Уральский следопыт, 1958-05

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

В сентябре 1917 года матросы гвардейского экипажа охраняли петроградские склады военного министерства. С начальством, бывшими царскими офицерами, мы не ладили.

Однажды со склада похитили винтов -ки. Заподозрили нас. Так оно и было. Мой друг Андрей Ильич Балабин договорился с одним из штабов Красной гвардии, выбрал ночь потемнее и снабдил революционных рабочих оружием.

Нам грозил арест, и в гарнизонном комитете нам посоветовали уехать в отпуск куда-нибудь подальше, достали соответствующие документы.

– Поедем, браток, па Урал? – обратился ко мне Андрей Ильич. – Там у меня дядя.

Особенно долго размышлять не приходилось, я тут же согласился, и через несколько дней мы с деревянными сундучками в руках спускались по ступенькам екатеринбургского вокзала.

Дядя Андрея Ильича, пожилой железнодорожник, встретил нас приветливо. Мы привели в порядок свою форму и отправились осматривать Екатеринбург.

На плотине, в центре города, остановились. Около нас постепенно собирается народ, разглядывает морскую форму и гвардейские ленты на бескозырках. Подходит несколько солдат местного гарнизона. Начинается обычный для того времени разговор: о войне, о земле, о мире, о министрах Временного правительства.

Сквозь толпу к нам протолкался худосочный блондин в морской форме, лет двадцати. Он схватил меня и Балабина за руки и затрещал, как сорока:

– Здорово живешь!… Будем знакомы!… Меня вся Европа знает!… Зачем сюда пожаловали? А я, друзья-морячки, болен, у отца в дрейфе загораю… Кронштадт знаете?… Так я там телеграфистом…

Новый «знакомый» увязался за нами, без умолку болтал всякий вздор.

Андрей Ильич не утерпел и посоветовал ему:

– Послушай, герой! Топай подальше. Надоел своей трепатней! И откуда ты только взялся, такой «Ванечка»?

Но «Ванечка» обратил внимание на двух девушек, проходивших мимо. Он остановил их и назойливо стал приглашать на скамейку.

– Присядьте, не стесняйтесь! – говорил «Ванечка», изгибаясь. – Знакомьтесь! Это мой папаша! – он картинным жестом указал на меня. – А это, – кивок в сторону Балабина, – моя старая няня.

Последнее словосочетание вывело Андрея Ильича из себя, и он своей широчайшей ладонью отпустил «Ванечке» такую затрещину, что тот, ломая чахлую акацию, растянулся на траве. Девушки ахнули, а Балабин невозмутимо заметил:

– Это тебе за «старую няню». За «папашу» сейчас добавлю!

Но «Ванечка» не пожелал добавки. Он быстро вскочил на ноги и, перемахнув низкую ограду садика, бросился молодым козелком вдоль по улице.

Через несколько минут мы повстречались еще с одним матросом. На ленте его бескозырки горели буквы «Заря свободы».

– Мой вам совет, – сказал он, – будьте осторожны, не ввязывайтесь в подобные истории… Этот сопливчик – сын местного чиновника. Моря он и не нюхал, а здесь козыряет. Компания у него драчливая… А сами как попали на Урал?

Познакомились.

Наш новый знакомый – Павел Хохряков был направлен в Екатеринбург по рекомендации ЦК большевистской партии для агитационной работы и для помощи в организации Красной гвардии. Он предложил:

– Завтра на Верх-Исетском заводе митинг. Хорошо было бы и вам выступить, рассказать о заговоре Корнилова, о настроении петроградских рабочих и гарнизона.

Мы с Балабиным смутились: нам еще ни разу не приходилось бывать ораторами.

– Ничего! – успокоил Хохряков. – Важно начать, а потом пойдет само по себе. Ленин дает нам такие тезисы, лозунги, что массы понимают их с полуслова.

На другой день мы были на Верх-Исетском заводе.

Митинг открыл Хохряков. Его вступительное слово несколько раз прерывалось гулом одобрения и аплодисментами.

Он говорил;

– Общий лозунг солдат, матросов и всего рабочего класса – как можно скорее долой войну!

Вторым выступал какой-то эсер, заявивший, что пролитая кровь русских солдат в Польше, в Галиции обязывает всех добивать врага, воевать с Германией и дальше. Его освистали и стащили с трибуны.

– Слово предоставляется матросу-гвардейцу Балабину! – объявил затем Хохряков.

Речь свою Андрей Ильич начал не спеша. Он рассказал о корниловском мятеже, в подавлении которого мы принимали участие.

– Не удалось Лаврентию Корнилову задушить рабочий класс России! – Андрей Ильич протянул вперед руку и сжал ее в кулак. – А мы всех корниловских прихвостней сбросим в помойную яму!

В конце сентября Хохряков направил меня и Балабина по уральским заводам для организации Красной гвардии. Когда мы возвратились (это было уже после Октябрьской революции), Хохрякова назначили начальником Центрального штаба екатеринбургской Красной гвардии.

Местная буржуазия не могла смириться с тем, что власть перешла к народу. Саботировали государственные служащие, шевелились бандитские шайки. Штаб Хохрякова работал круглые сутки.

Однажды ночью Хохряков решил проверить документы у всех в гостинице «Пале-Рояль». В первых номерах подозрительных людей мы не обнаружили. Но затем в одной комнате увидели спящего. Хохряков принялся будить его. Тот быстро вскочил с постели и спросил:

– Что такое? Что нужно? Вы кто?

– Начальник штаба Красной гвардии.

– А!… Хохряков… Очень приятно! – проговорил человек, бросился к своему пальто на стене, и в его руке блеснул наган. Но Хохряков ловко сбил преступника с ног и схватил за руку. Раздался выстрел, пуля пробила стенку. Преступник вывернулся, поспешно вскочил, но его снова повалили.

– Связать! – приказал Хохряков. Утром в Центральный штаб Красной гвардии явились двое. Они потребовали освобождения арестованного.

– Вы что? Единомышленники? – спросил Хохряков.

– Он, как и мы, – нагло кричал один, – член партии анархистов! Это насилие над нашей партией, над личностями! Мы будем сопротивляться!

– Если вы будете терроризировать население и не признавать Советскую власть, – сказал Хохряков, – мы раздавим вас! Так и передайте вашей партии…

Вскоре в здание Коммерческого собрания – нынешний Свердловский театр музкомели и – явились вооруженные до зубов анархисты, разогнали публику, отобрали деньги, разгромили буфет. Наш патруль бегом отправился па место происшествия-. Приехал Хохряков. Выслушав рапорт, он направился к зданию.

– Не подходи! – закричали ему красногвардейцы. – Koro-кого, а тебя они из окна укокошат.

– Сами же подходили – не кокнули! – засмеялся Хохряков и стал стучать в двери прикладом карабина.

– Долой узурпаторов большевиков!

Да здравствует анархия! – послышалось оттуда.

– Мы их сейчас отрезвим, – шепнул Хохряков и, приказав красногвардейцам усилить наблюдение, отправился на почту – зашагал прямо посреди дороги.

Один красногвардеец схватил его за рукав бушлата:

– Пойдемте за угол. Непременно в спину пальнут!

– Не пальнут, – ответил Хохряков. – А если показывать, что мы их боимся, тогда обязательно пальнут.

Хохряков вызвал пулеметчиков. Над городом заревели заводские и паровозные гудки, поднимая по тревоге отряды Красной гвардии.

Хохряков был бледным, очень волновался, но внешне выглядел железно-спокойным, даже беспечно-веселым:

– Наша задача – не потерять ни одного красногвардейца.

Для устрашения банды сейчас будет орудие. Стрелять из него, конечно, не станем, а из пулеметов, возможно, придется.

Затем он соединился с бандитами-анархистами по телефону. Подул в трубку, поправил бескозырку и сказал:

– Говорит начальник Центрального штаба Красной гвардии! От имени Совета рабочих и солдатских депутатов приказываю сложить оружие, оставить его в помещении и выйти на улицу через парадную дверь! Даем десять минут сроку. Сопротивление бесполезно… Через десять минут открываем огонь!

Через десять минут Хохряков скомандовал:

– Пошли!

Из окоп Коммерческого собрания на нас смотрели пулеметы. Вдруг в одном показалась палка с белой тряпкой на конце. Показалась и исчезла. Видимо, у бандитов не было единодушного мнения.

Хохряков ринулся к дверям Коммерческого собрания. Со всех сторон к нему бежали красногвардейцы.

Рукояткой нагана Хохряков постучал. За дверью упало что-то тяжелое. Наконец она распахнулась. Все мы вбежали в небольшой зал. У стола стояли главари бандитов, другие анархисты пугливо жались к стенам.

– Оружие на стол! – приказал Хохряков.

Главари начали что-то доказывать, но Хохряков оборвал их:

– Хватит! Разговор окончен!

А Андрей Ильич Балабин по лестнице со второго этажа тащил за шиворот растрепанного «Ванечку», того самого, с плотники.

– Этот сморчок залез под дива и и картиной загородился. Наверное, они хотели вытащить картину из здания, – возмущался Балабин. – Ты еще и грабитель! Испоганил матросскую форму! Скидай ее! – и он стал сдирать с «Ванечки» бушлат, оторвал ему рукава, распорол спину. – В мешке, гад, в тюрьму пойдешь! И бескозырку снимай!…

– Это что за комедиант? – спросил Хохряков.

– Художник! – шутливо объяснил Балабин. – Картину малевал, маленько запачкался…

– Пристраивайте вашего художника! – и скомандовал: – Напр а-во! Шагом а-рш!

…Из оренбургских степей стали приходить тревожные вести. Казачий атаман Дутов поднял мятеж против Советской власти. С отрядом Петра Захаровича Ермакова я отправился на дутовский фронт. Андрея Ильича Балабина мне больше встретить не удалось. Он уехал в Астрахань, и след затерялся.

А Хохряков… Между станциями Крутиха и Монетка отряд его встретился с крупными силами противника. Отбив все попытки белых перейти в наступление, Павел Данилович повел красногвардейцев в контратаку. Вражеская пуля пробила ему грудь.

Это было ровно сорок лет назад, 17 августа. Павел Данилович Хохряков, «огневой человек», как однажды сказал о нем Балабин, героически погиб в бою. Ему было всего 24 года.

А. С. Старостин,

бывший начальник красногвардейских отрядов.