Уральский следопыт, 1982-02

ГОВОРЯЩИЙ ХОЛСТ

Рассказ

Александр КАЗАНЦЕВ

Рисунки Е. Стерлиговой

Александр Петрович Казанцев родился в 1906 году в Акмолинске (ныне Целиноград). Окончил Томский технологический институт, работал инженером-механиком, в годы войны возглавлял научно-исследовательский институт.

Старейшина советской фантастики, лауреат премии «Аэлита».

Рассказ «Говорящий холст» написан специально для нашего журнала.

Солнце нещадно палило.

Я шел к лесу, Густая зеленая стена манила прохладой.

Голова кружилась от медвяных запахов» В хлебах, колыхавшихся по обе стороны, маячили васильки.

Лес был смешанный. Ели тянули вниз мохнатые лапы, заботливо прикрывая себя до самой земли. Рядом, будто в неуемном хохоте, беззвучно тряслись -легкомысленные осины, А поодаль,.казалось, хмуро и осуждающе мыслили дубы.

При ходьбе в.чаще появлялись и пропадали березки. Словно девушки в белых платьях, играли там в прятки. Синеокие, светлокосые, смешливые. Возьмут за руку и утащат в свой хоровод, чтобы снова стал молодым,,

Великий Гете семидесяти четырех лет создал знаменитую Мариенбадскую элегию – песню о любви к девятнадцатилетней Урсуле, легкой, восторженной, белокурой…

И тут я увидал свою девятнадцатилетнюю!

Профиль – как с камеи! Тяжелый узел волос вороненой сталью блестит на солнце. Стрельчатые ресницы устремлены вперед вместе с нацеленным взглядом…

Я опешил. Остановился.

Можно понять Фауста, продавшего за молодость душу дьяволу! Не себя ли вспомнил Гете, создавая своего бессмертного доктора? Спустя семь лег после нежной и горькой, как запах черемухи, вспышки чувств к кроткой Урсуле…

Девушка сидела перед мольбертом.

Оглянулась и отнюдь не кротко, а насмешливо взглянула на меня.

Должно быть, лицо мое было уморительным, когда я рассматривал изображение на холсте. Прохладный лес только что манил к себе густой -зеленой тенью, а здесь… он пылал!

Огненный смерч перелетал с дерева на дерево, Высокие стволы взвивались факелами. Дым стелился по земле, и сквозь него, подкрадываясь по иссохшей траве к очередной зеленой жертве, просвечивали злые языки пламени.

– Что это? – изумленно спросил я, забыв все слова приветствия.

– Стихия! – ответила художница, пожав обнаженными покатыми плечами. И вытерла кисточку тряпкой.

– Простите, – начал я. – Понимаю, непосвященным полработы не показывают. Но, может быть, вы сделаете исключение? – И я назвал себя.

Она улыбнулась:

– Фантаст должен понять меня в желании увидеть то, чего нет. Кстати, это не половина работы. Это – законченный этюд.

– Законченный? Он никогда не закончится! – запротестовал я. – Деревья в нем сгорают! Я слышу их треск. Ваш холст говорит! Кричит!

– В самом деле?

– Клянусь самой фантазией! – В таком случае он ваш. У меня на родине принято дарить то, что понравилось гостю.

– Я ваш гость?

– Конечно. Это мой, дом! Здесь все мое: лес,поле, воздух! И вы пришли ко мне. Я Тамара Неидзе, студентка из Тбилиси. И я приду к вам, чтобы узнать, что расскажет вам мой этюд. Приду, если позволите, с ребятами, которым обязана тем, что написала на холсте. Идет?

Она говорила с очаровательным кавказским акцентом, выделяя слова и тем придавая им особую весомость. Мне ничего не оставалось делать, как принять княжеский дар.

– Беру, княжна! Да пылает ваш талант, как этот изображенный вами пожар!

И я шел из лесу с колдовским подарком под мышкой.

Медвяные запахи, или что-то еще, окончательно вскружили мне голову. Ай да Гете!

Правда, придется платить. К счастью, не дьяволу, а моей будущей гостье, платить рассказом ее говорящего холста!

И вот я сижу перед натянутым на раму полотном. Мне кажется, что от него пышет жаром. До боли жаль горящее дерево. Глупо, но я поставил рядом с собой ведро воды.

Кто не смотрел как зачарованный на живое пламя костра? Для меня на картине огонь, перелетавший с дерева на дерево, был таким же живым, жадным, жгучим. И попадавшие в его раскаленные лапы стволы извивались от боли, корчились, загорались с треском, с пальбой, рассыпая снопы искр, от каждой из которых где-то вспыхивал новый язычок пламени, разбухал, наливался алой краской, превращаясь в ревущий факел с черной дымящейся шапкой.

И все это смешивалось, сливалось, шипело, стонало, грохотало.

А перед тем…

Хромой начал свой путь в десяти километрах от хабаровского моста через Амур, близ устья полугорной речки Тунгуски.

Он начал свой путь там, где у села Ново-Каменка высится базальтовый холм – Пагода Дьявола. Черная борода «Каменного Пришельца из дальних мест» свисала, извиваясь твердыми струями.

Перед засухой последний дождь тайги застал Хромого именно здесь, у камнепада, ниспадающего с крыши Пагоды, превратившегося на час в черный кипящий «смолопад».

Неспешной походкой опытного искателя женьшеня отправился Хромой на север, уклоняясь к востоку.

Если бы кто-нибудь заглянул в его котомку, то удивился бы при виде затрепанного томика Игоря Северянина и человекоподобных корней целебного растения, от изумрудных зарослей которого путник был еще так далек.

Странному искателю женьшеня встречались дикие, долгоцветущие золотые пуговки пижмы, похожие на маленькие солнцелюбивые подсолнухи. Попадались и прямые высокие деревья с бархатной корой, с ажурной кроной на высоте семиэтажного дома.

Хромой все знал об этом дереве, даже сказку о том, что оно приносит черный жемчуг и расцвело когда-то в саду рыбака, тщетно искавшего на дне моря такой жемчуг, чтобы его отваром спасти дочь. Черный жемчуг с дерева в его саду спас больную.

Но черный жемчуг мог принести владельцу несметное богатство. Больных, готовых все отдать за целительное средство, много, ой как много! Если умело разводить этот «жемчуг» и ловко торговать, то будешь с большой прибылью! Можно бы заниматься и женьшенем, и пробкой, и другими целебными травами… Эх! Не раскинулись в тайге плантации растущего золота с именем (а не с прозвищем) Хромого на вывеске о трех кедровых столбах!…

Встречались Хромому на пути и сосны-книги, на коре которых неведомыми письменами начертаны якобы судьбы людей. Но едва пи смог бы прочесть свою судьбу Хромой по изогнутым линиям на тонком, как бумага, слое коры. Никак не разобраться ему в таинственных знаках, полукружьях, точках, овалах и прямых углах.

Неукротимая сила влекла Хромого вперед. Некогда ему было размышлять о своей судьбе, пусть даже записанной здесь злыми духами! О прошлом же своем он и читать бы не стал!

Отец, властный бородач с ниспадающим на глаза чубом, был из уссурийских казаков. Набожный, сулил он сыну миллионы с таежных плантаций, посылая учиться в Харбин. Помощник грамотный нужен был ему! А сам он, подавшись сначала к атаману Семенову, потом к барону Унгерну, принял «желтую веру» и сложил где-то свою чубатую голову.

На плантациях отца с сыном, как они замышляли, должны были гнуть спину пришлые «ходи» с раскосыми глазами. Теперь таких в тайге не осталось… Несостоявшийся владелец, Хромой шел и шел, бездумно, безучастно ко всему окружающему, двигался, как запрограммированный автомат.

И лишь спустя многие недели ходьбы, изнемогая вместе с окружающей тайгой от жары, миновав несчетные распадки, обойдя лесистые сопки, стал он вынимать из котомки и бросать в высохшую траву металлические пластинки. Воровски оглядывался и, по-тигриному мягко ступая, шел дальше и дальше в таежную глухомань.

Впереди должна была встретиться Великая

Просека, пробитая в вековом лесу энтузиастами, обживающими таежную глушь, прокладывающими через нее стальные пути.

Казалось поначалу, что Хромой шел к этим людям, но, что-то почуяв, круто свернул он на восток и зашагал к океану, хоть и было до него еще море лесов.

Стояла редкая для этих мест жара. Иссохшая трава шуршала. Пот застилал прищуренные глаза Хромого. Но он, припадая на левую ногу, все шел и шел, оставляя за собой след из разбросанных пластин. Силы уже оставляли Хромого, но его гнал теперь, помимо чужой злой воли, еще и собственный Страх.

В давно пройденном им распадке лежала в траве пластинка, одна из многих. Олень, чутко поводя великолепной рогатой головой, нечаянно наступил на нее и сразу же отскочил, заподозрив недоброе. Задымилась под его копытом сухая трава, а пластинка ожила под жгучими лучами солнца, свернулась и воспламенилась.

Загорелась трава. Легкий ветерок раздул огонь и погнал по распадку к ближнему дереву. Дым окутал листву, а потом дерево загорелось, сначала у корня, затем жадные языки взвились к ветвям. Еще миг – и в смолистый факел превратилась нарядная черная береза, какой не встретишь ни в одном другом уголке земного шара.

Крепчал ветер, раздувая пожар. Скоро огненная стена двинулась, гоня перед собой перепуганного оленя.

Бушующее пламя губило вековые сосны, пахучий кедрач. Огонь приближался к заветной Просеке Молодых, грозя баракам, первым строениям и деревянным мостам новой дороги.

Казалось, ничто не остановит жаркого вала, и огненная стихия сметет все.

Дивизия поднялась по тревоге. Поднялась в прямом смысле – в воздух! И не тихоходные вертолеты, а быстрые самолеты в хвост друг другу вереницей полетели над тайгой, сберегая минуты, секунды…

В одном из самолетов как на подбор сидели тридцать три богатыря и с ними дядька Черномор, которого звали сержантом Спартаком. Носил он, как и все, тельняшку, форму поверх нее и берет десантника. Азиатский разрез глаз как-то не вязался у него с выпуклыми, четкими чертами лица, доставшимися от отца.

Рядом со Спартаком сидел его друг Остап, маленький, верткий. Он не дослужился до сержантского звания из-за озорной своей сущности и несметного числа нарядов вне очереди.

– Эх, траншеекопатель зря не взяли! – вертелся на идущей вдоль фюзеляжа скамье Остап. – Я бы подсуетился и на парашюте его спустил прямо хоть в очко нужника!

– Твой копатель от слова «копаться» происходит. А нам время дорого, – степенно возразил Спартак.

– Так и я о том же! Канаву бы пропахать! Или на худой конец полосу. Испокон веков так делали. А тут без всякой техники летим. Вроде нагишом.

– Хватит тебе в зебры играть.

– А что? Они вроде нас – полосатые! Правда, полосы у них под прутики растущие, а у нас – под морские волны.

– Так то у моряков!

– А у нас – от тайги! – и Остап кивнул на иллюминатор. – Мо-оре! Как в песне!

В переднем салоне самолета спор шел на более высоком уровне.

Знаменитый лесовед профессор Знатьев, огромный, заросший полуседой бородой, с буйными глазами навыкате, стучал по столику тяжеленным кулачищем:

– Продолжаю утверждать, генерал Хренов, что задуманный› вами эксперимент – авантюра! Вы легкомысленно пренебрегаете Великим Опытом! Вот так!

Молодой генерал-майор инженерных войск, невысокий, голубоглазый, рядом со своим свирепым собеседником казался сжавшимся в комочек.

– Позвольте уточнить, – спокойно возразил он. – Под Великим Опытом вы понимаете традиционные методы тушения лесных пожаров?

– Да, да, да! Традиционные, то есть многократно проверенные удачным применением. Оправдавшие себя! Таковы противопожарные просеки, канавы, схожие с вашими противотанковыми рвами, наконец встречные пожары, не оставляющие огненному валу древесины для возгорания. Бесспорно, для этого требуется труд тысяч и тысяч людей. Но потому мы и обратились к вам, военным, располагающим людскими резервами. А совсем не ради проведения вами в горящей тайге сомнительных фокусов. Руководя таким обреченным делом, вы, дорогой мой генерал, лишь скомпрометируете славное имя Героя Великой Отечественной войны генерал-полковника Хренова, взломавшего со своими инженерными войсками линию Маннергейма. Мы в Ленинграде, в блокаду, вашего деда, ой как вспоминали!

– Аркадий Федорович мне дед лишь по военной специальности, к сожалению. Кстати, всегда славился новаторством.

– И Великим Опытом.

– Позвольте тогда уточнить это понятие с помощью одного сонета.

– Сонета? Так их о любви пишут!

– Не только. Эта форма вмещает любую мысль.

– Читайте, Генерал и стихи! В первый раз слышу!

Молодой генерал чуть заметно улыбнулся и прочел:

Сверкнет порой находка века,

Как в черном небе метеор.

Но редко славят человека.

Слышней – увы! – сомнений хор.

«Жрецы науки» осторожны,

«Великий Опыт» – их глаза:

«Открыть такое невозможно!

Немыслима зимой гроза!»

Запретов сети, что сплетает

Преградою «науки знать»,

Тому, кто сам изобретает,

Эйнштейн советовал не знать.

Наука к Истине ведет,

Но движется «спиной вперед»!

– Ну, знаете ли! Я усматриваю в этом переход на личности! Извольте иметь в виду, что моя фамилия происходит не от чьей-то «знатности», а от древнего русского слова «знатьё»! Я из лесников вышел. По-настоящему меня и звать-то Знатьёв!

– Что вы, профессор! Я имел в виду науку! И вполне уважительно! Разве прогресс возможен без взгляда назад?

– Так отчего вы бросаетесь в атаку без оглядки?

– Атакующему оглядываться не положено, коль скоро приказ об атаке отдан. Но вам, Иван Степанович, оглянуться будет естественно, когда вернетесь с самолетами на базу.

– Да вы что, генерал! Думаете, я полетел с вами слушать генеральские сонеты над тайгой? Дудки! Я спрыгну вместе с вами, чтобы посмотреть провал вашей затеи. И успеть принять действенные меры через филиал Академии наук. Рация у вас будет?

– Обязательно спустим на парашюте. А вы, профессор, позвольте уточнить, с парашютом прыгали?

– Не приходилось,

– Так ведь нужны тренировки.

– А зачем? Во время тренировки мне бы все равно пришлось прыгать в первый раз? Так я лучше и в первый раз спрыгну по делу, чем без дела, а лишь в предвидении его.

– Та-ак… Парашюты у нас с автоматикой… Падать будете, как и все десантники, в затяжном прыжке. Эхолот даст команду на заданной высоте, парашют раскроется сам. Вот только, может быть, с дерева придется слезать. Сумеете?

– Я, молодой человек, уже сказал вам, что из лесников вышел. Лес люблю и знаю не только снизу. Мальчишкой гнезда разорял. Позже – изучал. Ученые до преклонных лет сохраняют такие навыки, как, скажем, скалолазание. Деревья – полегче альпинизма.

– Восхищен вами, профессор!

– Вы хороший парень, генерал. Мне жаль быть свидетелем вашего провала.

– Почему же непременно провала?

– У вас ничего не выйдет, потому что выйти не может никогда!

Из кабины пилотов вышел штурман и что-то доложил генералу. Тот встал:

– Сигнал, как условлено! – и начал надевать нечто похожее на рюкзак. Потом помог облачиться и профессору,

Он смотрел на усмехающегося ученого и думал, что поставил сейчас на карту всю свою будущую жизнь.

– Разжалуют вас, батенька, непременно разжалуют. В подполковники, – словно отвечая на его мысли, ворчал Знатьев.

– Позвольте уточнить, профессор. Генерал-полковник Хренов в конце войны появился здесь в погонах подполковника.

– Разжаловали? Не может быть!

– Нет, не разжаловали. Прибыл, так сказать, «инкогнито». Чтобы высший командный состав не примелькался на Дальнем Востоке раньше времени. И надел он генеральскую форму снова только тогда, когда стали громить Кван-тунскую армию.

– Не знал, не знал, – бормотал профессор, расправляя богатырские плечи. – Умно сделано. Ну? Когда прыгать?

Десантники оказались на земле цепочкой, как и в очереди на самолете, только расстояние между бойцами было больше. Но они не бежали строиться, а сразу приступили к делу.

Профессор придирчиво наблюдал за людьми, Они подбегали к деревьям и надевали на них заранее приготовленные пояса со взрывчаткой, притом с расчетливым наклоном, чтобы при взрыве дерево валилось не куда придется, а строго по направлению намеченной просеки.

Знатьев шел хозяйским шагом лесника и зорко поглядывал, чтобы не пропустили какое дерево, словно это не он убеждал генерала в неизбежности провала. Он действительно был в этом уверен. Не бывало еще такого! Как это сказано в сонете? «Немыслима зимой гроза»? То есть «небывалое явление»? Впрочем науке известны зимние грозы, известны! Так что… Только непохоже, чтобы удалось здесь устроить такое небывалое явление, вроде «зимней грозы»! Непохоже!… Не может этого получиться. С первого раза, по крайней мере!

Знатьев поймал себя на том, что допускает возможность удачи, но не с первого раза. И сам сразу утешил себя, что при таежном пожаре времени для повторных попыток не будет! Так что в конечном счете он прав!

Десантники в беретах, в одних тельняшках мелькали между деревьями, соединяя сапер» ным проводом опоясанные стволы. Таких отрядов, как у Спартака, высадилось с парашютами великое множество, растянулись они на многие километры и опоясали взрывчаткой, наверное, немало десятков тысяч деревьев.

Потом разом, по радиокоманде, отошли в глубь леса к своим аккуратно сложенным курткам, оделись, одернулись, построились.

Старый лесник давно уже приметил здоровенный, в три обхвата, ствол, за которым можно надежно спрятаться. Именно к этому кедру и потянул профессора генерал Хренов.

Там, оказывается, уже наладили КП, вырыли углубление, где сидел связист с рацией. Генерал пригласил Знатьева спуститься туда. Но профессор не хотел прятаться, он желал видеть все своими глазами.

И он увидел. Увидел, как беззвучно дрогнули шеренги опоясанных деревьев. Потом прокатился гром «зимней грозы» летом, как подумал профессор. Зеленые шеренги повалились все вместе, как картонные солдатики, когда на них сильно дунешь. Падали, смешиваясь кронами, сцепляясь ветвями. И когда вершины их коснулись земли, то разом вверх, как поднятые ноги танцовщиц, подскочили стволы, отрезанные от пней взрывчатыми поясами.

И сразу все смолкло.

Лес широкой полосой, словно скошенный единым взмахом исполинской косы, лежал поверженный, устлав собой широкую просеку.

Просека была, Профессор должен был это признать. Но дпя преграды огненному валу этого было мало! Уж это-то старый специалист по лесным пожарам отлично знал. Лежащие на земле деревья так же горят, как и стоящие на корню. По-настоящему, все их нужно бы теперь оттащить, а посередине просеки вырыть ров. Тогда это походило бы на дело. Но тракторов и землеройных машин нет!

Над вновь возникшей просекой на бреющем полете пошли самолеты. Знатьев, ожидая бомбежки, по старой ленинградской привычке времен блокады упал на землю. Потом встал, отряхиваясь и виновато оглядываясь.

С самолетов сыпались бомбы или мины, но не взрывались.

Никто не бежал в укрытие. Десантники подхватывали сброшенные снаряды и закапывали их под стволы поваленных деревьев.

– Иван Степанович! – обратился к ученому Хренов. – Теперь будет самое опасное – направленные взрывы. Прошу в укрытие. На строительствах они, как вы знаете, творят чудеса. В мгновение ока насыпают плотины, поворачивают русла рек. А у нас перебросят поваленные стволы к краям просеки и заодно проложат противопожарные траншеи.

Про направленные взрывы профессор слышал немало, но, запустив руки в бороду, проворчал:

– Все равно тебя разжалуют, генерал, в майоры… или в лейтенанты…

– Может быть, в рядовые?

– Или разжалуют, или пожалуют, – продолжал профессор. – А деревья ты ловко уложил, как ветровалом. Только в районе знаменитого тунгусского взрыва видел такое в тридцатых годах, в экспедиции Кулика. Но там они все лежали веером.

– Взрыв там был ненаправленный, в воздухе, на высоте до десяти километров, – уточнил генерал.

– До сих пор докопаться не могут, что там взорвалось, – ворчал Знатьев.

Снова спрятались в неприглядном убежище под могучим кедром. Десантники отошли подальше в лес.

И грянул гром. Мины взрывались под лежащими стволами линиями, попарно: сначала с краев, потом ближе к середине и наконец зарытые по оси просеки,

Удары грома следовали один за другим, словно запоздавшие за все летние месяцы грозы разом в неимоверной спешке обрушились на тайгу.

– Зимой надо было, зимой! – крикнул в ухо генералу Знатьев.

– Почему зимой? – удивился генерал. – Пожар-то летний.

– Эх ты! А еще сонеты сочиняешь. А кто про «немыслимые зимние грозы» писал?

– Ах так! – облегченно вздохнул генерал и стал выбираться из-под кедра, помогая профессору.

– Я сам, сам, – ворчал тот в бороду. – Посмотреть надобно!

Посмотреть было на что!

После того как рванули цепи направленных взрывов, сваленные деревья взлетели в воздух и вместе с тучами вырванной земли рухнули на тайгу. Земля стала дыбом. Воздух был черным, непрозрачным. Сама же просека, усыпанная черными комьями земли, походила на вспаханное узкое поле с змеистыми траншеями. Не осталось на черной полосе и жухлой от жары травы. Стены же стоящих на корню деревьев по обе стороны просеки были как бы подперты завалами из штабелей свежесрубленных стволов, не очищенных от ветвей.

– Ну, брат, – разглаживая усы, сказал Знатьев, обращаясь к Хреновую – Верно я сказал. Разжалуют тебя в лейтенанты.

– Как так? – удивился Хренов.

– Вот чудак! Все ему разжевать надобно. В генерал-лейтенанты разжалуют. Понял?

Десантники тем временем собрались вокруг Спартака и Остапа.

– В любом деле изюминка – перекур. Может, изменишь себе, закуришь?

– В лесу? Ты что? – с деланным ужасом, смеясь глазами, воскликнул Спартак. – Еще пожару наделаешь. Да и спичек нету.

– Ладно. Я подожду, – покорно согласился Остап. – Вот подойдет пожар к просеке, я у него огонька займу.

И вот… началось.

Десантники, генерал с профессором – все как завороженные смотрели на появившихся у кромки леса оленей. Пятнистые, они сливались с таежной зеленью, не решаясь перебраться через древесные завалы. Чуяли близость людей. А огонь сзади подпирал,

Разом, как по чьей-то команде, на просеку высыпало множество рыжих белок. Быстрыми огоньками переметнулись они через траншеи, взлетели на завал, где сидели десантники, и исчезли в плотной зелени.

Одна из белок отстала, ковыляя и таща обессиленный хвост, оставляя за собой на черной земле длинную бороздку.

– Подраненная, – заметил Спартак.

– Так я сейчас! Помогу ей, мигом! – крикнул Остап и кинулся на просеку.

Рыжий комочек метнулся от него. Но Остап ловко упал, вытянул руку и умудрился схватить белку, И тотчас вскочил, истошно крича:

– Укусила, безмозглая! Надо же так!

На просеку выскочили зайцы. Раздалось улюлюканье и крики:

– А ну, заяц, погоди!

– Остап! Лови!

Зайцы опешили от криков, заметались, словно путали следы на черной вспаханной земле, потом помчались все разом, как спущенная со свор стая собак, и исчезли в завалах.

И только после этого на просеку выскочили олени. Рогатые самцы, а за ними ланки с оленятами. Они бесстрашно, казалось, бежали на десантников. На самом же деле – обезумели от страха и удушливой гари, наполняющей воздух.

Немного в стороне через просеку ковылял Миша в опаленной местами шубе.

– Михайло Потапыч! Милости просим! – кричал Остап.

– Уймись ты, подранок! – цыкнул на него Спартак.

Но Остап заорал еще громче:

– Хлопцы, зырьте! Наш, в тельняшке!

– Иди, бери голыми руками, как бельчонка, – послышалось со стороны.

– Его нельзя. Он в Красную книгу записан. Никак уссурийский тигр? – отозвался за Остапа Спартак,

Никто не испугался могучего зверя. Легко перескочил он через завал, вильнув полосатым хвостом.

– Сдается мне, что есть еще один зверь, записанный в книгу, – заметил Спартак.

– В Красную?

– Нет, скорее, в Черную. Потому как о двух ногах. Только не знаю, где его найти, как следствию помочь.

– Сам найдется, – заверил Остап. – Подсуетится, подсуетится, да к нам и выйдет как миленький.

Но никто «о двух ногах» не вышел на Новую Просеку, не оставил следов на черной полосе. Хромой был где-то далеко.

Едва Хренов обошел отряды десантников, как подоспел огонь.

С шипением, с дымовой завесой, как бы посланной с ветром вперед, шел огонь в атаку на дерзких людишек, стремясь издали задушить их гарью.

И затрещали в тайге залпы невидимых ружей, заухали взрывы лопающихся стволов, взвивались огненные фонтаны как от разорвавшихся снарядов. Стихия огня рванулась вперед и налетела… на пустоту. И замерла, кружась в ярости на месте. Хотела захватить завалы поверженных деревьев, но, присыпанные землей, они не желали загораться. Побежали было, как по бикфордовым шнурам, струйки дыма по оставшимся кое-где полоскам жухлой травы, но скоро сникли, зачадили. Не смогла пройти огненная злость через преграду Заботы.

В полном бешенстве бессилия ринулся пожар вместе с переменившимся ветром на восток, словно хотел отомстить обманувшему его Хромому, Но догнал ли?…

Тамара пришла ко мне на дачу, как обещала, со Спартаком и Остапом, получившими внеочередные отпуска.

Остап, знакомясь, уверял меня, что он специалист по всему внеочередному (может быть, он имел в виду наряды?) и необыкновенному.

– Вот Тамара-то у нас! Она необыкновенная! Вы зажмурьтесь и подумайте. «Идзе»! Так обыкновенная грузинская фамилия кончается. Но Тамара-то ведь Не-идзе! Клёво? Потому и пожар у нее на холсте как заправский. Обжечься можно.

– Мы сравним, – сказал я. – Этот камин у себя в комнате я сложил сам. Мы разожжем дрова. Сейчас поищу спички.

– Не надо, – остановил меня Спартак. – Там, на таежном пожарище, мь? нашли обугленные человеческие кости и котомку с несгораемым контейнером.

– В нем что-нибудь было?

– Да. Томик Игоря Северянина. «Королева играла в башне замка Шопена…» Еще корни женьшеня. И вот это, – он протянул мне пластинку. – Кладите под дрова и ударьте ее поленом.

Я так и сделал. Пластинка съежилась, как живая, и воспламенилась. Дрова разгорелись.

– Теперь рассказывайте,™ приказала мне «княжна».

И я рассказал им все, что услышал от «говорящего холста».

– Услышали от холста? – спросила Тамара, когда я кончил. – Значит, и про Спартака с Остапом это он вам наговорил? Нет, я ведь сама что-то там вспоминала о них. Но вот про Хромого!…

– Откуда вы узнали, что он хромой? – спросил Спартак.

– А это не так? – осведомился я.

– Дело в том, что среди обугленных костей сохранился великолепный заграничный протез. Так что лады тут у вас. И про генерала нашего, и про профессора тоже похоже, – как бы вслух думал Спартак, – Ну, тридцать три богатыря – это для краски…

– А сам, то есть генерал Хренов, он не придет сюда? – забеспокоился Остап.

– Да ты что? Он же с дивизией остался. Ему внеочередной не положен!

– Нет, почему же, – возразил я. – Генерал-полковник Хренов вполне может прийти. Он ко мне заходит. Соседи. Рассказывал и о своем однофамильце молодом.

– Вот потому все как по правде, – заключил Спартак.

– А вот и неправда! Поймал я его, поймал фантаста! – закричал Остап, – Как там у вас сказано? Припадал на левую ногу?

– Да, кажется, я сказал – на левую.

– А вот и неверно! Протез-то нашли с правой ноги! Эге! Не клёво это у вас! – и Остап поднял палец.

– Я не виноват, – усмехнулся я. – Это же холст! Когда речь шла о припадавшем на ногу Хромом, я мог находиться с противоположной стороны полотна. И все становилось зеркальным.

– А вы мне нравитесь, – сказала художница. – Я нарисую вам еще что-нибудь. И вы будете рассказывать. Мне.

Я был счастлив.

Остап улыбался. Спартак нахмурился.

Евгений БРАНДИС