где батальон? Вы разве не уехали? Где Дима?

Клава коротко рассказала, что произошло.

– Бой!… Вы приняли бой… – Елена Александровна побледнела. – Попали под обстрел минометов?

– Не волнуйтесь! – принялась успокаивать ее Клава. – Уверена, что все ребята благополучно выбрались… Я отходила последней… Только вот Саше Бон-дарииу не повезло.

Сжав сухие, обветренные губы, Елена Александровна приказала внести Бон-дарина в приемную и, осмотрев рану, велела Зине готовиться к операции.

Клаша сидела в приемной, ждала.

Не прошло и двух недель с начала войны, а сколько уж испытаний свалилось на ее ребят. Бомбежки, истребительный батальон, бой с парашютистами, обстрел из минометов…

Давно ли Саша Бондарин был ее пионером. Молчаливый, сдержанный, большой любитель собирать цветы и травы, выслеживать птиц и зверей, думал ли он, что в первом же бою прольет кровь!

А что стало с другими ребятами, какие испытания ждут их впереди?

В дверях показались Елена Александровна.

Клава бросилась ей навстречу.

– Как Саша?

– Ранение серьезное… Извлекла четыре осколка. Лежать ему довольно долго придется. – Елена Александровна задумалась. – И знаете что, Клаша. В больнице ему лучше не оставаться. Неизвестно, как немцы отнесутся к раненым. Тем более, что у Саши свежее ранение… Будут подозрения, придирки.

– Так что же делать? – всполошилась Клава. – Домой нельзя, родители у него уехали. Может, ко мне перенести. Я за ним присматривать буду.

– Нет, Клаша, это невозможно, – покачала головой Елена Александровна. – Слышишь, что в городе делается. Да к тому же присмотра за Сашей мало. Его лечить надо. Пожалуй, вот что… Заберу-ка я его к себе на квартиру. Если опасность какая, скажу, что мой сын или племянник…

Ночью Клава и Зина с большими предосторожностями перенесли Сашу Бонда-рина к Елене Александровне на квартиру, которая находилась тут же, на территории больницы.

Только перед рассветом Клава пробралась к себе домой. Комната была пуста.

Девушка попыталась прибрать разбросанные веши, но усталость взяла свое. Не раздеваясь, она прилегла на кровать и мгновенно заснула.

Проснулась так же мгновенно. С улицы доносился протяжный, сиплый вой моторов.

Клава припала к стеклу. Начинало светать, река, подернутая туманом, порозовела. Над прибрежными тополями и ивами всполошенио кружились стаи галок. Тревожный вой моторов все нарастал…

Клава поднялась на чердак и через слуховое окно вылезла на крышу. Отсюда город был виден, как на ладони.

В Остров входили фашистские войска. Через цепной мост длинной вереницей двигались грязно-зеленые грузовики с солдатами. За грузовиками тянулись тягачи с пушками разных калибров, крытые брезентом машины, фургоны. Старый мост прогибался и покачивался.

Переехав мост, машины и Орудия растекались по городу: одни шли к военному городку, другие задерживались на базарной площади, третьи двигались по шоссейной дороге дальше – на Псков и Порхов.

И всюду по городу из конца в конец, все разведывая и проверяя, с бешеной скоростью носились группы мотоциклистов в железных шлемах.

Прижавшись к трубе, Клава следила за потоком машин. «Ни одной пяди своей земли не отдадим врагу», «Воевать с малыми жертвами и только на чужой территории», – вспомнились ей десятки раз слышанные на собраниях и читанные в газетах слова.

Что же случилось? Почему фашисты в Острове, в ее родном городе?

За годы своей работы с детьми Клава привыкла на любой ребячий вопрос отвечать не мудрствуя лукаво, прямо, ясно и с твердой убежденностью. А что сейчас ответит вожатая, доведись ей встретиться с пионерами? Да и как ей самой понять все то, что произошло? Надо было что-то делать.

Клава спустилась вниз, на первый этаж. В полутемных сенцах, заставленных кадушками, ведрами, тазами, закрыв наглухо двери и поглядывая на улицу через маленькое оконце, толпились перепуганные соседки.

– Господи, Клаша! – вскрикнула портниха Самарина, моложавая, остролицая женщина в мужском ватнике. – Откуда? Ты разве с матерью не уехала?

– Не успела… задержалась… – Клава отвела глаза в сторону.

Хотя она и привязана к портнихе, по все же не могла рассказать ей про ночные события. Марья Степановна была великая труженица, целые дни просиживала за шитьем, и Клава всегда удивлялась, когда она отдыхает.

Клава часто заглядывала к ней в комнату и вызывалась помогать, но кончалось это всегда тем, что Марья Степановна прогоняла ее вместе со своей дочерью Раей на улицу гулять. «Мне легче заново сшить, чем пороть после вас». Зато портниха не раз выручала неугомонную Клаву. Порвет девчонка платье и, чтоб об этом не узнала мать, сразу бежит к Марье Степановне просить ее залатать и заштопать. Марья Степановна никогда не отказывала.

– А вы, тетя Маша, почему не эвакуировались? – спросила Клава.

– Да где там, – Самарина тоскливо махнула рукой. – Пошла было с дочками пешком на Порхов, да поздно… Немец дорогу перерезал, назад всех завернул. Мы только веши растеряли. – Она сердобольно оглядела Клаву. – Ну, да с меня какой спрос… Я портниха, надомница, женщина неприметная… А ты ведь комсомолка, пионервожатая… почти что партийная. Тебя здесь каждая собака знает…

Клава промолчала.

Из-за спины Самариной вынырнула ее дочь Рая, голенастая девушка, с жесткими встрепанными волосами, и с неприкрытым любопытством уставилась на Клаву.

– А это правда, что вы фашистов пулями встретили? Ну, там, у станции… Ох, и набили вы им!…

– Цыц! – шикнула на нее мать. – Да разве про такое говорят сейчас…

Женщины у оконца ахнули и теснее припали к стеклу. Через щель в стекле заглянула на улицу и Клава.

От цепного моста на Набережную улицу свернуло несколько грузовиков с солдатами. Одна из машин остановилась около дома.

Из кузова выпрыгнули двое военных. Рыжеватый солдат с автоматом на груди тяжелым кованым сапогом распахнул калитку и пропустил во дворик высокого сухощавого лейтенанта. Тот окинул взглядом узкий дворик, густо заросший кустами сирени и акации, низкие дощатые сарайчики, дряхлые ступеньки крыльца и взялся за железную скобу двери, ведущей в полутемные сени.

Клава не сводила с лейтенанта глаз: впервые она видела фашиста так близко. Поджарый, с вытянутым лицом и водянистыми глазами, с нелепо вздернутой тульей форменной фуражки, он смотрел на все пренебрежительно и высокомерно.

Лейтенант уже готов был переступить порожек и войти в сени. Неведомая сила отбросила Клаву от щели в стене. Она резко захлопнула дверь и задвинула щеколду.

Лейтенант отступил назад и что-то недовольно бросил солдату. Поправив на груди автомат, тот с деловым видом навалился на дверь, а потом принялся барабанить в нее сапогами.

– Рехнулась ты! – испуганно зашептала Самарина. – С первого дня и цапаться с ними…

Солдат ввалился в сени и направил па женщин автомат.

Вслед за солдатом вошел лейтенант. Раздраженно что-то выговаривая солдату, он заглянул в одну комнату, другую, потрогал носком сапога скрипучие ступеньки лестницы, ведущей па второй этаж, покосился на полутемные углы сеней и, брезгливо скривив губы, подал солдату знак уходить обратно. Вскоре грузовик отъехал от дома.

– Не приглянулась наша халупа, – усмехнулась Самарина. – Оно и к лучшему… – Она обернулась к Клаве. – А ты, девка, зря на рожон лезешь. Побереги себя, еще не то увидишь…

Молчаливая, осунувшаяся, с окаменевшим сердцем, бродила Клава по улицам родного города, не веря тому, что видела. В здании горсовета разместилась немецкая комендатура, школа имени Ленина была занята под солдатскую казарму, в детском доме, разворотив заборы и вытоптав кусты и клумбы, сгрудились тягачи и автомашины. Всюду – фашистские флаги, немецкие офицеры, гитлеровские значки.

Когда-то Клава учила ребят ненавидеть фашистов, бороться с ними до последних сил. И вот теперь в Острове полно гитлеровцев.

Так что же она, комсомолка, пионервожатая, бродит по улицам без дела, без борьбы?… А как бороться, с чего начать? Райком партии и комсомола неизвестно где. Комсомольцев из истребительного батальона тоже не видно, вероятно, они сумели выбраться из города. Может быть, они сейчас уже соединились с Красной Армией и воюют против фашистов. А она, Назарова, сидит здесь, как в плену, и на каждом шагу встречает ненавистные морды гитлеровцев.

Пробираясь тихими переулками, чтобы не попадаться немцам на глаза, Клава решила проведать Сашу, а заодно и Елену Александровну.

По пути заглянула на Школьную улицу. Что это? У дверей школы стоит часовой, вся улица заставлена грузовиками, походными кухнями, фургонами. Ворота в сад распахнуты, под яблонями – брезентовые палатки, походные кухни. Па веревках, натянутых между деревьями, сушится солдатское белье.

Перед школой в беспорядке свалены книги. Присев на корточки, словно перед грядкой, какая-то женщина копалась в книгах. Голова по самые глаза закутана темным платком.

Клава вгляделась, узнала учительницу Анну Павловну.

– Что вы делаете?

Анна Павловна подняла голову, и в глазах ее мелькнула тревога.

– Клаша?! Ты в городе? Почему не ушла с комсомольцам:;, с Важиным?

– Не успела… Сашу Бондарила ранило… пришлось задержаться. А что с батальоном? Где ребята?

– Говорят, ушли они… Вывел их Важин. А там, кто их знает, – вздохнула учительница.

– Анна Павловна, что это за книги? Э, да это паша школьная библиотека… Я вам помогу…

– Нет, нет! Тебе сейчас на улице лучше не показываться… Ты комсомолка, была в истребительном батальоне… А люди в городе могут быть всякие…

– Какие всякие? – не поняла Клава. Анна Павловна оглянулась по сторонам.

– Ты Дембовского помнишь? Немцы его бургомистром назначили.

– Константина Владиславовича?

Как ей не знать Дембовского? Преподаватель немецкого языка соседней школы, руководитель драматического коллектива при Доме культуры, чтец-декламатор, он был хорошо известен в городе, и Клава не раз встречалась с ним на концертах. А его дочка Алла училась в школе имени Ленина и даже была пионервожатой в Клашиной дружине.

– Был вроде человеком, учителем, коллегой, а стал фашистским холуем, – продолжала Анна Павловна. – И еще бы по принуждению, а то добровольно пошел, с охотой, со рвением. Встречаю его сегодня, а он сияет весь, надулся, как павлин… С новым порядком поздравляет… – Прижав руку к сердцу, она болезненно поморщилась и тяжело перевела дыхание. – В школе у нас уже двух учителей забрали – Сидоркина и Хайкина. Не иначе, по доносу нового бургомистра. Смотри, Клаша, он и до тебя доберется.

Из-за угла с пустыми мешками в руках выскочили трое мальчишек во главе с Петькой Свищевым.

– Анна Павловна, книги отнесли на вашу комнату, – доложил Петька. – И стопками сложили, как вы велели… Можно еще набирать?

– Можно, – кивнула учительница и пояснила Клаве: – Видала, какие помощники объявились… Решили библиотеку спасти.

Заметив вожатую, Петька повернул к пей вихрастую голову.

– Клава Ивановна! Вот хорошо, что вы не дра… не уехали! – обрадовался он.

– Что ж тут хорошего? – покосилась на него учительница.

– А как же… Знаете, сколько мальчишек в городе осталось. Вот Клава Ивановна и будет нам разные поручения давать… – Петька оглянулся по сторонам и перешел на шепот: – Мы им сегодня двенадцать скатов проткнули… У пас и шило такое есть. – Он порылся в кармане и показал Клаве остро заточенный огромный гвоздь, ловко насаженный на деревянную ручку.

– Убери сейчас же, – рассердилась Лина Павловна. – Нашел место, где показывать… под носом у немцев. – И она вполголоса обратилась к Клаве. – А ты не увлекайся. Подумай лучше, как из города выбраться. К своим подавайся… Не ровен час, схватят тебя здесь.

Клава задумчиво смотрела па ребят. Что будет с ними при немцах?

– А Варя Филатова тоже никуда не уехала, – заметил Петька, запихивая в мешок книги.

– Варя?! Когда ты ее видел?

– Мы ей утром за водой ходили. Она все про вас спрашивала…

Клава заторопилась к подруге.

Варя Филатова была дома, нянчила ребенка. Подруги обнялись.

– Куда же с моим хозяйством двинуться, – показывая на старую мать и дочку, ответила Варя, почувствовав немой вопрос Клавы. – Такая суматоха вчера началась, едва маму с Олечкой не потеряла.

– А что теперь делать думаешь?

– Будем наших ждать… Не век же они отступать будут… А ты, Клаша, что решила?

– Ждать, конечно, будем, – задумчиво ответила Клава. – Только ожиданием делу не поможешь. Тут что-то другое надо… Вот если бы ребят побольше в городе осталось…

Не успели подруги разговориться по душам, как в дом без стука вошли два немецких офицера. Бесцеремонно оглядев комнату, они игриво подмигнули подругам. Один из них наклонился над детской колясочкой и, чмокая толстыми губами и шевеля пальцами, принялся рассматривать гулькающую Олечку.

Побледнев, Варя метнулась к коляске, выхватила дочку и, прижимая ее к себе, отошла в угол.

– Вы есть юнге муттер?… Чудесный, чудесный ребенок. Смотри, Карл, как действует инстинкт материнства. Эта молодая муттер готова ринуться в бой, – и он благодушно обернулся к Клаве. – Вы тоже есть юнге муттер?… Дейтшлянд нужны такие матери. Здоровье и красота. Фюрер очень любит детей.

Сузив глаза, Клава подалась к офицерам:

– Вы зачем? Что надо? – глухо выговаривала она, чувствуя, как тяжелеют ее руки.

– Смотри, Карл, она очаровательна, – улыбнулся офицер. – Сколько огня в этих глазах. Не надо гневаться, мадам. Нам надо иметь хороший дружба… Мы пришли к вам надолго.

Он заметил на стене школьную карту Европы и, взяв со стола карандаш, очертил кружками Москву и Ленинград.

– Москва, Ленинград будут окружен! Блокада, голод. Капут! Драй недель – война конец. Ви понимайт меня?

И без того темные глаза Клавы потемнели еше больше. Она стремительно подошла к офицеру, выхватила у него из рук карандаш и широкой чертой обвела на карте Берлин.

– Будет окружен Берлин. Вот так. Гитлеру по шее. Войне конец. Понятно?

Офицеры переглянулись, один из них шагнул к Клаве. Девушка распахнула дверь, выскочила на улицу и юркнула в переулок.

Позади послышались отрывистые голоса офицеров, сухо хлопнул пистолетный выстрел…

Пробежав несколько проходных дворов и изрядно запутав следы, Клава оказалась на заросшей ивами и липами Горной улице. Переводя дыхание, она прислонилась к дуплистой иве и прислушалась – ее никто не преследовал. Клава прижала к шекам ладони – лицо горело, словно при высокой температуре.

Мысленно она обозвала себя глупой и сумасшедшей девчонкой. Ну, зачем ef: было схватываться с фашистскими офицерами, вызывать их ярость, доводить до погони? Все это могло для нее плохо кончиться. Да и о подруге надо было подумать – как-то она теперь там с ребенком и старухой-матерью.

Но как тут быть сдержанной, если от одного только вида фашистского офицера или солдата у нее темнеет в глазах, мутится в голове и хочется плюнуть в ненавистное лицо, запустить в него камнем? Вот если бы извлечь на свет божий те винтовки, что спрятаны на кладбище… Но что можно сделать с двумя винтовками, когда кругом в городе вооруженные до зубов враги?…

Одолеваемая тяжким раздумьем, Клава опустилась к реке, вышла на Набережную улицу к своему дому и осторожно пробралась в комнату.

Свет не горел: еще третьего дня городская электростанция пострадала от бомбежки. Клава зажгла старенькую семилинейную лампу и решила сварить картошку. Едва только разожгла и поставила на оранжевый венчик огня кастрюльку с водой, по лестнице кто-то тяжело зашаркал.

На мгновение Клаве показалось, что немцы выследили и теперь пришли за ней. Она метнулась к двери, чтобы набросить крючок, и не успела. Дверь распахнулась, на пороге показался Дима Петровский. Он был запыленный, грязный, в порыжевших башмаках, без фуражки.

– Откуда? Что с тобой? – вскрикнула Клава.

– Евдокию Федоровну привел… – хрипло выговорил Дима. – Она там… внизу.

– Мама! – Клава сбежала на крыльцо. На ступеньках, привалясь к перилам, сидела Евдокия Федоровна. Заметив дочь, она сделала попытку подняться, но только болезненно вскрикнула и вновь грузно осела.

– Отходилась, Клашенька… ноги не держат. И как только.меня Дима дотащил. – Она заплакала. – Ох, и насмотрелась я всякого. Лучше бы из города не уезжала…

Сверху спустился Дима. Вместе с ним Клава помогла матери подняться по лестнице в комнату и уложила в постель.

Жадно напившись из ведра, Дима рассказал, что произошло за эти дни. Выйдя из-под обстрела, бойцы истребительного батальона получили приказ срочно оставить город. К кладбищу подошла грузовая машина, забрала всех бойцов и выехала на Порховское шоссе.

Но было поздно. К утру стали встречаться беженцы: немцы далеко впереди перерезали шоссе и возвращали всех беженцев обратно в Остров.

Командир батальона Важин отдал приказ закопать винтовки в лесу, а бойцам, теперь уже бывшим, смешаться с беженцами и действовать по своему усмотрению.

Дима все же решил пробиваться на восток. Он свернул с шоссе на полевую дорогу и целый день шел пешком, пока не добрался до переправы через реку. Здесь сгрудились сотни подвод и машин.

К вечеру началась бомбежка, и народ хлынул обратно: дорога на восток была отрезана. В суматохе Саша неожиданно встретил Клашину мать. Старуха еле брела и толком ничего не могла рассказать. Она помнила только, что недалеко от подводы, на которой ехала вместе с Иваном Сергеевичем Бондариным и его женой, разорвалась бомба. Взрывной волной Евдокию Федоровну отбросило в сторону и оглушило. Когда она пришла в себя, кругом уже никого не было.

– Что стало с Иваном Сергеевичем и его женой? – похолодев, спросила Клава.

– Неизвестно… – хмуро ответил Дима. – Может, лошадь понесла, а может… прямое попадание. Евдокия Федоровна ничего не помнит, как маленькая стала… Сто шагов пройдет и падает. И все бормочет что-то. С тобой прощается… с Лелей. Двое суток ее тащил… А нас немец еще из пулеметов поливал. – Он вновь припал к ведру.

Клава с нежностью посмотрела на взлохмаченного, с запекшимися губами, в побелевшей от соли рубахе Диму.

Кто бы мог подумать, что этот самовлюбленный, капризный, балованный родителями юноша, всегда чуть снисходительно относящийся к товарищам, был способен на то, чтобы не бросить в пути контуженную старуху.

– Спасибо, Дима… ты… ты настоящий парень… – от души вырвалось у Клавы. – Наверное, есть хочешь?

– Не знаю… Запеклось все внутри. Я лучше домой пойду… Как мать? '

Клава сказала, что Елена Александровна никуда не уехала и продолжает лечить раненых красноармейцев.

– Ты знаешь, что у вас дома Саша Бондарин лежит? Его осколком мины ранило.

– Сашка?! Кооператор?…

– Да-да. И ты, пожалуйста, о родителях ему пока ни слова… Не волнуй его.

– Понимаю, – кивнул Дима, и глаза его вспыхнули. – А знаешь, Клаша, я такого за эти дни насмотрелся… Мне бы сейчас винтовку да гранату… Уж я бы… – Он поднялся и шагнул к двери. – Мать повидаю и уйду… кровь с носу, а к своим проберусь. Обязательно буду в армии или в партизанском отряде.

– Уйду, проберусь… А надо ли это? – задержала его Клава. – А, может, мы здесь пригодимся?

– Как это пригодимся? – вскинул голову Дима.

– Другие-то ребята в город вернутся? Как думаешь?

– Возможно… А что?

– А ты помнишь, где винтовки закопали? – неожиданно спросила Клава.

– Еще бы… На тридцать втором километре, в песчаном карьере. Я даже метку поставил. Зачем тебе?

– А ты подумай… – многозначительно сказала Клава. – И уде, Дима, вот что. Держи со мной связь. Вернутся ребята – сообщай мне. Договорились? – Она проводила парня и наказала, чтобы вел себя осторожнее и не лез на глаза немцам.

Кивнув, Дима скрылся в темноте.

Никуда уж теперь Клава не уйдет из Острова. Да и надо ли уходить? Она ведь не одна. Здесь Петька Свищев с пионера-, ми, задержалась в городе Варя, вернулся Дима, побродят по округе другие комсомольцы и тоже, наверное, вернутся в город. А ведь им нужен старший товарищ, советчик, вожак. Готова ли ты к этому, Клаша Назарова, хватит ли у тебя сил, умения, выдержки?

Утром к Назаровой забежал Петька Свищев, ставший за эти дни се осведомителем.

С мальчишеским проворством он успевал побывать в разных концах города, ловко и безнаказанно пробираясь под самым носом у немцев.

Паренек подмечал все. Он знал, сколько военных машин перешло через мост, какие привезли орудия, у кого квартируют фашистские офицеры, кого вчера доставили в городскую тюрьму.

Сегодня, как и обычно, Петька бесшумно проскользнул по лестнице и, пользуясь азбукой Морзе, осторожно выступал в дверь первые буквы своей фамилия: «Свищ».

– Входи, входи, – Клава пропустила мальчика в комнату. – Уже на ногах, бегунок?… Когда же спишь?

– Мне много не надо… – Петька присел на табуретку у двери и приготовился рассказывать.

– Погоди, погоди, – остановила его Клава, зная, как трудно живется пареньку дома. – Давай сначала поедим…

– Я уже сытый, – сконфуженно отказался Петька.

Клава достала хлеб, вареную картошку, открыла банку консервов, заварила чай, усадила мальчишку рядом с собой за стол, и «сытый» Петька с завидным аппетитом принялся за еду.

– Вот теперь докладывай, – попросила Клава, когда мальчик, отдуваясь, прислонился к стене.

Вначале Петька доложил о том, что в Доме культуры для фашистских офицеров открылось кино, фильмы крутят каждый вечер и во время сеансов в зале стоит оглушительный гогот, словно ржут жеребцы в конюшне.

– Ты уже и в кино побывал? – насторожилась Клава.

– Очень нужно фашистов в кино смотреть, – с презрением отмахнулся Петька. – Да к ним и не пролезешь… Там в дверях часовой стоит.

– Вот так и скажи, – усмехнулась Клава. – Ну, еще о чем доложишь?

Петька озабоченно нахмурил лоб. Вчера в сумерки он видел, как немцы гнали мимо хлебозавода большую колонну русских. Были там молодые парни и взрослые мужчины.

Одного дяденьку Петька даже узнал. Это был Василий Николаевич, учитель рисования. Он сильно изувечен, лицо в синяках, глаз перевязан платком.

– Что ж ты мне сразу об этом не сказал, – рассердилась Клаша. – А куда их погнали, не проследил?

– Кажись, на ремонт дороги. Были такие разговоры.

Клава задумалась. Что же стало с Василием Николаевичем? Ведь Дима Петровский говорил, что тот распустил ребят, велел им действовать самостоятельно, а сам собирался пробраться в Сошихинские леса. Значит, не удалось ему уйти к своим.

– А знаете, кого я еще встретил, – вывел Клаву из задумчивости голос Петьки. – Комсомольцев из истребительного… – он перечислил имена ребят. – Не смогли уехать и обратно в город пришли. Федя Сушков с Капелюхиным тоже вернулись.

– Сушков?… Из Ленинграда? – удивилась Клава.

– Ага! Не приняли их в училище. Федя все про тебя спрашивает…

Клава взволнованно заходила по комнате. Вернулись ребята. Как-то они теперь поведут себя, что будут делать? Надо их срочно повидать, поговорить, что-то подсказать… А первым делом надо повидать Федю.

– Скажи Сушкову, чтобы зашел ко мне… Сегодня же, – обратилась Клава к Петьке. – Или нет… пусть он лучше на речку идет, за водой. Там и встретимся.

– Не может он, – замялся Петька. – Ему из дому выйти не в чем. Штанов нет. Их с Капелюхиным немцы по дороге раздели… в одних трусах оставили. И дома шаром покати: все погорело.

Клава порылась в комоде, достала поношенные лыжные штаны и сунула их Петьке.

– Это Лелькины… Наверное, подойдут. Беги скорее. Скажи, что через час жду его на Великой.

Петька умчался.

Клава направилась к реке, к тому месту, где обычно брали воду для питья.

Не успела она дойти до белесых, вымытых дождями валунов, как вдруг заметила странную процессию. По мостовой, выложенной крупным булыжником, навстречу ей двигалась водовозка. Вместо лошади, в нее был впряжен человек. My чн и сто- бледный, заросший рыжеватой бородой, он, всунув голову в хомут и опустив глаза вниз, с трудом та игл л двуколку с бочкой.

Рядом со скучающим видом шагал высокий дородный полицай. По тротузру вслед за водовозкой шли женщины и ребятишки.

Клава поравнялась с водовозкой и обмерла: в нее был запряжен учитель химии Хайкин.

– Яков Самойлович! – негромко окликнула Клава.

Хайкин судорожно вскинул голову, лицо его, залитое потом, передернулось, в глазах мелькнул испуг, и он вновь опустил голову.

– Проходи, проходи! Чего глаза таращишь? – прикрикнул столица'!, оттесняя Клаву к тротуару.

К ней подбежали Федя Сушков и Петька. Федя был в голубых Лелькиных лыжных штанах и в за ношен ном, явно с чужого плеча пиджаке.

– Что это… К-к-клаша?! – позабыв поздороваться и заикаясь от волнения, заговорил он. – В-в-воду… на учителе!…

– Это они со всеми евреями так… – хмуро заметил Петька. – Яков Самойлович уже третий день воду возит.

Подъем становился все круче. Водовозка подпрыгивала на булыжниках, гремела окованными железом колесами, из бочки выплескивалась вода. Хайкин выбивался из сил. Вот он споткнулся и упал на одно колено. Потом с усилием поднялся, налег на хомут, но тяжелая водовозка вдруг подалась назад. Видимо, испугавшись, что водовозка может скатиться вниз, полицай ухватился за оглоблю и заорал па Хайкина.

Клаша и Федя переглянулись, без слов поняли друг друга и, догнав водовозку, принялись подталкивать се сзади. В ту же минуту десятки мальчишек облепили бочку, и она легко вкатилась на пригорок.

Показалось белое здание городской тюрьмы, обнесенное высоким каменным забором.

Спохватившись, полицай отогнал всех непрошенных помощников, и водовозка скрылась за тюремными воротами.

Клава и Федя направились к реке.

– Вот как встретиться пришлось… – заговорила Клава. – Даже не поздоровались. Видишь, что фашисты в городе делают!

– Тут и слепой увидит, – помолчав, ответил Федя, с трудом приходя в себя. – Я уж многое повидал, пока домой шел. Он рассказал, почему уехал из Ленинграда и как пробирался в Остров.

– Что делать думаешь? – спросила Клава.

– Мы с Капелюхиным вчера Аржанцева встретили, – вместо ответа, задумчиво заговорил Федя. – Он оружие собирает… На всякий случай, говорит…

– Ну и что? – Клава пытливо заглянула Феде в глаза.

– Вот бы и нам то же самое. Наших ребят в городе уже немало… Сколько бы оружия собрали… Глядишь, и пригодится. А? Ты как, Клаша?

– Да-да, – кивнула Клава, довольная тем, что Федя почти угадал ее мысли. – Нам надо собраться… потолковать.

– Обязательно надо, – подхватил Федя. – И давайте поскорее. Вот хоть сегодня же… Я могу ребят оповестить…

– Нет, нет… не спеши, – сдержала Клава. – Надо все обдумать, подготовиться… Ребят проверить… Сейчас давай заглянем кой-куда. Ты своего дружка повидать хочешь?

– Сашу?… – вскрикнул Федя. – Где он? Клава повела Сушкова на квартиру к Петровским.

Саша лежал в полутемной комнате, обращенной окном в густой сад. Ему было легче: температура спала, нога начала подживать.

Увидев дружка, Саша сделал попытку подняться, но тут же болезненно вскрикнул.

– В нянечку превратился, – пожаловался Дима Клаве, отведя ее в сторону. – Сижу, лекарства подаю, книжки читаю. Ох, не по мне эта работка…

Федя, присев у изголовья приятеля, рассказывал о своих злоключениях с военным училищем.

– Говорил, на экономический надо подаваться, – сказал Саша. – Вояка тоже, Суворов.

– Какой теперь экономический… Все равно нам воевать придется… ты это на себе уже испытал.

Клава спросила Диму, как обстоят дела у матери в больнице.

– Скверно! – нахмурился Дима и сообщил, что гитлеровцы поставили в больнице свой наблюдательный пост, заставляют лечить раненых, по не дают пи медикаментов, ни продовольствия. Матери приходится изворачиваться как только можно: она выпрашивает у знакомых медикаменты, продукты, потратила на еду все свои сбережения.

– Мы вчера с Зиной по домам ходили… картошку собирали, хлеб. Дают, но мало. У людей у самих ничего не осталось… – Дима вопросительно посмотрел на Клаву. – Надо бы помочь раненым… А! Клаша? Нас же теперь много в городе… Как разом возьмемся…

– А говорил, в юроде делать нечего, заплесневеешь, – с легким упреком заметила Клава.

– Да нет… работка найдется…

В комнату вошла Зина Бахарева.

– Эге!… Здесь полный сбор, – оглядела она ребят. – Вы бы поосторожней. Знаете приказ немцев – большими группами в домах не собираться.

Она пощупала у Саши пульс, спросила, как он себя чувствует. Потом отвела Диму в сторону и вполголоса сообщила, что ей сегодня страшно повезло. Она заглянула в подполье к соседу, который эвакуировался всей семьей. В подвале оказалось много картошки. Ее, конечно, можно спокойно забрать для больницы.

– Чего вы там секретничаете? – спросила Клава. – Шептунов на мороз…

– Никакой не секрет… Зина картошку обнаружила, – пояснил Дима. – Вот ломаем голову, как бы ее в больницу переправить… Грузовик не найдешь, подводы нет…

Клава окинула ребят быстрым взглядом – вот оно первое дело, на котором их можно проверить и сблизить.

– Зато есть мешки и ведра, – сказала она и изложила свой план. Сейчас в комнате сидят четверо здоровых людей. Каждый из них приглашает двоих или троих надежных товарищей. Клава соберет по цепочке еще человек пятнадцать пионеров.

– Ой, да так мы что хошь перетащим, – обрадовалась Зина. – Хорошо бы раненым еще и мяса раздобыть.

– Где его взять? – спросил Дима. Зина объяснила. Кто же не помнит,

что за льнозаводом был совхоз «Городище» с хорошей свиноводческой фермой. Совхоз эвакуировался, но всех свиней вывезти не удалось, они разбежались и сейчас живут на воле.

– Я сегодня гонялась-гонялась за одной чушкой, – зардевшись, призналась Зина. – Одичали, никак не поддаются.

– Можно словить, можно, – подал голос Саша Бондарин, – надо только из веревки петлю сделать. И набрасывать ее на свинью, как лассо на мустангов. – И он, толкнув в бок Федю, вполголоса принялся ему что-то объяснять.

– Ну, что ж, – улыбнулась Клава. – Сегодня же проведем охоту на диких мустангов. Возражений нет?

Часа через два группа комсомольцев уже перетаскивала картошку из подполья в больницу. Чтобы не привлекать внимания полицаев, ребята пробирались через город по одному, разными улицами, держась подальше от центра.

В этот же день, в сумерки, они вышли охотиться «на мустангов». Свиньи действительно одичали: они метались по полю, неистово визжали. С большим трудом заарканили двух свиней и притащили их в больницу.

(Продолжение следует.)