Уральский следопыт, 1958-09

СЛАВА не умирает

Сергей ПРАГА Рисунки Ю. Ефимова

Окончание. Начало см. в N 8.

15. Снова сомнения

Весть об удивительной находке Глеба облетела всю школу. Глеб снова и снова рассказывал о встрече с Махаткиным, о ремне, показывал полуистлевший акт, вложив его меж двух листов плексиката.

Документ этот побывал и в кабинете директора, и в учительской, и в комсомольском бюро. На старую бумагу смотрели с уважением, хвалили Глеба за сообразительность. Даже Эльпида Панкратовна прониклась уважением к следопытам и вполне серьезно сказала: «Хотите, я дам записку к старшему инспектору криминалистической лаборатории, там смогут восстановить весь текст акта». Но Глеб так посмотрел на нее, что любые дальнейшие разговоры с нею на эту тему исключались. А затем, к огорчению Глеба, никто не просился пойти с ним разыскивать знамя, спрятанное под деревом. Только спрашивали, где бы могло быть это дерево, и сочувствовали. Глеб даже засомневался: верно ли, что найденный акт заслуживает внимания? Как жаль, что Костин дядя уехал! Старый военный человек, конечно, знает, что такое боевое знамя, и подскажет, как поступить. Глебу хотелось потолковать с глазу на глаз и со Светланой. Но она все дни будто избегала его, а, встречаясь, говорила о всяких пустяках.

Как-то из школы они пошли вместе. Сначала молчали. Наконец, Глеб не выдержал, резко остановился и в упор спро: сил ее:

– Что ты думаешь об акте? Найдем знамя? Никто еще не сказал: «Глеб, давай искать». Будто речь идет не о знамени, а о каком-то пустяке.

– Видишь ли, – спокойно ответила Светлана, – установить фамилию неизвестного героя с виду было трудно, а оказалось, даже неинтересно. И с памятником легко. Памятник поставим. А со знаменем… И Жора, и Коля правы, что со знаменем сплошные «иксы»: фамилий нет, названия села нет, даты нет…

– Они были, но стерлись, – угрюмо проворчал Глеб.

– Конечно, были. Но теперь-то нет? Нет! Ну что можно делать с этим актом? Я за то, чтобы искать, но… сам посуди: письма писали всем классом, средства собрала вся школа. А здесь? Ведь одни следопыты не пойдут «неведомо куда, искать неведомо что»?

– Значит, нечего искать? – спросил Глеб сердито.

– Давай подождем. Может быть, о знамени нам напишет кто-нибудь из оставшихся в живых бойцов взвода.

– Сидеть у моря, ждать погоды? – Глеб состроил презрительную гримасу. – Я тебя не узнаю, Светлана.

Они едва не поссорились. Но Светлана сумела успокоить Глеба. Имя погибшего было установлено. А работа штаба следопытов ведь только начиналась. Каждый день девятому «Б» классу почтальон приносил письма. Ответили Омск и Томск, четыре Артемовска, Ленинакан, Тбилиси, Благовещенск в Башкирии, Сталинградский Городище и Балашевская Елань. С карты СССР сняли одиннадцать флажков, а Жора в дневнике отметил: «Разыскиваемых товарищей не оказалось».

Но девятиклассники из Пензы, из Баку, Горького, Куйбышева и Кировабада прислали сведения о Ржанове, Опочкине, Лопушине, Гвоздеве и Арсенове – все эти бойцы погибли в тысяча девятьсот сорок первом году. Следопыты получили биографии воинов, фотографии. Смотришь на крошечные портреты, и сердце щемит. Почти все красноармейцы были совсем юными, головы острижены, у каждого значок «КИМ». Давно это было, и ие верилось, что всех их нет уже в живых. Биографии у всех были похожие: родились в одном году, учились и по призыву пошли служить в Красную Армию. Сын механика МТС Ефим Опочкин мальчишкой увлекался голубеводством – гонял голубей; бакинец Ваня Гвоздев любил водный спорт, а Максим Лопушин был заядлым филателистом. Уходя в армию, он оставил дома коллекцию марок. Мать Максима обещала прислать коллекцию следопытам Приреченской школы. С карты убрали еще пять флажков. И вскоре пришло письмо из Кизляра, о котором специально сообщили в бюллетене. Учащиеся девятого «Б» Кизляр-ской школы сообщили: Кузьма Дмитриевич Дергачин считался убитым, а потом нашелся – оказался живым и здоровым, заслужил звание Героя Советского Союза, сейчас работает главным архитектором исполкома города Доменска. Кизлярцы писали:

«Дорогие друзья! Вы подсказали хорошую мысль. Мы решили у себя в актовом зале школы установить мемориальные доски с именами бывших наших учеников, получивших звание Героя, и имена тех, кто пал смертью храбрых, защищая Родину. Отец Кузьмы Дмитриевича, персональный пенсионер, написал своему сыну в Доменск, ждите вестей оттуда…»

Письма из Доменска ждали, ждали очень долго. Зато пришло не письмо, а целый пакет, увесистый, с сургучными печатями. Глеб вбежал в класс, крича, как ребенок: «Заказная бандероль! Из Доменска!»

Когда разорвали плотную бумажную обвертку, все увидели толстый альбом и серый, не заклеенный конверт. Со всех сторон к альбому потянулись руки. Глеб строго сказал:

– Отставить! – и, улыбнувшись, добавил: – Давайте сперва прочтем письмо, а потом посмотрим… Читаю: «Товарищи следопыты! От отца я получил копию вашего письма ребятам Кизляра. До сих пор я был уверен в том, что наш командир взвода лейтенант Станислав Федорович Петров жив. Печально, очень печально…»

– Пет-ров? – с недоверием переспросил кто-то. – Ведь он Антров?!

– Петров! – строго повторил Глеб и продолжал: – «Ваше решение очень хорошее. И поскольку вы работаете над историей нашего подразделения, пересылаю альбом своих зарисовок. Тут набросаны портреты и лейтенанта, и наших бойцов, картинки красноармейского быта, отдельные моменты первых боев. Храните альбом. Посылаю вам также свою фотографию и краткую биографию. Товарищи следопыты, если у вас возникнут вопросы, пишите мне, постараюсь ответить на них».

Все сгрудились над альбомом. Только Глеб, подчеркивая свою выдержку, поглядывал на альбом со стороны и старался читать биографию Дергачина:

– Учился… по призыву пошел в армию. Собирался демобилизоваться, мечтал об учебе, но грянула война… Первые бои, трагичные дни отхода на восток, тяжелое ранение… Добродушный лесник, подобравший умирающего… Добрая лес-ничиха, выходившая молодого воина… А потом тяжелый путь по лесам к Гродненской пуше, где хозяевами были советские партизаны… За успешное выполнение заданий командования присвоено звание Героя Советского Союза… После демобилизации поступил в институт. В данное время работаю в Доменске… Женат, двое детей…»

Дольше всех рассматривал альбом Коля. Не без зависти рассматривал он смелые, броские рисунки карандашом и акварелью. «Эх, мне бы так», – думал он, бережно листая страницы, и вздохнул.

– Его сохраним, а в историю взвода я постараюсь кое-что перерисовать…

Затем Глеб прочитал вслух биографию Дергачина.

– Мне непонятно, – удивился Толя. – Он уже не Антров, а Петров? Как же так? Или на карточке не его жена, или…

– Или, или, – сердито передразнила его Дина. Она и сама была смущена не меньше остальных. – Муж и жена имеют право носить каждый свою фамилию. Может быть, он – Петров, она – Антрова?

Жора, что бы ни делал, всегда бурчал себе под нос, будто разговаривал сам с собою. И сейчас, раскладывая по папкам последнюю почту, он шевелил губами, что-то шептал и загибал на руке пальцы. Ему не хватило пальцев.

– Шестнадцать… Петров семнадцатый. Пятьдесят восемь с половиной процентов…

– Ты что, Жора, считаешь? – поинтересовался Дима.

– Взвод! – коротко ответил Жора. – Его сильно потрепало. – Он подошел к географической карте, пересчитал флажки, поманил к себе Диму. – Видишь? Осталось десять. Дергачин – одиннадцатый, Махаткин – двенадцатый. Погибло пятьдесят восемь с половиной процентов. Больше половины.

Этот подсчет нагнал еще больше уныния на следопытов.

Как же все-таки? Антров или Петров?

Тбилисцы прислали ребятам ответ на запрос об Антровой: Тамара Алексеевна в сорок четвертом году выехала в Алма-Ату. А архив Министерства обороны коротко уведомил следопытов: «Лейтенанта Станислава Федоровича Антрова в списках погибших нет».

Тогда Дина написала письмо девятиклассникам первой школы Алма-Аты и просила их поискать Тамару Алексеевну Антрову, а Коля взялся за составление запроса в архив Министерства обороны. На этот раз штаб просил выслать сведения о лейтенанте Петрове, командире взвода Н-ского полка.

16. Охладели

«Каждое диво – три дня в диво», – гласит пословица. О находке Глеба очень быстро говорить перестали. Редко кто интересовался: «Ну, как со знаменем?» А. следопыты помалкивали. Они уныло, и почти ни на что не надеясь, ждали: может быть, кто-нибудь из бойцов взвода, из тех, кто еще не отозвался, сообщит о знамени какую-нибудь подробность. Только одна Дина каждый день, уединялась с Глебом где-нибудь в сторонке, шепотом спрашивала его:

– Ничего не надумал?

– Ты пойми, – убеждал ее Глеб, – нам написали: Полога и Кедровский пропали без вести. Значит, они погибли тогда, когда сообщить родным об этом не было возможности. Это, наверное, произошло за линией фронта. Стало быть, о знамени они никому не сообщили. Вот если бы нам расшифровать имя, отчество и фамилию члена партии, подписавшего акт, тогда бы мы написали в ЦК КПСС и попросили бы сообщить, где такой-то, получивший партбилет номер икс-икс-семь-икс-сорок пять. И если бы нам ответили, что он жив, мы поехали бы и нашли знамя. Главное, расшифровать… А имен так много. Который день думаю, а ни одного не могу подобрать.

Дина сочувственно кивала головой. Она теперь была единственной сообщницей Глеба, старалась проникнуть в тайну акта, может быть, даже больше, чем он сам.

Дина всегда была мечтательницей. Ни один из педагогов не помнил, чтобы Дина когда-нибудь напросилась бы отвечать урок или подняла бы руку. Когда учитель входил в класс. Дина замирала в спокойной позе. Ее большие круглые глаза смотрели в пространство, на губах застывала полуулыбка. И трудно было понять, слушает она или думает о постороннем, не относящемся к уроку. Но, когда ее вызывали к доске, Дина отвечала только на пять.

Стоило на уроке назвать ее фамилию, она тихо ахала и медленно поднималась, словно только что разбуженная ото сна. Толя Гаурзак, увлеченный автомобилист, подтрунивал над ней: «У Дины позднее зажигание». Дина была мечтательницей, много читала о военных приключениях, о путешествиях, о географических открытиях, о пограничниках. В кружок следопытов Дина записалась потому, что ее привлекали походи, бивуаки у костра, приключения и открытия.

Глебу давно бы обратиться к ней: «Дина, будем искать знамя?» Она с радостью согласилась бы. Но Глеб рассчитывал на парней, а самой напрашиваться – Дина стеснялась…

Как-то вечером, когда Глеб уже собирался лечь спать, Дина примчалась к нему радостная, возбужденная. С таинственным видом она показала тол-гтый потрепанный журнал.

– Глебка! Это я выклянчила у Тоси-ной бабушки. Это «Православный календарь». В нем все-все имена, какие есть на свете. Давай посмотрим. Может, найдем имя и отчество того «Белок…»?

Друзья тщательно просмотрели длинный список мужских имен на «А» и «С». Но решить было трудно: «Сера…» – Серафим или Серапион, а «Андри…» может быть и Андрианович и Андриасович.

Еше трудней было с фамилией: можно придумать сотни, начинающихся на «Белок…» – от Белокукушкина до Белоконя.

– Если бы достать карту-десятикилометровку, – вздохнул Глеб. – Махаткин говори!: «После того боя шли дней пять и еще день несли раненого». Сколько километров они могли проходить в день? Пусть двадцать, через силу – тридцать. Я на карту нанес бы пещеру, от нее, на запад отсчитал бы сто тридцать – сто пятьдесят километров и обошел бы все села… Эх, Динка, почему ты не парень?

И на следующий день Дина принесла карту. Где только она ее достала? Большущее полотнище – на нем тысячи городов и сел, обведенных и подчеркнутых жирными линиями красного карандаша. Когда Глеб развернул карту, у него даже дыхание перехватило. А Дина с гордостью посмотрела на него, но застеснялась и скороговоркой пролепетала:

– То, что ты хотел, – десять километров в сантиметре. Эта карта историческая. На ней делали отметки в годы войны по сообщениям Совинформбюро… Между прочим, только что встретила Костю. Его дядя приехал. Сходи к нему.

Глеб пошел.

Николай Николаевич внимательно слушал юношу, кратким «так… так» подбадривал его, долго и, как показалось Глебу, подозрительно долго рассматривал акт и план на обороте документа. Глеб настороженно ждал, что скажет старый полковник.

Николай Николаевич видел: искать знамя по акту, без названия населенного пункта, в котором он был составлен, – дело почти безнадежное. Так же нелегко узнать по пяти начальным буквам фамилию. А просто «обойти села», как предлагал Глеб, – тоже едва ли будет результат: война стерла с лица земли тысячи сел, а хата, что на плане, могла быть сожжена, разбомблена, и дерево могло не сохраниться. В войну срубить дерево, хотя бы на костер, – пара пустяков.

Полковник раздумывал: «Что же ему сказать?» Не хотелось обескураживать и разочаровывать этого следопыта с умными глазами.

Наконец, Николай Николаевич проговорил:

– Махаткин – чудак… Шел и не знал, где идет… Хотя скажу из личного опыта – обошел пол-Европы, а помню: «южнее Варшавы», «северо-восточнее Будапешта», а названия сел или городков – хоть убей – не скажу. Так вот… гм… я бы подождал письма от остальных товарищей из списка. Возможно, прояснится…

Глеб вздохнул и нерешительно спросил (это была последняя надежда):

– Может, сходить в военкомат? Николай Николаевич задумался: очень много значит, как рассказать, в каком духе преподнести свою идею. Сможет ли застенчивый мальчик увлечь военкома? Захочет ли военком помочь юноше? И как помочь? Чем именно?

– Отчего не пойти, пойти можно, – нетвердо начал полковник. – Хочешь, вместе пойдем? Я буду вроде консультанта вашего штаба. Завтра после уроков забегай ко мне – пойдем попробуем.

Пошли.

Военком Пирин выслушал путаный рассказ Глеба, долго рассматривал карту лейтенанта Петрова, прочел акт, воссозданный Глебом. И сказал. Но не Глебу, а Николаю Николаевичу:

– Установление памятника лично я приветствую. А вот с этим… – Пирин двумя пальцами приподнял над столом найденный Глебом документ акта. – Не могу сообразить, чем бы помочь. Искать село с силосной башней и домик с одиночным деревом военкомат не может. Конечно, понимаю, обидно: боевое знамя, и вдруг… Но…

– Я сам буду искать! – сказал Глеб сердито.

Военком всем корпусом повернулся к нему. Посмотрел испытующе и улыбнулся:

– Хвалю. Если ваши поиски коснутся нашей области, позвоню районным комиссарам… даже к соседям напишу, попрошу оказать содействие… транспортом или еще чем… Где вы собираетесь начать искать знамя?

Глеб опустил голову:

– Пока не знаю…

Он и на самом деле не знал. Давая понять, что разговор окончен, военком Пирин поднялся со стула.

– Ну, вот, молодой человек, когда решите, милости просим, заходите…

17. Как же быть дальше?

Письма следопытам шли и шли. Правда, теперь намного реже, с большими перерывами. И они не приносили ребятам особой радости.

На оперативной карте следопытского штаба осталось два флажка: в Москве (не получен ответ на второй запрос в Министерство обороны) и в Алма-Ате. Алмаатинцы пока ничего не сообщали о судьбе Тамары Алексеевны, жены Петрова.

Но в руках штаба уже было 29 фотокарточек и столько же биографий бойцов взвода. Из писем одиннадцати оставшихся в живых бойцов лейтенанта Петрова удалось довольно точно на карте прочертить боевой путь подразделения. По тревоге взвод в составе полка от Вол-ковыска двинулся к границе и оттуда отходил на восток, Отхбдил с непрерывными боями, таял, уменьшался и под конец перестал существовать как боевая единица. Оставшиеся в живых, верные присяге, каждый сам по себе примкнул к отрядам народных мстителей – партизан.

Следопыты спорили. Жора доказывал свое:

– Не хватает биографии самого Петрова, и ничего не известно, как говорит Глеб, о святыне полка. Про знамя никто не написал. Может быть, его и не было. Я предлагаю на этом кончить и придумать другое интересное дело.

Глеб молчал. Действительно, глупое положение: одиннадцать живых свидетелей, и никто из них не обмолвился о знамени.

– Я знаю, почему, – убежденно говорила Дина. – Ты, Глебка, не унывай. В письмах мы просили сообщить нам фамилию командира взвода, его звание, прислать биографии и фото бойцов. Они «и прислали. Надо теперь запросить специально о знамени, и тогда…

– Ну, вот, – недовольно перебил Жора. – Значит, снова писать, опять флажки ставить, ждать… Этак год пройдет!

– Писать – долгая история, – серьезно согласился Глеб. – Нам надо встретиться и поговорить с живыми людьми.

– Пойти к директору и сказать: освободите от уроков – я на «ТУ-104» лечу в Благовещенск. Так, что ли?

– Нет, не так, – со злостью отрезал Глеб. – Надо подумать – как! Горек, например, близко, но товарищ Махаткин ничего не знает, во взводе он был несколько дней. А вот в Доменске живет Дергачин. Надо поехать в Доменск.

Спорили, спорили и решили созвать собрание.

Первая четверть учебного года подходила к концу, все уже знали предварительные отметки по всем предметам. Глеб назначил заседание штаба следопытов,

да такое, что приглашались все желающие,

В очередном бюллетене штаба Коля поместил об этом объявление:

«Всех! Всех! Всех! Следопыты приглашают обсудить, что делать дальше…»

И к назначенному часу в девятый «Б» неожиданно пришло столько ребят, что пришлось принести все стулья из учительской, а на каждой парте сидело четверо.

Собрание повела Светлана. Не успела она объявить о начале, как дверь приоткрылась, и бочком пролез худенький, кареглазый мальчишка. Засунув руки в карманы, он поддернул брюки и громко спросил:

– Можно присутствовать?

Светлана сурово посмотрела на него:

– Тебе что надо?

– Я на собрание следопытов. Из третьего «А», – деловито ответил мальчик, приподнимаясь на цыпочки и высматривая, где бы сесть.

Костя вышел к нему навстречу, схватил за рукав гимнастерки, попытался повернуть его кругом.

– Давай отсюда. Ты еще маленький.

Лицо малыша сморщилось в обиде, на глаза набежали слезы. Он вырвался и проговорил:

– Д-а-а-а! Когда на памятник деньги, банки, макулатуру, металлолом собирать, так мы… а теперь маленькие, да?…

Все засмеялись, но тут же и умолкли. Мальчишка стоял, понимая, что довод его правильный, и ожидал. Тогда Дина подбежала к Косте, сердито сказала:

– Не трогай его! Пусть! – и подвела третьеклассника к своей парте: – Давай сядем рядом.

Собрание проходило бурно. Одни считали: поскольку полностью установлены звание, фамилия, имя и отчество погибшего офицера, и есть средства на сооружение памятника лейтенанту Петрову, теперь только осталось написать историю взвода. Другие горячо доказывали, что без биографии командира история взвода не получится. Третьи убеждали, что поиски и работа не закончены: историю подразделения и личность командира нельзя отделять от боевого полкового знамени. Тайна знамени еще не раскрыта, надо #его найти.

Как всегда, против Глеба выступил Дима Карпин:

– Грош цена твоей тайне! В твоем таинственном документе не указано село. Пойди обойди все села! Дина кричала с места:

– Ты, Димочка, никакой не следопыт! Ты хозкомиссия, экономист! Сидел бы уж и молчал.

– Ну, давайте вынесем решение, – начал злословить Дима. – «Следователей по особо таинственным делам Глеба Кемчугова и Дину Дарвазову командировать на два года во все стороны белого света, чтобы они подняли всю милицию и нашли тех, кто знает, где знамя!» А о нем никто и не знает! Ясно? Я считаю: работа окончена. Следопыты должны идти вперед, а не топтаться на месте. Литкружок будет писать историю взвода, от Министерства обороны придут сведения о лейтенанте Петрове, и мы впишем их, куда надо. А знамя… Знамя искать нечего.

Махнув рукой, Дима сел. Споры продолжались.

В конце собрания встал Глеб, долго и внимательно смотрел на всех присутствующих и в наступившей тишине сказал серьезно, задушевно:

– Спасибо всем, кто пришел сюда и поддержал настоящих следопытов. – Потом подумал и добавил твердо: – Я на Октябрьские праздники поеду в Доменск, повидаюсь с Кузьмой Дмитриевичем Дергачиным. И вот увидите… Мы найдем знамя!

Дина торжествующе посмотрела на Диму и показала ему язык.

Дома Глеб объявил о своем решении матери. Мать Глеба души не чаяла в своем единственном сыне. Глеб и лицом, и голосом, и повадками напоминал ей погибшего мужа. И хотя у нее в сумочке всегда было при себе извещение о том, что капитан Игорь Романович Кемчугов пал смертью храбрых в боях под Орлом, она – вот уже который год! – все же надеялась: а вдруг – ошибка? Вдруг найдется?

От матери у Глеба не было тайн. С ней он делился самыми сокровенными мыслями. С собрания он пришел удрученным и с горечью, с обидой рассказал матери о всех разногласиях между следопытами.

– Ты понимаешь меня, мама! Мне кажется… Нет, даже не кажется, а я уверен: стоит мне повидаться с Дергачиным – мы найдем знамя. Ведь до Домен-ска совсем недалеко!

– Ну, что ж, поезжай. Пятого, как отпустят из школы, так и отправляйся, – Поддержала Глеба мать. – Денег на дорогу я тебе дам…

И уже шестого ноября утром Глеб был в Доменске, Там он без труда разыскал улицу, дом, квартиру. Двери ему открыл мужчина среднего роста. На Глеба настороженно смотрели синие глаза под сурово насупленными бровями.

– Я следопыт из Приреченской школы, – сказал Глеб,отбросив робость и нерешительность.

Как только он отрекомендовался, Дергачин сердечно пожал ему руку и пригласил в комнату. Усадил. Засуетился. Проговорив «Одну минутку», торопливо вышел, распорядился о завтраке поплотнее, быстро вернулся:

– Давайте, давайте поговорим. – Он начинал все больше и больше волноваться. – Что интересует следопытов?

На пути из Приреченска Глеб до мельчайших подробностей продумывал предстоящий разговор. Он приготовил все вопросы, приготовил каждую фразу, всю свою речь. Но к тому, что перед ним будет Герой Советского Союза, – Герой! – Глеб не приготовился, хотя и знал, что Дергачин – Герой.

– Мы, – смущенно начал Глеб, – мы изучаем историю вашего взвода… В общих чертах нам почти все известно, но… что вы знаете о полковом знамени, которое хранилось у лейтенанта Петрова?

Дергачин чуть склонил голову набок, тяжело и тревожно задумался:

– Знамя?… М-да… В первые дни боев знамя охранял наш взвод… Потом отходили на восток… Когда меня ранило осколком, знамя было. Наш взвод не мог оставить знамя… A что? Оно попало к гитлеровцам?… Или его теряли, а вы теперь нашли где-нибудь?…

Глеб вытащил из кармана на груди и осторожно развернул акт, найденный в поясе лейтенанта Петрова:

– Мы нашли вот это… Частично восстановили недостающие буквы и слова. Лейтенант Петров и бойцы Полога и Кедровский под ответственность члена партии, очевидно, жителя села, где шел тот тяжелый бой, о котором рассказал товарищ Махаткин, спрятали знамя. Следопыты и решили найти его. Я думал…

Дергачин взял бумагу, бережно разгладил на столе, прочитал, медленно шевеля губами, все, что можно было прочитать, и долго, не мигая, смотрел на число «45» в конце неразгаданного документа. Потом прикрыл повлажневшие глаза: ему хотелось представить тот тяжелый, безвыходный бой, который заставил лейтенанта Петрова решиться на самую крайность – закопать святыню полка во дворе едва ли знакомого ему человека.

Они сидели несколько минут молча, неподвижно, друг против друга – Герой Советского Союза и парнишка-следопыт. Наконец Дергачин тряхнул головой:

– Нет! Не представляю. Нет!… Мне в таких переделках бывать не пришлось… Что же, молодой человек, простите, но вы занимаетесь таким серьезным делом, что мне просто неловко вас называть Глебом. Как вас по батюшке?

Глеб покраснел и буркнул:

– Папу Игорем звали.

– Да, Глеб Игоревич! – продолжал Дергачин. – Очень трудно что-либо присоветовать. Посудите сами, при мне знамя полка было, а в той пещере не оказалось. Знаете что? Надо повидаться с нашим «эн-ша» – «наш начальник штаба», – так мы называли Мишу Мосеева. Много о нем можно рассказать интересного. В войну он показал себя храбрым и находчивым. Побывайте у него, сами все разузнаете. Он сейчас работает начальником станции Озерки, недалеко, западнее Приреченска… С первого же дня службы я делал зарисовки, а Миша вел дневник, – он и в боях писал, мы его и называли «начальник штаба» в шутку…

18. Новое решение

Вернувшись домой, Глеб злился на себя: не к Дергачину в Доменск, а к Мо-сееву на станцию Озерки следовало поехать. Как он не догадался! Ведь из описания боевого пути взвода, присланного Михаилом Несторовичем Мосеевым, видно: взвод фактически существовал до боя возле высокого ветряка и силосной башни у развилки дорог, северо-западнее какого-то села. В том селе и был последний бой лейтенанта Петрова.

Но где это? В каком районе?

Глеб раздумывал, сидя дома у окна. Сгущались сумерки. Часы пробили пять. «Скоро придет мама, – подумал Глеб. – На новую поездку денег она не даст…» Глеб встал, включил электричество, наскоро навел порядок в комнате и подошел к карте-десятикилометровке.

Он твердо верил, что село найти нетрудно. Надо только достать еше более подробную карту. Вот крестик-пещера. Глеб отмерил от нее циркулем сто двадцать километров на запад, нашел местечко, оставшееся в памяти Мосеева. После этого местечка через два-три дня и разыгрался роковой бой. Глеб отсчитал еще пятьдесят километров на восток и между двумя линиями вписал круг с поперечником в пять сантиметров. Подсчитал села, оказавшиеся в нем. Получилось не очень много – всего двадцать. В каком же из них был последний бой? Если пойти на лыжах, от села к селу, можно за две недели побывать везде.

Но кто захочет, кто сможет искать знамя? Искать упорно, настойчиво. Найдутся такие люди. Обязательно найдутся!

С этими мыслями Глеб пришел к Костиному дяде. Доводы Глеба пришлись по душе полковнику в отставке.

– Тут, брат ты мой, уже пахнет реальностью. Это уж не бог весть какая площадь! Сам не найдешь – люди подскажут. Но учти, на твоей карте нанесены не все пункты: сел на самом деле больше. Я достану тебе карту-полукилометровку, по ней проверим.

И действительно, по просьбе Николая Николаевича военком Пирин показал Глебу необходимые листы карты – пятьсот метров в сантиметре – и серьезно сказал:

– Это наша область. Вздумаете отправляться в поход – заходите. Напишу письма районным военкомам. Они вам помогут. В районах легче.

Весь вечер Глеб просидел в кабинете военкома. Пятисантиметровый круг на десятикилометровке, перенесенный на новую карту, вырос в двадцать раз. В нем оказалось сто тридцать девять населенных пунктов, и в половине из них – ветряки и силосные башни. Правда, не все башни стояли у развилок дорог, а многие ветряки располагались в крупных селах, которые Глеба не интересовали.

И Глеб опять засомневался: можно ли на самом деле разыскать знамя? Он пришел домой поздно, лег, не захотев ужинать, долго не мог уснуть, и ночью его мучили кошмары: снились бесконечные полотнища карт, на них стоял лес из ветряков, все они крутились в разные стороны, а Глеб шел от ветряка к ветряку, спотыкался, падал и снова шел, шел. Страшный сон.

Назавтра Глеб получил тройку по физике и двойку по алгебре и не удивился, когда его вызвали к директору школы.

– Вы что же, Кемчугов? – строго сказала ему директор. – Вы – единственный сын у матери, она только что не молится на вас, а вы!… Поройтесь в памяти, когда-либо у вас бывали тройки? – Директор мягко постучала пальцем по столу. – Не исправите – пеняйте на себя. Я вынуждена буду запретить кружок следопытов. Делу время – потехе час.

– Это не потеха, – пробурчал Глеб. Но добавил твердо: – А отметки я исправлю. Даю слово.

– Я понимаю, понимаю, – сказала директор другим тоном, встретившись взглядом с глазами Глеба. Глаза были спокойные, суровые, глаза взрослого человека. И она проговорила: – Не за горами каникулы, тогда и действуйте, ищите…

– Спасибо! – воскликнул Глеб и опрометью выбежал из кабинета директора. Он последнее время так переживал свои следопытские неудачи, что забыл о каникулах впереди. Каникулы! Вот когда в распоряжении Глеба будет целых две недели!

Он сдержал слово и вскоре исправил плохие отметки. А тут и пришло письмо из Алма-Аты. В нем сообщалось, что разыскиваемая Тамара Алексеевна Антрова в 1948 году выехала на родину, а куда – неизвестно. И у Глеба окончательно сложился план действий. Даже когда Дина предложила написать во все сельские школы того района, где, как думает Глеб, шел последний бой взвода, написать подробно, акт сфотографировать и тоже послать, Глеб отверг ее замысел.

– Нет, – сказал он. – Не будем. В каникулы я побываю у Мосеева на станции Озерки. А потом решим.

И, главное, Светлана согласилась с Глебом:

– Правильно, Дина, он задумал. Пусть. А летом организуем поход по следам взвода и будем искать… Я поехала бы с Глебом в каникулы, да, сами знаете, мама в командировке, а на моих руках сестренка и братик…

– Я поеду один, – твердо сказал Глеб. – Возьму лыжи и поеду. Мне легче. Коля занят своими рисунками, у Толи зимние автогонки, у Жоры пальто ветром подбито, на «рыбьем меху», а Костя – в комиссии: елку малышам делает. В общем, еду.

Дина обиженно надула губы, не говоря ни слова, схватила сумку с книгами и выбежала из класса.

– Ай, маменькина дочка! Не обращай на нее внимания, – успокоил Глеба Костя.

19. В Озерки

Провожать Глеба на вокзал пришли все следопыты, кроме Дины. «Обиделась», – подумал Глеб. А ведь и собрать складчину на билет Глебу взялась Дина, и билет на поезд покупала она. Говорили о всяких пустяках, как это бывает при расставаниях, когда все уже переговорено. Пришли на вокзал поздно, за несколько минут до отхода. Глеб еще раз проверил в карманах, все ли взял с собой, что нужно. Накануне он был в военкомате, и Пирин дал ему письма двум военкомам. В бумагах была фраза: «При нужде оказать помощь товарищу Кемчугову Глебу Игоревичу», и Глеб немножко гордился, что его величают по отчеству в официальных документах. Но о письмах он никому, кроме матери, не сказал. Решил, что при неудаче насмешек меньше будет…

Объявили по радио об отходе поезда. Глеб вскочил на подножку, замахал рукою и, глянув вдоль перрона, увидел: расталкивая провожающих, бежит Дина в лыжном костюме, с рюкзаком за плечами, с лыжами под мышкой. Поезд тронулся. Дина сунула лыжи Глебу и, запыхавшись, кое-как успела ухватиться за поручни.

– Уф! Чуть не опоздала.

Глеб, едва не сбив с носа свои очки, поддержал ее, помог взобраться в тамбур вагона.

– Ты это куда?

Дина сделала вид, что удивлена вопросом:

– Я?… В Озерки… Можно с тобой? А не хочешь – поеду одна. Подумаешь! – и тоном заговорщика добавила: – Я маме сказала: «Отправляемся всем классом». Иначе не пустила бы.

На уплывающем назад перроне кто-то восторженно присвистнул, кто-то крикнул:

– Ай да Динка!

Дина помахала ребятам и крикнула:

– Постарайтесь не попадаться на глаза моей маме!… Потом объясню-ю-у!…

Поезд помчался. Быстро промелькнули городские окраины. За стеклами, разукрашенными причудливыми холодными узорами, вскоре побежали заснеженные поля. Монотонно стучали на стыках колеса. Сидя в вагоне, Глеб молчал. Он с притворной внимательностью читал старую газету, оставленную кем-то на столике, и думал: как быть? Дина могла нарушить все его планы.

А его неожиданная спутница то увлеченно поглядывала в окно, то заговаривала с другими пассажирами, быстро перезнакомилась с соседями и не обращала на Глеба никакого внимания.

Прошло несколько часов. Вечером появился проводник с постельными принадлежностями в руках. Глеб достал из кармана книжечку, взглянул на часы и, ни к кому не обращаясь, громко сказал:

– Поезд опаздывает на пятнадцать минут.

Кто-то из пассажиров усомнился: «Не может быть!» Глеб сослался на справочник. Проводник с любопытством посмотрел на Глеба, на справочник, затем опять на Глеба, потом на часы.

– Нормально идем, – сказал он. – Минута в минуту. Сейчас будут Крутые Бугры.

Глеб уверенно ткнул пальцем в расписание поездов.

– А Озерки?

– Озерки? – удивился проводник. – Э-ва! Озерки проехали. Скорый на таких не останавливается… Озерки…

Дина в панике схватила свои вещи и заспешила к выходу. А проводник нравоучительно объяснил Глебу:

– Вам придется сойти на Крутых Буграх. Сутки переждете и обратно – почтовым. Знать надо…

Глеб тоже собрался и пошел в тамбур. Дина стояла там и отворачивалась от Глеба, и Глеб злился: «Чего это она? Разве я виноват, что билет не на тот поезд оказался?»

Крутые Бугры встретили молодых путешественников неприветливо. На перроне они узнали, что до Озерков по шпалам двадцать девять километров, что почтовый поезд, останавливающийся на станции Озерки, будет только через двадцать один час. Глеб и Дина зашли в малюсенький вокзальчик.

Там было пусто, холодно, неуютно. Неяркая лампочка под потолком скупо освещала невысокое помещение.

– Вот что значит – не везет! – бурчал Глеб. – И все из-за тебя! Я так расстроился, что забыл узнать про Озерки…

Жди вот теперь…

Дина смолчала, положила возле Глеба свой рюкзак и лыжи и отправилась бродить по станции. Глеб попробовал вздремнуть, но холод забрался под пальто, в ботинки и начал пощипывать кончики пальцев. Глеб стал ходить возле скамейки взад и вперед. Потом опять, сел и едва не заснул, но прибежала Дина.

– Глеб! Глебка! Глеб!… На дворе минус девять. Луна как солнце, светло-светло… Я говорила со стрелочником – до Озерков есть великолепная дорога напрямик, и всего четырнадцать километров. Чем терять сутки, давай пойдем пешком, Добежим.

Глеб посмотрел на нее. Щеки Дины разгорелись на легком морозце, ей было жарко. А Глебу холод начинал сковывать суставы. Четырнадцать километров не так много. Он поежился, пожал плечами, но сказал весело:

– А не собьемся?

– Нет, – уверяла Дина, – Как выйдем за семафор, так будет дорога. Стрелочник говорит: «Прямо и прямо». Пошли, Глебка, а то замерзнем… Пошли…

Встали на лыжи, отправились.

Проселочная дорога от Крутых Бугров до Озерков пролегала через лес в болотистой низине. Ночь выдалась на редкость светлая, лунная, чистый снег присыпал все вокруг, идти было легко. Ровный ветерок дул в спину.

На повороте у километрового столба Глеб остановился, посмотрел на часы.

– Эдак часа через полтора дойдем. Ты не устала?

Дина не успела ответить. Где-то в лесной чаще раздался протяжный вой. Он прокатился по лесу, отозвался эхом, и сейчас же. чуть ли не нз кустов у обочины дороги донесся ответный вой на более низких нотах.

– Волки! – прошептала Дина. Глебу стало страшно. Но он не подал виду перед спутницей, лихо поправил шапку:

– Слышу… чепуха…

Но волки, видимо, приближались. То справа, то слева слышалось их завывание. Все громче и громче. Казалось, тысячи хищников перекликаются меж собой и окружают со всех сторон двух безоружных следопытов.

– Вот они! – показав на дальний куст, громко крикнула Дина и остановилась.

Глеб давно заметил зеленоватые огоньки, передвигающиеся параллельное ними, но молчал. Он нарочито грубо ответил:

– Не выдумывай глупости. Пошли!… Вой утих. Метрах в двадцати впереди большой темный силуэт зверя огромными прыжками перескочил через дорогу и скрылся в темноте.

– Я не могу идти, – прерывающимся шепотом сказала Дина, прижимаясь к Глебу, схватив его за локоть обеими руками.

Глеб хотел прикрикнуть на нее, но вдруг и сам остановился. Преграждая ребятам путь, на белом полотне дороги стояло два волка. Глеб с опаской оглянулся назад через плечо – следом за ними, прямо по свежей лыжне на снегу медленно полз, мелко перебирая ногами, еще один матерый волк. Глеб и Дина замерли. Окаменели в ожидании и волки. До ребят доносились прерывистое дыхание и тихое подвывание хищников.

– Не бойся, не бойся, – тихо успокаивал Глеб не столько Дину, сколько себя самого. – У нас есть лыжи, палки…

Волки, поджав хвосты, встали боком и медленно-медленно приближались. Один даже лязгнул челюстями. Глеб держал палки наперевес. Дина прижалась к нему спиной и тоже взяла на изготовку лыжные палки. Что же делать? Не убежишь. Догонят, окружат, набросятся. загрызут. Еще один хищник щелкнул зубами, Дина вздрогнула, толкнув Глеба, у него в кармане встряхнулись спички, и сразу мелькнула счастливая мысль: «Огонь! Спасение в огне!»

Глеб поспешно вынул из кармана газеты, торопливо развернул их, стал крутить жгут. Шелест бумаги насторожил хищников: навострив уши, они слегка попятились.

– Скорее, скорее, – заторопила Дина. Она с налету поняла, что он хочет делать, вытряхнула свой рюкзак и начала освобождать свои газеты, в которые были завернуты бутерброды, запасной джемйер.

Глеб чиркнул спичкой, поднес ее к газетному жгуту. Вспыхнуло пламя. «Вперед!» – крикнул он и, размахивая факелом, ринулся по дороге.

– Ату! Ату! О-о-о! И-и-и-!… – не отдавая себе отчета, что было сил закричала Дина и побежала за Глебом. Испуганные огнем, хищники уступили дорогу, кинулись в темные кусты за обочиной. А Глеб и Дина бежали и бежали, на ходу зажигая один газетный жгут о другой. Деревья начали редеть, мельчать, наконец, дорога взобралась на лысую горку.

Сгорела последняя газета. Глеб остановился и, тяжело отдуваясь, обернулся. Волков не было.

– Вот!… Все из-за тебя!… – напустился он на Дину. – Напали бы, загрызли – отвечай за тебя перед твоими родителями.

– Они бы тебя сначала съели. Я визжала, а они визга боятся, – нервно засмеялась Дина и пошла вперед, еле управляя дыханием. – Посмотри, какая прелесть! – вдруг крикнула она.

Перед ними в низине за горкой сверкала толпа электрических огней, среди них, словно в воздухе, по-приятельски подмигивали зеленые фонари семафора. Будто приветствуя следопытов и разгоняя тревожную зимнюю ночь, из далекого леса донесся гудок электровоза.

Они долго стояли на горке, не двигаясь. Но Глеб смотрел не на станцию Озерки – свою заветную цель, а на маленькую Дину рядом.

– А ты настоящий следопыт. Смелая, – наконец проговорил оп. – Ну, пошли.

Через полчаса они сидели в теплой комнате начальника станции Михаила Несторовича Мосеева и рассказывали, кто они и что их привело в Озерки. О происшествии в пути, не сговариваясь, умолчали.

Но Дина все-таки улучила момент и шепнула Глебу:

– А ведь это я виновата: я билеты взяла не на тот поезд.

20. Проблеск надежды

В квартире Мосеева было уютно. В чугунной печке потрескивал уголь. Чайник тянул бесконечную песню.

Глеб разложил на столе карты: найденную в пещере и, свою, нарисованную по военкоматской. Мосеев задумчиво смотрел на них и вспоминал:

– Да… Так… Шли… Вот тут наш полк разбили, взвод остался один… Гм!… Взвод!… Меньше двадцати человек… С боями двигались, а как уперлись в Друть, у Станислава карта кончилась, и пошли нелепую. Мы к фронту – он от нас. Да так и не дошли.- В одном последнем для взвода бою нас разметали, еле выбрались, кто куда. Начали действовать поодиночке. Жаль, многое забылось. Сколько лет прошло!…

– А знамя? Полковое знамя? – нетерпеливо спросила Дина.

– Знамя? – переспросил Мосеев. – Сначала, когда взвод остался один, знамя несли по-уставному, в чехле. А как пошли звериными тропами, через леса, Станислав распорядился знамя снять с древка… Сняли, и сам Станислав его на груди хранил под гимнастеркой… Так, видно, и истлело оно в пещере. Погиб человек, и знамя погибло… Жаль…

Дина, прямо как мальчишка, подмигнула Глебу. Глеб вынул из кармана акт, долго разворачивал его, потому что документ он обклеил с двух сторон папиросной бумагой. Дина не вытерпела, поспешила сообщить:

– Мы обнаружили это.

Мосеев схватил документ, прочел все несколько раз и сосредоточенно, с серьезным уважением посмотрел на следопытов.

– Так… Так… Так… Интересно. Полога… Кедровский… Где же это могло случиться?… В каком же это бою?… Ах, ты, – Мосеев озабоченно и напряженно щелкнул пальцами. – Ну, ясно! В последнем бою нашего взвода…

– Где, в каком селе? – в один голос спросили Глеб и Дина.

Мосеев, щуря глаза, уставил взгляд в никуда, думал, думал, затем снова склонился над картой, долго смотрел на нее.

– Село… Гм… Ветряк помню. Силосная башня – как сборный пункт». Село не очень большое… Где-то тут… – Склонившись ниже, он водил пальцем по карте Глеба. – Где-то в этом районе. – И он уверенно положил руку на карту, прикрыв ладонью район, тот самый, который Глеб собирался обойти.

– Название села не помните? – спросила Дина.

– Нет, – покачал головой Мосеев. – Вечером вошли и как в мышеловку попали. Село-то было окружено гитлеровскими карателями. Не успели закурить, как начался бой. Через связного Станислав приказал нам выходить по одному к силосной башне. Да к ней, видно, никто пробраться не смог… Оставалась одна дорога – в лес. Оттуда – кто куда. Я лично со Старакиным и Железновым пристал к партизанскому отряду майора Соколова. С ним в Карпаты ходил и войну кончил. – Мосеев посмотрел на часы, положил руку на плечо Глеба. – Давайте сделаем так: девочку уложим спать, а сами займемся. Что вспомню, расскажу. Во всяком случае, нанесем поточнее боевой путь взвода до Друти, а дальше по памяти протянем. Утречком посажу вас на приреченский поезд… Глеб прервал Мосеева:

– Дину отправим, а мне надо… Я сюда, – он пальцем ткнул в карту. – Я буду искать село.

Дина под столом больно наступила Глебу на ногу, а рукой сначала больно ущипнула его, потом схватилась за пуговицу на его куртке.

– Это что за новости? Ты соображаешь?… Вместе приехали – вместе будем искать…

Глеб хотел посмотреть на Дину решительно и непреклонно, чтобы сказать безоговорочное «нет». Но у него такого взгляда не получилось.

21. Сера… Андри… Белок…

Письмо полковника Пирина на военкома Волошского района произвело должное впечатление. Он прочел его и сказал:

– Великолепно! На ваше следопытское счастье, офицер из второй части, старший лейтенант Колин, через час выезжает в район. С ним вы и поедете. Он вас и кормить будет. Лыжи советую оставить, мешать будут. Между прочим, должен предупредить: у нас что ни село – то ветряк и силосная башня, а то и несколько. Приметы ваши очень неустойчивые.

Двое суток следопыты с офицером из военкомата кочевали по дорогам района.

Попадались села большие и малые. Почти в каждом из них крутился ветряк, и возвышалась силосная башня. Но то ветряк оказывался послевоенным, то силосная башня стояла не у развилки дорог, а в центре села. Кое-где приметы совпадали, но оказывалось, что во время войны в этих селах боев не было.

Старший лейтенант Колин обращался с Глебом как с равным, а с Диной был предупредительно вежлив. Ребята приуныли, грустно молчали. Объезд района близился к концу, а результатов никаких.

Оставалось посетить села большого колхоза «Вольный хлебороб» и оттуда возвращаться в Волошск. Конец, бесславный конец поискам.

Глеб подсчитывал дни до начала занятий в школе. Выходило, что они с Диной едва-едва успеют приехать домой. И надо же – ко всему, как назло! – у райвоенкоматской машины сломалась на каком-то ухабе левая полуось. Шофер без всякого энтузиазма прикинул: «Пока в район сообщат, да пока из района, если найдут, привезут нужную часть, пройдет пять дней». Получалось, что ребята теперь и на занятия опаздывают.

Но Дина к расчетам шофера отнеслась спокойно, даже равнодушно. Глеб опять начал злиться на нее. Он не знал, что старший лейтенант по телефону связался с военкомом, доложил о происшествии, получил распоряжения.

И Дина посмеивалась над Глебом:

– Какой же ты следопыт, если ты невера и паникер? Бери пример с меня. Я оптимистка. И по щучьему велению, по моему хотению, пока суть да дело, нас довезут на попутной машине до «Вольного хлебороба». Колхозный ГАЗ-69 здесь, сейчас старший лейтенант на нем приедет за нами.

– Беспочвенный оптимизм не от большого ума, – в сердцах изрек Глеб. Но через минуту действительно подошла машина, и они поехали.

Молодой колхозный шофер оказался неразговорчивым и угрюмым. Он нехотя отвечал на вопросы. А когда Дина спросила, как его зовут, он процедил:

– В ЗАГСе Павлом зарегистрировали.

Машина долго мчалась по заснеженным дорогам то через поля, то через лес, то вбегала на холм, то спускалась в овраг. Глеб задремал, а потом и уснул. Когда въехали в село, Дина едва растолкала его:

– Смотри, смотри! Силосная башня!… У первого же домика в начале улицы шофер резко затормозил, открыл дверцу машины, крикнул: «Мотя! Я вернулся!» И сейчас же переключил скорость, выжал газ, чтоб через несколько минут остановиться у крыльца правления колхоза.

В правлении было тесно, накурено. Павел вошел первым, с усмешкой поглядывая на председателя, сказал: «Прибыл», – а затем, опершись плечом о дверной косяк, закурил.

Старший лейтенант бывал и раньше в колхозе. Он поздоровался с председателем и представил ему Глеба с Диной.

– Следопыты. Интересуются, были ли бои в нашем селе?

– А где их не было, – нехотя проговорил председатель. – Были, конечно.

– Когда именно?

– Последний раз восемнадцатого мая тысяча девятьсот сорок второго года, – серьезно сказал Павел.

Старший лейтенант посмотрел на него с укором:

– Что так точно? Разговор серьезный. Они следопыты. А ты шутишь.

– Да так, запомнилось, – отвернувшись, сказал Павел. – Отца у меня после того боя…

. В эту минуту на улице раздался пронзительный, нетерпеливый автомобильный сигнал. Чей-то застуженный бас громко потребовал:

– Белокопыто, черт, убери свою лайбу!

Не закончив фразы, Павел бросил папиросу и выскочил из комнаты. Дина шепнула Глебу:

– Белокопыто… Слыхал?…

Глеб бросился из комнаты, спрыгнул с крыльца, догнал шофера и уцепился за полу его ватника.

– Товарищ!… Как ваша фамилия?

Павел удивленно обернулся и осторожно высвободил ватник из пальцев Глеба.

– Моя?… Белокопыто… А что?…

– Я вас!… Мы!… – У Глеб? заплетался язык. Он вспомнил обрывки слов из акта: «Сера… Андри… Белок…» И как-то сразу в голову пришли имя, отчество и фамилия – полностью. Глеб очень много последнее время думал о них.

– Мы ищем Серафима Андриановича Белокопыто! – воскликнул он.

– Это мой отец… – Павел изумленно смотрел на незнакомого ему парня.

У крыльца быстро собирались любопытные. Расталкивая ребятишек, шумным кольцом окруживших Глеба с Павлом, Дина вынуждена была говорить громко:

– Глебка! Я уже узнала: в селе нет ветряка…

– Был ветряк, – вмешался подошедший председатель колхоза. – А как собственную ГЭС пустили, так мы его сняли.

22. Кто хочет, тот добьется

У домика Павла Белокопыто собрался народ. Мужчины и женщины, вездесущие ребятишки плотной стеной стояли у плетня. Жена Павла, не зная, в чем дело, с непокрытой головой стояла на крыльце, а к ней испуганно жался малыш лет пяти.

Опережая хозяина, Глеб вбежал на крыльцо, осмотрелся по сторонам и строго спросил:

– Во дворе было дерево?

– Ну, было, – чуть отступая, испуганно ответила женщина.

– Где же оно, где? – повышая голос, допытывался Глеб.

– Срубили, – проговорила жена Павла и, сама не зная почему, подняла сынишку на руки, крепко прижала к себе. – Мужу мерещится, взял и срубил.

На крыльцо поднялся Павел. Он толчком открыл дверь в дом и строго-ласково сказал жене:

– Зайди в хату. Застудишься. А потом встал рядом с Глебом.

– Тут такое дело получилось… В тот бой из нашего дома сильнее всего сопротивление было. Три человека оборонялись. А как ворвались фашисты, ночь напролет пытали отца и утром повесили… Во дворе, на дереве повесили… Я огольцом был, под крыльцом прятался… С тех пор, как выйду во двор, так и кажется мне: висит мой отец, и ветер будто качает его… Не стерпел, взял и срубил березку. Пенек остался… Вот…

Павел прошел несколько шагов по двору, присел на корточки, разгреб руками снег на бугорке и подозвал Глеба.

– Глядите, товарищ…

Глеб слышал, как заколотилось сердце. Он даже растерялся.

Помолчали.

– А тут больше ничего не было? – тихо спросил Глеб. – Ямы… Или…

– Колодец был, – глядя снизу вверх на Глеба, сказал Павел. – Водопровод провели – я колодец заглушил; как бы сынишка не провалился… Что? Будем вскрывать? А?

– В колодце знамя!… – нетерпеливо крикнула Дина. – Глеб, объясни!

Но Глеб не мог проговорить ни слова.

Он был у цели.

Толпа заполнила весь двор. Павел Белокопыто, не торопясь, прошел в сарай, вынес лопаты, лом. Несколько колхозников взялись помочь ему. Поддели ломом деревянный круг, навалились, сдвинули его с места. Из черной дыры поднялось белое облачко. Глеб, спотыкаясь, подошел к краю колодца, опустился на корточки, заглянул вглубь.

– Там восемь метров, – предупредил его Павел. – Сами спуститесь или мне разрешите?

Глеб не слыхал вопроса. Он, как зачарованный, смотрел в колодец. За него ответила Дина:

– Нет-нет. Глеб спустится сам…

Принесли длинный канат, завязали петлю. Глеб сел в нее и, сжимая в руке коробок спичек, медленно спустил ноги в колодец… Дина со страхом и любопытством наблюдала, как в руках нескольких мужчин тихо скользил канат, и мысленно прикидывала: «Метр… два… три…» И вдруг из черной глубины колодца раздались радостные крики Глеба:

– Стойте!… Стойте!… Нашел!… Дина, я нашел! Тяните!…

Через несколько самых долгих во всей жизни Дины минут на поверхности показалось сияющее лицо Глеба, затем плечи, руки, а в руках покрытая плесенью и ржавчиной железная банка из-под леденцов. Глеб крепко прижимал ее к груди…Комната Павла Белокопыто не вместила всех желающих посмотреть на таинственную находку. Люди стояли в сенях, на крыльце, заглядывали в окна. Глеб, не выпуская банку из рук, поставил ее на стол. Павел ловко поддел крышку ножом. Глеб осторожно встряхнул коробку. На стол вывалился сверток в истлевшей газете. Дрожащими пальцами Глеб развернул пакет и, вскинув руки, развернул слежавшееся алое полотнище, обшитое по краям золотой бахромой. Хозяйка ахнула. На стол выпала сложенная вдвое бумага. Дина схватила ее, бегло взглянула на текст и, счастливая, прижала к груди.

– Акт… Такой же, как наш… – потом прерывающимся голосом, то звонким, то глухим от волнения, прочитала вслух:

– «Акт. Мы, нижеподписавшиеся, ввиду того, что в создавшейся боевой обстановке нет уверенности в благополучном выходе в организованном порядке из окружения, приняли решение: хранящееся у нас полковое знамя под ответственность члена ВКП(б) товарища Серафима Андриановича Белокопыто спрятать в тайнике на территории его хозяйства.

Об этом каждый из нас доложит при первой же встрече со старшим командиром боевой части РККА. Петров, Полога, Кедровский, Белокопыто (Парт, билет N 309 045). 18 мая 1942 года, село Лошино».

23. Костина тайна

Ни Глеб, ни Дина не подозревали, что о боевом знамени Н-ского полка, найденном двумя учениками девятого «Б» школы имени Крупской, уже стало известно в Приреченске, и об этом напечатали газеты.

Они не знали, что в тот же вечер о знамени, обнаруженном в тайнике колодца во дворе шофера Павла Белокопыто, в районный центр сообщили и старший лейтенант Колин, и председатель колхоза, и секретарь сельской комсомольской организации. А наутро из Волошска докладывали о находке в Приреченск в адреса областного Совета депутатов, облвоенкомата и обкома ВЛКСМ.

Как только поезд отошел от станции Озерки, Глеб, примостившись на нижней полке, уснул мертвецким сном. А Дина присела к окну и пригорюнилась. На сердце у нее, как говорится, скребли кошки. Знамя знаменем, но что скажет мама? Не может быть, чтобы она за столько дней не встретила никого из следопытов, никого из девятого «Б»!.

Ни Глеб, ни Дина не знали и о том, что Михаил Несторович Мосеев, как только тронулся поезд, послал срочную телеграмму в школу: «Встречайте поезд семьдесят один вагон четыре Глеб Дина». Поэтому они были удивлены и чуть-чуть испугались, когда, спустившись иа перрон, попали в объятия одноклассников. А мать Дины тоже пришла встречать и крепко, как взрослой, пожала руку дочери. Затем притянула к себе, обняла и сказала:

– Динка! Мальчишка моя дорогая! Ну, прямо мальчишка!… Поздравляю!…

До конца каникул оставалось два дня.

В первое же воскресенье в третьей четверти на торжественном общешкольном собрании следопыты вручили военкому Пирину знамя Н-ского полка. 'А потом началась кропотливая работа. В творческую группу от следопытов входили Светлана Айтынова, Жора Байкалов и Коля

Малояз как художник-иллюстратор. Все они обобщали следопытские собранные материалы – писали «Историю боевого подразделения».

Работали до самой весны. А открытие памятника наметили на воскресенье, двадцать шестого мая. Подходили к концу работы по его сооружению. Памятником интересовались и облисполком, и совнархоз, и отдельные организации. Уполномоченный штабом следопытов Костин дядя, полковник в отставке, в неделю два раза выезжал в горы к развилке дороги, торопил строителей и однажды, вернувшись из поездки, сказал:

– Остается установить порядок открытия и пригласить гостей.

Ребята растерялись. Кого пригласить? Какой текст приглашения более всего будет соответствовать такой особенно торжественной церемонии? Каждый высказывал свое мнение, предлагал текст. Чтоб никого не обидеть, члены штаба решили двенадцатого мая в час дня собраться на квартире Глеба.

На том, чтобы собрание состоялось именно двенадцатого и именно в час дня, больше всего настаивал Костя Вижницын. Он доказывал, что это самое подходящее время, и дядя, возможно, приедет на заседание штаба. Настаивал Костя как-то неспроста.

Последние дни с ним вообще творилось что-то неладное. При разговорах с товарищами, в особенности со следопытами, он загадочно улыбался, старался отделаться загадочными «М-да» или «Угу»! На уроках, отвечая у доски, мямлил, с трудом заслуживал тройку.

Это не ускользнуло от зоркого глаза Светланы. В субботу, одиннадцатого, перед четвертым уроком, она решительно подошла к Косте:

– Скажи, в чем дело? То ты сияешь, как новая копейка, то сидишь в позе Печорина, то улыбаешься, как Мефистофель. Выкладывай. Мы за тебя так же в ответе, как и ты за нас. Что случилось?

Костя молчал, молчал и вдруг сгреб учебники, втиснул их в сумку, бросился к распахнутому настежь окну, выбросил книги во двор и вскочил на подоконник.

– Ты что, Костя? – испугалась Светлана. – С ума сошел? Слазь обратно!…

Костя уже стоял на наружном карнизе и, обхватив руками водосточную трубу, готовился соскользнуть вниз. Но чуточку задержался и проникновенно сказал:

– Не могу, Светлана! Верь слову!… Еще секунда – и я разглашу величайшую тайну, пропадет весь эффект.

Светлана попыталась задержать его. Но Костя, проворно перебирая руками, соскользнул вниз, где уже собрались и держали его сумку услужливые младшеклассники. Еще бы! Не каждый оболтус прибегнет к столь рискованному способу побега с уроков! Костя только крикнул Светлане:

– Без меня совещание штаба не начинайте.

Прозвенел звонок. Светлана закрыла окно, села на свое место. В класс пришла учительница математики. Не делая переклички, она раскрыла журнал и вызвала:

– Вижницын! Пожалуйте к доске.

В классе наступила тишина. Кроме Светланы, никто не знал о бегстве Кости, все недоумевали.

– Где Вижницын? – спросила учительница. – Я его только что видела в коридоре.

– Ему стало плохо. Кровь пошла носом, – не особенно твердо проговорила

Светлана, поднимаясь с места,

Учительница пытливо посмотрела на нее и махнула рукой:

– Садитесь, Айтынова. Вам я верю. Избегая взглядов одноклассников,

Светлана села и сердито подумала про Костю: «Подожди… Я тебе покажу… Завтра же, на собрании, в присутствии твоего дяди разделаю!…»

К Глебу Светлана пришла позже всех, но Кости все еще не было. О его просьбе не начинать без него собрания, знали и терпеливо ждали.

И вот в четверть второго в прихожей робко звякнул звонок. Все умолкли. Дина выбежала из комнаты. Щелкнул ключ, послышался Костин голос: «Сюда, сюда, направо!»

Дверь распахнулась, и на пороге показалась незнакомая, очень красивая стройная, белокурая женщина с черными глазами. Ребята как по команде поднялись от неожиданности. Незнакомка приветливо улыбнулась и еле-еле проговорила:

– Дети, здравствуйте, я…

Костя чуть оттеснил Дину и объявил:

– Ребята! Это Тамара Алексеевна Антрова! Жена Станислава Федоровича Петрова.

– Дети! – тихо продолжала Антрова. – Дорогие мои! Давайте познакомимся…

Следопыты окружили ее. Тамара Алексеевна всех по очереди обняла, крепко поцеловала как-то очень по-простому, от всей души.

Глеб пододвинул ей мягкое кресло. Тамара Алексеевна села и долго-долго задумчиво смотрела на следопытов.

– Какие вы хорошие! – наконец, произнесла она.

Костя вскочил, как на пружине, умоляюще глянул на Антрову: «Тамара Алексеевна, простите», – а затем быстро-быстро заговорил:

– В прошлый понедельник я пошел в филармонию…

Костя от волнения глотал целые фразы и отчаянно жестикулировал. Как-то его дядя собрался на концерт, но почувствовал недомогание и отдал билет племяннику. Костя переоделся и помчался в филармонию: билет в третий ряд партера ему доставался не часто.

Билетерша пропустила Костю. Когда ему обрывали контроль, раздался третий звонок. Следовало поторопиться. У самого входа в зрительный зал Костю остановил пожилой мужчина с синей нарукавной повязкой и строго спросил:. – Вы куда? Разве вам неизвестно это? – Он указал на объявление: «На вечерние спектакли дети до 16 лет не допускаются».

Напрасно Костя клялся честным комсомольским словом, доказывал, что ему шестнадцать лет и четыре месяца, и у него есть паспорт. Неумолимый блюститель порядка отвел Костю к администратору.

Здесь Костя со слезами на глазах доказывал свои годы, а в конце концов попросил по телефону связаться с дядей. Только тогда администратор махнул рукой: «Ладно уж, идите».

На этом месте рассказа Костя чуть передохнул и еще быстрее продолжал:

– Я – в зал, а там аплодисменты-крики «бис!». Сел на свое место и глазам не верю: на сцену вышла артистка и… у нее знакомое лицо. Я спрашиваю соседа: «Простите, как фамилия певицы?», а он цыкнул на меня, молча протянул программу и пальцем показал: «Заслуженная артистка республики Т. А. Антрова». Я как вскочу, я как вскрикну! В общем, ребята, меня провели к Тамаре Алексеевне. Короче – устроил всем вам сюрприз…

Пока Костя бестолково рассказывал историю встречи с Тамарой Алексеевной, она с любопытством рассматривала следопытов. А потом по их просьбе негромким голосом рассказала о погибшем муже, лейтенанте Петрове.

Закончив свои грустные воспоминания, Тамара Алексеевна достала из сумочки большую фотографию.

– Это все, что я могу дать на память следопытам, вам…

Ребята обступили ее. С фотографии им улыбался жизнерадостный молодой командир – на петлицах два квадратика, на груди значки: «Ворошиловский стрелок» и ГТО второй ступени…

24. Рождение традиции

Костин дядя, полковник в отставке, шутя отрапортовал Глебу:

– Товарищ начальник штаба, к торжественному открытию памятника все готово!

Выл вечер. Следопыты полукругом стояли перед памятником, покрытым белым полотнищем. Они знали его до мельчайшей детали, но каждый еле удерживался, чтоб не подойти поближе, не приподнять легкую ткань и хотя бы одним глазом взглянуть на край гранитного пьедестала, на бронзовую фигуру, на белую мраморную доску.

Ребята привезли с собой ящики с цветочной рассадой, молодые саженцы кипарисов. Площадка вокруг памятника превратилась в цветник. Несколько рабочих заканчивали сооружать трибуну – визжали пилы, стучали молотки. А у костра потом всю ночь не прекращались разговоры.

Дима Карпин, лежа на животе, не мигая, смотрел на пламя и грустил:

– Еще только один день – и следопытский штаб и комиссия прекратят свое существование…

Дина палкой поворошила в костре. Сноп искр-звездочек взметнулся ввысь. Дина покачивала головой:

– С чего ты взял, что прекратит? Мы решили разыскать всех до единого героев и погибших за родину – бывших учеников нашей школы. Увековечить их имена…

– Так мы в будущем году уже окончим школу, – возразил Дима.

– Ты все воспринимаешь примитивно. Это работа не на один месяц… А девятые и восьмые классы? А пионеры из семилетки? Ты просто хочешь спатц потому ты такой скептик…

– Правильно, – подтвердила Светлана. – Кончаем разговор! Отбой. С утра нам предстоит встречать гостей.

С рассветом в горы к развилке дорог – пешком, на бричках и на машинах – начали прибывать гости: колхозники ближайших сел, делегации предприятий из районных городков. Приехали шефы школы, педагоги и ученики-старшеклассники в полном составе, а из семилетки – по десять от класса. Зятем из-за поворота дороги показались ГАЗ-69 и трехосные зеленые ЗИСы. Из головной машины вышел коренастый майор в парадной форме. Он подал команду. Поблескивая оружием, вдоль шоссе выстроилась рота солдат со знаменем и оркестром на правом фланге. Мягко шурша шинами, к трибуне плавно подкатывали «Москвичи», «Победы», ЗИМы.

В десять ноль-ноль ученики поклассно в две шеренги выстроились у подножия памятника. Прозвучали слова воинской команды, рота солдат перестроилась. От гранитного пьедестала к трибуне образовался широкий коридор. Застыли бойцы, и напротив них замерли школьники, а вокруг собралась огромная толпа. Ветер поигрывал в складках знамен и флагов.

Начался митинг.

– Товарищи рабочие и колхозники! Товарищи солдаты! Юные друзья, пионеры и комсомольцы! Отважные следопыты! Наша славная смена!… – неслось среди гор.

И вечно величавые горы словно слушали, что говорят люди.

Они слушали о делах следопытов, о их находке, о том, как теперь сотни и тысячи юношеских коллективов Советской страны будут выяснять имена неизвестных героев, отдавших жизнь за честь, свободу и независимость Родины, и будут делать все, чтобы эти имена, как и имена известных, жили вечно в памяти народа.

– Друзья1 Мы присутствуем не только на открытии памятника человеку, отдавшему за нас самое дорогое – жизнь. Сегодня стало известно, что лейтенант Петров посмертно награжден орденом

Боевого Красного Знамени. А Приреченская школа имени Крупской отныне устанавливает традицию шефства над могилами бойцов, и по желанию Тамары Алексеевны Антровой и Владимира Станиславовича Петрова орден Боевого Красного Знамени передается по особому разрешению Министерства Обороны на хранение школе.

Остается только сказать, что орден был передан в руки Светлане, а честь открытия памятника предоставлена Дине и Глебу.

…Майор повернулся лицом к строю бойцов.

– Смирр-но! – раздалось среди гор. Все замерли.

– На кар-раул!

Солдаты, как один, вскинули карабины… Р-раз!… И тут же крепкий девичий голос подал команду:

– Салют!

Взметнулись сотни ребячьих рук. Грянул оркестр, и под торжественные звуки гимна белое покрывало медленно опустилось с памятника.

Казалось, бронзовая фигура советского бойца хочет сойти с пьедестала. Тысячи глаз смотрели на него. Это оыл он – простой рядовой солдат в каске, в плащ-палатке, развевающейся на встречном ветру, с автоматом в руках.

Склонились знамена.

А потом перед бронзовым памятником бойцу, вскинув на руку карабины и чеканя шаг, прошли солдаты. Прошли школьники, подняв руки в пионерском приветствии. Сурово, молча, вспоминая былые бои, прошли рабочие, колхозники.

У подножия памятника росла и росла гора живых цветов. Казалось, она вот-вот станет выше голов ребят-следопытов, стоящих рядом в почетном карауле.

Владимир ВЕЙХМАН