Уральский следопыт, 1982-02

Воспоминания детства и юности

Жюль ВЕРН

Рисунки Л. Банных

Воспоминания детства и юности?… Конечно, за ними уместно обращаться именно к людям моего возраста. Эти воспоминания куда живее, нежели события, свидетелями или участниками которых мы были уже в зрелые годы. И вот, когда мы достигаем середины жизни, мысль охотно переносит нас к ранним годам. Воскрешаемые ею образы нисколько не тускнеют и не теряют первозданной свежести; скорее наоборот, они становятся со временем еще ярче, Действительно, как тонко заметил один французский писатель: «Памяти свойственна дальнозоркость». С годами ее выдвигают, как складную подзорную трубу, чтобы разглядеть самые далекие очертания прошлого.

А интересны ли другим такого рода воспоминания?… Не знаю. Но возможно, юным читателям бостонского журнала «Goalh's Companion» будет любопытно узнать, как я вступил на писательское поприще и почему не покидаю его, хотя мне перевалило за шестьдесят. И вот, по просьбе редактора этого журнала, я выдвигаю подзорную трубу своей памяти и смотрю в прошлое…

Ну, прежде всего, всегда ли я питал пристрастие к историям, где можно дать волю воображению? Пожалуй, да. В нашей семье литература и искусство были в чести. Отсюда я заключаю, что это.пристрастие мне передалось по наследству. Кроме того, немаловажно, что я родился и вырос в Нанте. Сын полупарижанина и коренной брегонки [1], я жил среди портовой суеты большого торгового города, откуда начинались и где завершались дальние морские плавания. Я вновь вижу Луару и множество ее рукавов, соединенных мо-стами, которые протянулись на целое лье (около четыре километров. – Ред.); ее набережные, где в гели раскидистых вязов свалены различные грузы. Но здесь еще нет ни железнодорожных пу-тей, ни трамвайных линий. У причалов в два или три ряда выстроились корабли. Другие плывут вверх или вниз по реке. Тогда еще не существовало пароходов или их было совсем немного, но зато сколько парусников, которые так удачно переняли или усовершенствовали американцы в своих клиперах и трехмачтовых шхунах! В то время у нас были только тяжелые парусные торговые суда, Сколько воспоминаний у меня с ними связано! Мысленно я карабкался по их вантам, влезал на марсы, цеплялся за топы. Как мне хотелось взбежать по шатким сходням, перекинутым на берег, и очутиться на палубе! Но из детской робости я не решался. Да, я был довольно робок, несмотря на то, что уже видел, хотя было мне тогда два года, как свершается революция, свергается политический строй, приходит новая монархия; я до сих пор слышу ружейные залпы 1830 года на улицах города, где, как ив Париже, народ сражался с королевскими войсками 2.

[1 Отец писателя Пьер Берн родился в Провансе, получил в Париже юридическое образование и там начинал адвокатскую практику. Позднее он переехал в Нант и женился на Софи Аллот де ля Фюи из старинной бретонской семьи кораблестроителей и моряков.] [2 Революция 1830 года свергла во Франции династию Бурбонов, после чего последовал период так называемой Июльской монархии, лредоэвлившей интересы финансовой аристократии. Король Луи-Филиипп Орлеанский в свою очередь был свергнут во время революции 1848 года.]

Однажды я все же осмелился взобраться на релинги какого-то трехмачтового судна, пока матрос стоял на вахте в соседней пивной. Вот я на палубе… Я схватил канат и протаскиваю его по шкиву. Как здорово! Люк трюма открыт, и я наклоняюсь над его бездной. В нос ударяют острые запахи – едкие испарения смолы перемешиваются с ароматами колониальных товаров; я выпрямляюсь и возвращаюсь на полуют. Он весь пропитан морем – он пахнет Атлантикой. Вот кают-компания со столом, приспособленным для качки, увы, он неподвижен в спокойных водах порта. А вот каюты со скрипящими переборками, где я хотел бы жить месяцами, узкие жесткие койки, где мне хотелось бы спать ночи напролет, Дальше каюта капитана, этого «хозяина после бога», который, по-моему, главнее любого королевского министра или главнокомандующего армией. Я выхожу, поднимаюсь на полуют и там осмеливаюсь на четверть оборота повернуть штурвал. Мне кажется, что корабль сейчас отчалит, что раздастся команда «Отдать швартовы!», на мачтах развернутся паруса, и я, восьмилетний рулевой, поведу корабль в открытое море.

Море! Ни мой брат, который через несколько лет стал моряком, ни я сам, мы его еще не видели. Летом вся наша семья выезжала в деревню, расположенную среди виноградников, лугов и болот, неподалеку от берегов Луары. Мы останавливались у старого дяди, бывшего судовладельца. Он бывал в Каракасе, в Пуэрто-Кабельо. Мы называли его дядя Прюдан [3], и именно в память о нем я назвал этим именем одного из героев романа «Робур-Завоеватель». Но Каракас находится в Америке, и Америкой я уже грезил. И вот, не имея возможности бороздить моря, мы с братом «плавали» по суше – через луга и леса. За неимением мачт, на которые можно было бы карабкаться, мы проводили целые дни на верхушках деревьев. Соревновались – кто выше влезет, Болтали, читали, строили планы путешествий, а колышащиеся на ветру кроны деревьев создавали иллюзию морской качки. Какое это было замечательное время!

[3 Дядя Жюля Верна, Прюдан Аллот де ля Фюи, по семейным преданиям, был отважным моряком. Здесь игра слов: Прюдан по-французски «благоразумный».]

Тогда еще мало путешествовали. Это было время масляных ламп, панталонов со штрипками, национальной гвардии, огнива. Да, уже на моей памяти появились фосфорные спички, пристежные воротнички и манжеты, почтовая бумага и марки, брюки без штрипок, пальто, шапокляк (складной цилиндр. – Ред.), штиблеты, метрическая система [4], пароходы на Луаре (которые назывались «невзрывающимися», потому что они взлетали на воздух реже, чем другие пароходы), омнибусы, железная дорога, трамваи, газ, электричество, телеграф, телефон, фонограф. Я принадлежу к поколению, которому суждено было жить между двумя гениями – Стефенсоном и Эдисоном. А сейчас я слежу за удивительными новшествами, где первенствует Америка с ее плавучими отелями, автоматами, торгующими сэндвичами, движущимися тротуарами, газетами из «слоеного» теста, напечатанными красками из шоколада – прочитав, их съедают…

[4 Метрическая система мер официально была введена во Франции в кон кг XV1U ищя, но укоренилась значительно позже.]

Мне еще не было десяти, когда отец купил небольшой дом на окраине города в Шантене – какое красивое название! Он стоял на холме на правом берегу Луары. Из окна моей комнатушки открывалось пространство на 2 – 3 лье вдаль, где среди лугов терялась река; зимой во время паводков луга заливало водой, летом же воды в реке было маловато, и из ее русла проступали полосы золотого песка – целый архипелаг зыбких островков. Корабли с трудом проходили здесь, хотя повсюду торчали черные бакены, которые я вижу до сих пор. Да, Луару, одну из славных рек Франции, нельзя сравнить ни с Гудзоном, ни с Миссисипи, ни с рекой Святого Лаврентия, она, наверное, считалась бы в Америке жалкой речушкой. Но Америка – не просто государство, это ведь целый континент!

И все-таки, при виде всех этих кораблей, мне неудержимо хотелось стать моряком. Я уже знал морские термины, разбирался в судовождении, ведь я прочел столько романов Фенимора Купера, которые с восхищением перечитываю и сейчас. Прильнув глазом к окуляру маленького телескопа, я наблюдал, как корабли готовятся к своим маневрам, поднимают паруса на фок-мачте, вытягивают бизань-шкоты, совершают полный разворот на 180°. Но мы с братом ни разу не ходили в плаванье, даже по реке. Наконец, это произошло.

На краю порта можно было взять напрокат лодку – один франк за целый день. Для нас это было дороговато и довольно рискованно: прохудившиеся лодки пропускали воду лз всех щелей. Первая, на которой мы плавали, была одномачтовой, у второй было уже две мачты, у третьей – три, совсем как на быстроходных рыбачьих лодках и каботажных люгерах. Пользуясь отливом, мы спускались вниз по течению, лавируя против западного ветра.

Какая это была школа!

Удары невпопад веслами, неудавшиеся маневры, не вовремя подайные команды, когда зыбь волновала гладь Луары перед нашим Шантене. Обычно мы отправлялись в путь при отливе и возвращались с приливом, несколько часов спустя. И пока наша наемная лодка тяжело двигалась вдоль берега, с какой завистью смотрели мы на красивые прогулочные яхты, которые изящно скользили по реке.

Однажды я был один в плохоньком ялике без киля. В нескольких лье вниз по течению от Шантене внезапно отходит обшивка, и ялик дает течь. Я в отчаянии. Пробоину заткнуть невозможно. Ялик наполняется водой, и я успеваю лишь доплыть до островка, густо заросшего тростником, султаны которого клонятся от ветра,

Из всех детских книг больше всего я любил «Швейцарского Робинзона», даже больше, чем «Робинзона Крузо». Я понимаю, что произведение Дефо значительнее по своей философской ценности. Речь идет о человеке, оказавшемся в полном одиночестве, который в один прекрасный день обнаруживает след босой ноги ид песке, Но книга Висеа [1], богатая событиями и приключениями, более интересна для и)лы\ умов. Это семья: отец, мать, дети, с их различным отношением к происходящему, Сколько лет мысленно я провел на их острове! С каким пылом совершал я вместе с ними открытия! Как завидовал я их судьбе! Неудивительно, чго и не смог преодолеть желания вывести в «Таинственном острове» Робинзонов Науки, а в романе «Два гола каникул» – целый пансионат Робинзоноы.

[1 Иоганн Давид Висе (1743 – 1818.) – швейцарский писатель, получивший известность главным образом благодаря роману «Швейцарский Робинзон». В старости Жюль Верн написал продолжение книги Висса~яроман «Вторая родина» (1900).]

Ну, а пока что на моем острове меня ждали не герои Висса, а скорее герой Дефо, воплотившийся во мне самом. Я уже представлял себе, как построю хижину из листвы, как из тростника смастерю удочку, а из шиной – рыболовные крючки, как буду, уподобившись дикарям, добывать огонь с помощью двух сухих кусочков дерева. Сигналы? Но мне незачем н\ подавать, так как их могут сразу заметить, и меня спасут раньше, чем мне бы того захотелось… По прежде всего нужно было утолить голод. Как? Весь мой провиант пропал во время кораблекрушения. Охотиться на птиц? Но без собаки это невозможно, ружья у меня тоже не было. Может быть, ракушки? Но где их взять? Теперь-то я испытал все муки одиночества, весь ужас лишений на пустынном острове, как Селкирк [2] и герои «Знаменитых кораблекрушений», которые вовсе не были вымышленными Робинзонами. Мол желудок взывал! Это продолжалось всего несколько часов. Как только наступил отлив, воды стало по щиколотку, и я смог добраться до континента, так я называл правый берег Луары. Я спокойно вернулся домой, и мне пришлось довольствоваться банальным домашним обедом, вместо трапезы Крузо, о которой я мечтал – сырые ракушки, кусок пекари и лепешка из муки маниока.

[2 Александр Селкирк (1676 – 1721) – шотландский матрос, высаженный за неповиновение капитану по личному желанию на необитаемый остров Хуан Фернандес, где провел несколько лет. В отличие от героя романа Дефо, для которого он якобы послужил прототипом. Селкирк в одиночестве одичал и даже разучился говорить.]

Таким было это столь захватывающее плаванье против ветра, по реке, на терпящем бедствие корабле – все, о чем может мечтать мореплаватель моего возраста.

Меня неоднократно упрекали в том, что мои книги побуждают мальчишек убегать из дома в поисках приключений. Я уверен, что это не так. Но если дети все же когда-нибудь и надумают странствовать по свету, пусть они берут пример с героев «Необыкновенных путешествий», тогда они наверняка благополучно вернутся назад!

В двенадцать лет я еще не видел моря, настоящего моря. Я лишь в мечтах то и дело пускался в плаванье на рыбачьих лодках, баркасах, бригах, трехмачтовых шхунах и даже на пароходах (их называли тогда пироскафами), которые спускались к устью Луары.

Наконец, однажды нам с братом было позволено подняться на борт пироскафа N 2. Какое счастье! Есть от чего потерять голову! И вот мы в пути. Минуем Индре – крупное государственное предприятие, окутанное черным дымом. Позади справа и слева остаются причалы Куэсрон, Пеллерен, Памбеф. Пироскаф пересекает по диагонали широкое устье реки. Вот Сен-Назер, небольшой мол, старая церковь с покосившейся колокольней, крытой шифером, несколько домов, вернее, лачуг, из которых когда-то состояла эта деревенька, так быстро превратившаяся в город,

В несколько прыжков мы сбежали с парохода, скатились по камням, заросшим водорослями, быстро зачерпнули морскую воду и поднесли к губам.

– Она вовсе не соленая! – воскликнул я, побледнев.

– Совсем пресная! – подтвердил брат.

– Нас обманули! – ответил я.

И в моем голосе чувствовалось глубокое разочарование.

Какими же мы были неучами! В тот момент был отлив, и мы просто-напросто попробовали воду Луары, зачерпнув ее в углублении у камней. А когда наступил прилив, мы обнаружили, что вода даже солонее, чем мы себе представляли.

Наконец, я увидел море или, по крайней мере. широкую бухту, выходящую в океан между двумя берегами реки.

С тех пор я плавал по Бискайскому заливу, по Балтийскому, Северному и Средиземному морям. Сначала на простом баркасе, потом "на шлюпе, а затем мне довелось совершать долгие приятные путешествия на паровой яхте. Я даже пересек Атлантический океан на пароходе «Great Estern» и ступил на американский берег. Мне стыдно признаться американцам, но я провел в Америке только неделю. Что поделаешь? Мой обратный билет был действителен только на этот срок…

И все-таки я видел Нью-Йорк, жил в отеле на Пятой авеню, пересекал Ист-ривер до того, как был построен Бруклинский мост, поднимался по Гудзону до Олбани, посетил Буффало и озеро Эри, созерцал Ниагарский водопад с высоты смотровой башни Террапайи и повисшую над его брызгами огромную радугу. И, наконец, по ту сторону подвесного моста я посидел на канадском берегу, а затем вернулся назад, в Америку [1].

[1 Путешествие в Америку на гигантском пароходе «Грейт Истерн» подробно описано Жюлем Верном в романе «Плавающий город» (1871).]

Я искренне сожалею, что вновь не увижу эту страну, которую так полюбил и которую любой француз может полюбить, как сестру Франции. Но это уже воспоминания зрелых, лет, а вовсе не детства и юности. Мои юные читатели теперь знают, почему, из каких побуждений я написал целую серию географических романов. В Париже я жил среди музыкантов, и у меня осталось там много добрых друзей, но их почти нет среди моих собратьев по перу, с которыми я едва знаком. Я совершил несколько путешествий на запад, север и юг Европы, конечно, не столь экзотических, как путешествия, описанные в моих книгах, и удалился в провинцию, чтобы завершить свой труд.

Моя задача – изобразить в жанре романа весь мир в целом, всю землю, придумав особые приключения для каждой страны, создав особых героев для той среды, где они действуют.

Да! Но мир велик, а жизнь коротка!

И чтобы описать все это, нужно прожить сто лет… Придется стать долгожителем, как мсье Шеврёль [2]. Хотя, откровенно говоря, это не так-то просто!

[2 Мишель Эжен Шеврёль (1786 – 1889) – известный французский химик.]

Переводы с французского М. Таймановой