Уральский следопыт, 1982-09

РОЖДЕСТВО В ДОМЕ МЕГРЭ

В 1929 году Жорж Сименон, молодой 26-летний писатель, известный в основном как автор развлекательных рассказов и романов, приобрел одномачтовую парусную лодку и совершил на ней путешествие из Франции до голландского порта Делфзейл. В этом порту лодку пришлось ремонтировать, и, пока рабочие заделывали пробоины, Сименон перебрался с пишущей машинкой на берег, на заброшенную развалюху-баржу: все-таки подобие стен и потолка, а пустые ящики – стол да стул. Здесь, на старой барже, вспоминал не без юмора Сименон, и был рожден комиссар Мегрэ, – написаны первые главы романа «Питер Латыш». Это – поворотный момент в творчестве писателя. Кстати, именно в Делфзейле в 1966 году был открыт памятник знаменитому комиссару полиции, имя которого к этому времени знали уже миллионы читателей во всем мире.

«В моих «Мегрэ», – говорил Сименон, – я пытался выразить мысль, которая уже тогда не давала мне покоя: один ли человек всегда ответствен за содеянное и в какой мере в нашем обществе человек может быть признан ответственным». В романах, где действует Мегрэ, раскрывается не столько преступление, сколько трагедия человека, страдающего от социальной несправедливости. Лишения, голод, унизительная зависимость от сильных мира сего, бесперспективность существования приводят людей в отчаяние, толкают на конфликт с законом. Мегрэ не оправдывает своих подопечных, он пытается понять их, представить себя «в их шкуре», а в итоге выносится приговор куда многозначнее официальных статей уголовного кодекса.

Логичным продолжением цикла «Мегрэ» явились социально-психологические романы Сименона. Но неизменно уважительным остается отношение писателя к своему комиссару. В 1972 году Сименон сказал: «…в романах, где действует Мегрэ, я ставлю порой более сложные проблемы, чем в своих социально-психологических романах. Опыт и мудрость Мегрэ помогают мне разрешать их…»

В немногих строках нельзя, конечно, рассказать о Жорже Сименоне, несомненно крупном явлении литературы нашего века. Отметим лишь, что в творчестве своем он глубоко демократичен. Он скромен, не любит распространяться о своих успехах и заслугах. Убежденный антифашист, он не говорит о своих заслугах во время войны. Но о них свидетельствуют почетные бельгийские и французские награды в архиве писателя да память многих людей,, которым он спас жизнь во времена разгула нацизма.

Сименон изумительно работоспособен. Ежедневно, где бы он ни находился, он просыпается в четыре утра и – вскоре уже за своим рабочим столом. Средняя норма – 80 машинописных страниц в день. Им написано великое множество рассказов и более пятисот романов. В 1973 году издательство Ранконтр закончило выпуск его собрания сочинений в 72 томах.

Сименону принадлежит замечательное высказывание, которое мы могли бы адресовать нашему молодому читателю в минуту размышления о себе: «Нам отведен такой малый срок жизни, что растрачивать его зря – значит совершать преступление перед самим собой. Я никогда не пренебрегал и временем окружающих… Ведь время – не деньги, его ничем не возместишь».

Знает Сименон и о Свердловске: он много лет в дружеской переписке с ревностным собирателем его творчества, бывшим механиком Свердловского машиностроительного завода им. Калинина, пенсионером А. И. Орловым.

13 февраля 1983 года Жоржу Сименону исполнится 80 лет.

Жорж СИМЕНОН

Рисунки С. Сухова

Каждый вечер повторялось одно и то же. Ложась, он говорил:

– Завтра уж я посплю подольше.

И мадам Мегрэ по-прежнему принимала его слова на веру, словно долгие годы ничему не научили и она не знала, что на подобные фразы не следует обращать внимания. Она тоже могла бы поспать подольше. Ей незачем было рано вставать.

Однако уже на рассвете он услышал, как она осторожно ворочается в постели. Он лежал, не шевелясь, Заставлял себя дышать ровно, глубоко, делая вид, что спит. Это походило на игру. Всякий раз его умиляло, когда она тихонько отодвигалась к краю кровати, замирая после каждого движения, чтобы убедиться, что не разбудила мужа. А он, затаив дыхание, ждал минуты, когда пружины матраса, освободившись от тяжести ее тела, распрямятся с негромким звуком, похожим на вздох.

Она собрала лежавшую на стуле одежду, неслышно повернула ручку в ванной и, наконец, очутившись на кухне, позволила себе двигаться без предосторожностей.

Он снова погрузился в дремоту. Ненадолго. Однако успел увидеть неясный и тревожный сон. Что ему снилось, он потом вспомнить не мог, но его не покидало смутное беспокойство.

Сквозь шторы, никогда не закрывавшиеся наглухо, пробивалась бледная, едва различимая полоска света. Мегрэ помедлил, лежа на спине с открытыми глазами. Из кухни донесся запах кофе, и, услышав, как открылась и тут же захлопнулась входная дверь, он уже знал, что жена побежала за свежими рогаликами для него.

Утром он ничего не ел, пил только черный кофе. Зато по воскресеньям и праздникам, как было заведено женой, ему полагалось долго оставаться в постели, а мадам Мегрэ выходила из дома и покупала ему рогалики на углу улицы Амло.

Сегодня он все-таки встал, сунул ноги в шлепанцы, накинул халат и раздвинул шторы. Он знал, что делать это не следует, что жена огорчится. Чтобы доставить ей удовольствие, он способен был на большую жертву, но валяться в постели, когда это надоедало, было выше его сил.

Снег так и не выпал. Конечно, могло показаться странным, что человек, которому перевалило за пятьдесят, разочарован тем, что в рождественское утро* на улицах нет снега, но ведь пожилые люди совсем не такие серьезные, как считает молодежь.

Свинцовое, грязновато-серое небо нависло над крышами домов. На бульваре Ришар-Ленуар ни души; напротив над большими воротами слова на вывеске «Склады Легаль, сын и компания» чернеют, как вакса. Непонятно почему, но заглавная буква «С» выглядит как-то грустно. Мегрэ снова услышал, как жена снует взад и вперед по кухне, на цыпочках проходит в столовую, старается не шуметь, даже не подозревая, что он стоит у окна. Часы на тумбочке у кровати показывали только десять минут девятого.

Накануне вечером они ходили в театр, а после спектакля охотно бы закусили, как все, в ресторане, но оказалось, что столики везде уже заказаны для рождественского ужина, и они отправились к себе. Домой пришли около полуночи, потому им и не пришлось дожидаться, когда можно будет вручить друг другу подарки.

Мегрэ, как всегда, получил трубку, жена – усовершенствованную модель электрической кофеварки, о которой мечтала, и еще – по традиции – дюжину вышитых носовых платков ручной работы…

Он машинально набил новую трубку. На той стороне бульвара почти на всех окнах жалюзи были спущены. Люди только начинали вставать. Лишь кое-где горел свет, конечно, потому, что дети поднялись спозаранку, чтобы побежать к елке и найти приготовленные для них игрушки.

Супруги собирались провести спокойное утро в своей квартире. Мегрэ будет расхаживать в халате, не бреясь, потом пойдет на кухню поболтать с женой, лока готовится завтрак.

Настроение у него было неплохое. Вот только сон, который он никак не мог вспомнить, оставил неприятный осадок.

А может быть, если разобраться, виной тому не сон, а рождество? Праздник больше детей, чем взрослых. Но у них детей нет. В этот день следует быть выдержанным, взвешивать каждое слово, точно так же, как мадам Мегрэ следит за каждым своим движением, когда встает с кровати. Ведь и ее в этот день легче расстроить, чем обычно.

Ладно, не будем об этом думать! Не будем говорить ничего такого, что может вывести ее из равновесия. Не нужно смотреть в окно, особенно сейчас, когда ребятишки начнут показывать друг другу на тротуаре свои новые игрушки.

Ведь дети есть почти во всех домах. Сейчас раздадутся звуки игрушечных труб и барабанов, выстрелы хлопушек. Девочки уже ведут на прогулку кукол.

Как-то раз, несколько лет назад, он, не подумав, сказал:

– Почему бы нам не воспользоваться рождеством и не совершить небольшое путешествие?

– Но куда? – возразила мадам Мегрэ со свойственным ей здравомыслием.

И правда. К кому поехать? У них нет даже родственников, которых можно навестить, кроме ее сестры, но та живет далеко. Остановиться в отеле в каком-нибудь незнакомом городе или в деревенской гостинице?

Ладно! Настало время пить кофе, а после кофе Мегрэ чувствует себя уверенней. Он никогда не бывает в форме до первой чашки кофе и первой трубки.

И вот, в ту самую минуту, когда он протянул руку к дверной ручке, дверь бесшумно отворилась, и вошла мадам Мегрэ с подносом в руке. Посмотрев на пустую постель, потом не мужа, она огорчилась, казалось, вот-вот заплачет.

– Ты встал…

Она была уже аккуратно одета, причесана, в светлом фартуке.

– А мне так хотелось подать тебе завтрак в постель!

Сто раз он уже делал попытки самым деликатным образом дать ей понять, что это не доставляет ему удовольствия, а только расслабляет, что он кажется себе,при этом больным и беспомощным, ко завтрак в постели по -воскресеньям и праздникам для нее оставался неизменным идеалом,

– Тебе не хочется еще полежать?

Нет! Покривить душой у него не хватало мужества.

– Что ж… С рождеством христовым!

Они вошли в столовую, где мадам Мегрэ поставила на стол поднос с дымящейся чашкой кофе и золотистыми рогаликами, накрытыми салфеткой.

Положив трубку, он, чтобы доставить ей удовольствие, стоя, съел один рогалик и, посмотрев в окно, заметил:

– Смотри, как славная снежная крупа!

Это нельзя было назвать настоящим снегом. Действительно, с неба падала, мелкая белая крупа, и это напомнило ему, как в детстве он высовывал язык, чтобы поймать на него снежинки.

Он увидел, как из подъезда стоящего напротив дома вышли две женщины с непокрытыми головами. Одна из них, блондинка лет тридцати, накинула на плечи манто, а другая, постарше, куталась в шаль.

Казалось, блондинка колеблется, готовая в любую минуту повернуть обратнр. А брюнетка, маленького роста и худая, настаивает, и у Мегрэ сложилось впечатление, что она указывает на его окна. Позади них, в дверном проеме, показалась привратница и, видимо, тоже стала убеждать блондинку. Наконец, та решилась и перешла бульвар, с беспокойством оглядываясь назад.

– Что ты там увидел?

– Ничего. Какие-то женщины.

– Что они делают?

– Как будто направляются сюда.

И в самом деле, очутившись на середине бульвара, обе подняли головы и посмотрели rta окна комиссара.

– Надеюсь, они не станут тебя беспокоить в праздник. Да и у меня еще не убрано.

Правда, этого никто бы не заметил. Кроме подноса, все на своем месте, а на натертой воском мебели, если даже приглядеться, не заметишь и пылинки.

– Ты уверен, что они идут именно сюда?

– Сейчас увидим.

На всякий случай он решил причесаться, почистить зубы и ополоснуть лицо. Он еще стоял в спальне, раскуривая трубку, когда услышал звонок.

Надо полагать, мадам Мегрэ была не слишком любезна и на некоторое время задержала посетительниц в передней, прежде чем заглянуть к нему.

– Они непременно хотят поговорить с тобой, – прошептала она. – Уверяют, что у них важное дело и им нужен твой совет. Я знаю одну из них.

– Какую?

– Маленькую и худую, мадемуазель Донкёр. Она живет в доме напротив, на том же этаже, что мы, и целый день работает у окна. Эта симпатичная женщина берет заказы на вышивку у одного из торговых домов в предместье Сент-Оноре. Мне даже приходило в голову, не влюблена ли она в тебя.

– С чего ты взяла?

– Когда ты выходишь из дома, она частенько стоит у окна и провожает тебя глазами.

– Сколько ей лет?

– Сорок пять – пятьдесят. Ты не наденешь костюм?

Когда к нему приходят в половине девятого и беспокоят в рождественское утро, почему он не имеет права показаться в халате? Тем не менее, не снимая халата, он натянул брюки и открыл дверь в столовую, где стояли обе женщины.

– Прошу извинить…

Не исключено, что мадам Мегрэ и в самом деле была права. Увидев его, мадемуазель Донкёр не зарделась, а побледнела, улыбнулась, потом улыбка исчезла и тотчас же появилась снова; она открыла рот, но не сразу нашла, что сказать.

Зато блондинка, которая прекрасно владела собой, произнесла не без раздражения:

– Это не я надумала явиться к вам.

– Не угодно ли вам будет присесть?

Он заметил, что блондинка накинула манто на домашний халат и была без чулок, тогда как мадемуазель Донкёр оделась так, словно собиралась в церковь.

– Вы, вероятно, удивлены, что мы осмелились обратиться к вам, – начала старшая, с трудом подбирая слова. – Как и все, кто живут в нашем квартале, мы прекрасно понимаем, что это большая честь жить по соседству с вами…

На этот раз она слегка покраснела и поглядела на поднос.

– Мы помешали вам закончить завтрак?

– Я уже поел. Слушаю вас.

– Этим утром или, скорее, ночью в нашем доме произошло такое волнующее событие, что я тут же подумала: наш долг – обратиться к вам. Мадам Мартен не хотела вас беспокоить. Я ей рассказала…

– Вы тоже живете в доме напротив, мадам Мартен?

– Да, мсье.

Она казалась недовольной, что ее толкнули на этот шаг. А мадемуазель Донкёр, набравшись духу, продолжала:

– Мы живем на том же этаже, что И вы, как раз напротив ваших окон. (Она снова покраснела, словно это было признанием.) Мсье Мартен часто. разъезжает по своим делам, но это понятно: он представитель, торгового дома. Вот уже два месяца, как их девочка слегла из-за нелепого несчастного случая.

Мегрэ участливо обратился к блондинке:

– У вас есть дочь, мадам Мартен?

– Не дочь, а племянница. Мать еб умерла три года назад, и с тех пор девочка живет с нами. Она сломала ногу, упав с лестницы, и, по мнению врачей, поправится месяца через полтора, если не будет осложнений.

– Ваш муж сейчас в отъезде?

– Да.

– Продолжайте, мадемуазель Донкёр.

Мадам Мегрэ прошла через ванную в кухню; было слышно, как она передвигает кастрюли. Мегрэ время от времени поглядывал на бледное небо.

– Сегодня утром я, как обычно, встала рано, чтобы поспеть к заутрени.

– И поспели?

– Да. Возвратилась около поло-* вины восьмого, потому что прослушала три мессы. Приготовила себе завтрак. Вы могли видеть свет в моем окне.

Мегрэ жестом показал, что не обратил на это внимания.

– Я торопилась отнести кое-какие сладости Колетте: в этом году у нее такое грустное рождество. Колетта – это племянница мадам Мартен.

– Сколько ей лет?

– Семь. Я не ошибаюсь, мадам Мартен?

– Нет. Ей исполнилось семь в январе.

– В восемь часов я постучала в дверь их квартиры.

– Я еще не вставала, – сказала блондинка. – Иногда я встаю поздно,

– Итак, я постучала в дверь, но мне пришлось немного подождать, пока мадам Мартын наденет халат. Руки у меня были заняты, и я спросила, могу ли вручить подарки Колетте.

Казалось, блондинка уже успела осмотреть все в квартире, время от времени бросая на Мегрэ пронзительный взгляд, в котором сквозило недоверие.

– Мы вместе открыли дверь в комнату.

– У девочки отдельная комната?

– Да. В квартире две спальни, столовая, ванная и кухня. Но я должна вам сказать… Нет, об этом позднее… Я остановилась на том, что мы открыли дверь. В комнате было темно, и мадам Мартен повернула выключатель.

– Колетта проснулась?

– Да. Видно было, что она давно не спит и ждет. Сами знаете, как нетерпеливы дети в рождественское утро. Если бы она могла ходить, то обязательно встала бы посмотреть, что принес ей Дед Мороз. Быть может, другой ребенок позвал бы взрослых. Но это уже маленькая женщина. Чувствуется, что она гораздо старше своих лет и о многом думает,

Мадам Мартен тоже посмотрела в окно, и Мегрэ прикинул, где расположена ее квартира. Должно быть, справа, на самом краю дома, где сейчас светятся два окна.

А мадемуазель Донкёр продолжала:

– Я пожелала ей счастливого рождества и сказала: «Посмотри, детка, что оставил для тебя Дед Мороз в моей комнате».

Мадам Мартен в волнении стискивала пальцы.

– И знаете, что она мне ответила, даже не взглянув на мои подарки? Впрочем, подарки самые скромные. Она сказала:

– Я его видела.

– Кого?

– Деда Мороза. – Когда? Где?

– Здесь. Этой ночью. Он приходил ко мне в комнату…

Хорошо, что она нам это сказала, не правда ли, мадам Мартен? Будь она другим ребенком, это вызвало бы у нас улыбку. Но Колетта, как я вам уже поясняла, – маленькая женщина. Она не шутила.

– Как ты могла его видеть? В комнате же темно.

– Нет, было светло,

– Он зажег лампу?

– Нет, у него был электрический фрнарик. Посмотри, мама Ло-рен…

– Надо вам сказать, что малышка называет мадам Мартен мамой Лорен, и это вполне естественно: мать у нее умерла, а маркам Мартен ей теперь вместо матери,,.

В ушах Мегрэ стояло сплошное гудение. Он еще не выпил второй чашки кофе. Трубка только что погасла.

– И она действительно кого-то видела? – неуверенно спросил комиссар.

– Да, мсье. Потому-то я и настаивала, чтобы мадам Мартен поговорила с вами. У нас есть доказательства. Малышка с лукавой улыбкой откинула одеяло и показала нам лежавшую с ней на кровати чудесную куклу, которой накануне в доме не было.

– Вы ей не дарили куклу, мадам Мартен?

– Собиралась подарить и купила вчера днем в универмаге. Разумеется, не такую дорогую. Когда мы вошли в комнату, я,держала ее за спиной.

– Итак, совершенно очевидно, что ночью кто-то проник в вашу квартиру.

– Это еще не все, – поспешила добавить мадемуазель Донкёр, теперь совсем осмелев. – Колетта не тот ребенок, который может соврать или ошибиться. Мы ее расспрашивали, ее мать и я. Она уверяет, что видела человека в костюме Деда Мороза, с белой бородой и в широком красном плаще.

– В какое время она проснулась?

– Она не знает. Среди ночи. Она открыла глаза, потому что ей показалось, что в комнате горит свет. А он в самом деле горел, освещая часть пола напротив камина.

– Я не могу понять, что все это значит, – вздохнула мадам Мартен. – Разве только мой муж знает больше, чем я…

Мадемуазель Донкёр хотела оставаться в центре внимания. Было ясно, что именно она допрашивала ребенка, не упуская ни одной детали, равно как ей первой пришла в голову мысль обратиться к Мегрэ.

– Дед Мороз, по словам Колетты, наклонился над полом…

– И она не испугалась?

– Нет. Смотрела на него, а сегодня утром сказала нам, что он проделывал в паркете дыру. Колетта подумала, что он хочет таким образом спуститься к жильцам нижнего этажа, Делормам, у которых трехлетний малыш, и добавила, что, видно, печная труба для этого слишком узка… Человек, надо полагать, почувствовал, что за ним следят. По крайней мере, он поднялся, подошел к кровати и вынул большую куклу, приложив палец к губам. – Колетта видела, как он вышел?

– Да.

– Через отверстие а полу?

– Нет, через дверь.

– В какую часть квартиры вы- ходит эта дверь?

– Прямо в коридор. Эта комната раньше сдавалась отдельно. Она сообщается и с коридором.

– Дверь не была заперта на ключ?

– Конечно, заперта, – вмешалась мадам Мартен. – Я не оставила бы ребенка в незапертой комнате.

– Замок был взломан?

– Вероятно. Точно не знаю. Мадемуазель Донкёр тут же предложила мне пойти к вам.

– И вы действительно обнаружили дыру в паркете?

Мадам Мартен с измученным видом пожала плечами, но старая деаа ответила за нее.

– Собственно говоря, никакой дыры нет, но отчетливо видно, что там паркет приподнимали.

– Скажите, мадам Мартен, не знаете ли вы, что могло находиться под полом?

– Нет, мсье.

– Давно вы живете в этой квартире?

– С тех пор как замужем. Вот уже пять лет,

– Эта комната тоже была тогда в вашей квартире?

– Да.

– Вы знаете, кто в ней жил до вас?

– Мой муж. Ему теперь тридцать восемь лет, Когда мы поженились, ему было тридцать три, и он уже имел сбою квартиру. Ему нравилось возвращаться туда после каждой поездки,

– Вы не думаете, что ему захотелось сделать приятное Колетте?

– Но ведь сейчас он находится s шестистах или семистах километрах отсюда,

– Вы знаете где?

– Скорее всего в Бержераке [1].

[1 Бержерак – город на юго-западе Франции]

Его поездки планируются заранее, и график нарушаете» очень редко.

– Кем он работает?

– Представителем часовой фирмы «Зенит» в центральной части Франции и на юго-западе. Вы, конечно, знаете, это очень крупное предприятие; он занимает там солидное положение.

– Дf это лучший человек на свете! – воскликнула мадемуазель Донкёр и тут же, покраснев, поправилась: – После вас.

– Итак, если я не ошибаюсь, этой ночью кто-то проник к вам в квартиру, переодевшись Дедом-Морозом.

– Девочка так утверждает.

– А вы сами ничего не слышали? Ваша комната расположена далеко от комнаты ребенка?

– Их разделяет столовая.

– Вы не оставляете на ночь дверь открытой?

– Это не нужно. Колетта не из пугливых и ночью обычно не просыпается. Если ей понадобится меня позвать, на тумбочке у нее медный колокольчик.

– Вы уходили из дому вчера вечером?

– Нет, мсье комиссар, – сухо ответила она обиженным тоном.

– Вы никого не принимали?

– Я не имею привычки принимать кого-либо в отсутствие мужа.

Мегрэ посмотрел на мадемуазель Донкёр: та никак не отреагировала на эти слова. Значит, мадам Мартен сказала правду.

– Вы поздно легли спать?

– Примерно в полночь. До этого я читала.

– Вы не слышали ничего необычного?

– Нет.

– Вы не спрашивали у привратницы, не открывала ли она посторонним?

– Спрашивали, – вмешалась мадемуазель Донкёр, – Она утверждает, что нет,

– А сегодня утром, мадам. Мартен, вы не заметили никакой пропажи? Вам не показалось, что кто-то входил в столовую?

– Нет.

– Кто сейчас с ребенком?

– Никто, Она привыкла оставаться одна. Я не могу целый день быть дома: нужно сходить на рынок, сделать покупки.

– Понимаю. Вы сказали, что Колетта сирота?

– Да, у нее нет матери.

– А отец? Где он живет? Кто он?

– Это брат моего мужа, Поль Мартен. Но ответить на вопрос, где он живет.,. – Мадам махнула рукой.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Не меньше месяца назад. Даже больше… Незадолго до дня поминовения [}].

[1 День поминовения усопших – отмечается у католиков 1 ноября.]

– Как это понимать?

Она ответила с оттенком недовольства:

– Лучше, уж сказать сразу. Все равно мы копаемся в наших семейных делах.

Чувствовалось, что она злится на мадемуазель Донкёр за то, что попала из-за нее в неловкое положение. – Мой деверь очень опустился, особенно после гибели жены.

– Иначе говоря?

– Он пьет. Пил он и раньше, но не так сильно, и при этом не делал глупостей. Он* исправно работал. Был даже на хорошем счету в мебельном магазине на улице Фобур-Сент-Антуен. Но после несчастного случая…

– Несчастного случая с дочерью?

– Нет, я говорю о том, как погибла его жена. Однажды, в воскресенье, он вбил себе в голову, что нужно попросить у приятеля машину и вывезти жену и дочь за город. Колетте была еще совсем мальчишка.

– Когда это произошло?

– Примерно три года назад. Они поехали завтракать в ресторанчик по направлению к Мант-Ла-Жоли. Поль не сдержался, выпил белого вина, и оно ударило ему в голову. Когда они подъезжали к Парижу, он распевал во все горло, а у моста Бужизаль произошла катастрофа. Жена его умерла на месте. У него был пролом черепа, и он чудом выжил; Колетта совсем не пострадала. С тех пор Поль потерял человеческий облик. Мы взяли девочку к себе. Практически – удочерили. Время от времени он навещает ее, но только когда бывает хотя бы относительно трезв. Потом все начинается сызнова.

– Вы знаете, где он живет? Она махнула рукой.

– Да где попало. Однажды мы его встретили, Он околачивался возле Бастилии и просил милостыню. Иногда он продает на улице газеты. Я говорю при мадемуазель Донкёр. К сожалению, весь дом знает об этом.

– Не думаете ли вы, что он решил переодеться Дедом-Морозом, чтобы повидать дочь?

– Я сразу так сказала мадемуазель Донкёр, но она настояла, чтобы мы пошли к вам.

– Зачем Деду-Морозу приподнимать паркет? – не без иронии заметила старая дева.

– А не мог ли ваш муж вернуться в Париж раньше, чем предполагал, и…

– Это уже более вероятно. Вот почему я не очень беспокоюсь. Если бы не мадемуазель Донкёр…

Опять заладила свое. Несомненно, она перешла бульвар и отправилась к комиссару не по своей золе.

– Вы не могли бы сказать, где сейчас должен находиться ваш муж?

– Конечно, могу. В отеле «Бордо» в Бержераке.

– Вы не собирались позвонить ему?

– Телефон там только в номерах второго этажа, а постояльцы не любят, чтобы их беспокоили.

– Вы не сочтете неудобным, если в отель позвоню я?

Сначала она согласилась, но потом заколебалась.

– Он испугается, подумает, что здесь что-то случилось.

– Вы поговорите с ним.

– Он не привык, чтобы я ему звонила.

– Значит, вы предпочитаете оставаться в неведении?

– Нет… Как вам будет угодно. Я с ним поговорю.

Мегрэ снял трубку и заказал разговор. Через десять минут на проводе уже был отель «Бордо», и комиссар передал трубку мадам Мартен.

– Алло! Извините, пожалуйста. Я хотела бы поговорить с мсье Мартеном. Да, Жаном Мартеном… Это неважно… Разбудите его… – И она объяснила, не выпуская из рук трубки: – Он еще спит. Пошли звать. Видимо, она раздумывала, как ей лучше рассказать мужу о случившемся.

– Алло! Это ты?… Что?… Да, с праздником тебя!… Да, все хорошо,… Колетта чувствует себя прекрасно… Нет, я звоню тебе не из-за этого…, Да нет! Ничего плохого, не волнуйся…

И она повторила, отчетливо произнося по слогам:

– Говорю тебе, не волнуйся… Просто этой ночью произошла странная история. Какой-то человек в костюме Деда-Мороза вошел в комнату Колетта!… Да нет! Он ничего ей не сделал… Даже подарил большую куклу… Да, куклу, И что-то искал на полу… Он приподнимал паркет. Мадемуазель Донкёр настояла, чтобы я рассказала об этом комиссару, который живет напротив. От него и звоню. Ты ничего не понимаешь?… Я тоже… Хочешь, чтобы я передала ему трубку? Сейчас… – И обращаясь к Мегрэ: – Он хотел бы с вами поговорить.

Комиссар услышал в трубке приятный голос. Человек был встревожен, видно, не зная, что и подумать.

– Вы уверены, что ничего плохого не случилось- с моей женой и девочкой?… Это все так невероятно… Если бы не кукла, я мог бы подумать, что это был брат… Лорен вам о нем расскажет. Лорен – это моя жена. Пусть она посвятит вас во все подробности… Вы не считаете, что мне следует сейчас же приехать? В три часа дня поезд… Что вы сказали?… Я могу положиться на вас?… Вы о них позаботитесь?…

Лорен снова взяла трубку.

– Вот видишь! Комиссар не волнуется. Он уверяет, что нет никакой опасности. Тебе не следует прерывать поездку теперь, когда у тебя появились шансы получить место в Париже…

Мадемуазель Донкёр пристально на нее посмотрела, и в ее взгляде не чувствовалось большой нежности.

– Обещаю тебе позвонить или телеграфировать, если будут какие-нибудь новости… Она спокойна. Играет с новой куклой. Я не успела еще передать ей то, что ты прислал. Сейчас иду к ней.

Она повесила трубку и сказала:

– Вот видите! – Потом, помолчав, добавила: – Простите меня за беспокойство. Я не виновата. Уверена, что дело идет о глупой шутке, если только это не выдумка моего деверя. Никогда не знаешь, что может взбрести ему в голову, когда он напьется.

– Как вы полагаете, а не зайдет ли он cегодня навестить дочь?

– Смотря по обстоятельствам. Если сильно напьется – нет.

– Могу я просить у вас разрешения побеседовать сейчас с Колеттой?

– Ради бога. Если вы считаете нужным…

– Благодарю вас, мсье Мегрэ, – воскликнула мадемуазель Донкёр. Ее взгляд выражал благодарность, – Это такой интересный ребенок! Посмотрите!

И она попятилась к двери. Через несколько минут Мегрэ увидел, как они пересекают бульвар. Старая дева шла вслед за мадам Мартен и все время оборачивалась, чтобы взглянуть на окна комиссара.

Мадам Мегрэ открыла дверь из кухни, где жарился лук, и тихо спросила.

– Ты доволен?

Не следовало даже подавать виду, что он понял, каково ей сейчас. В это рождественское утро и он бы взгрустнул – старой супружеской чете некого было баловать.

Теперь он должен побриться и повидать Колетту.

Он уже наполовину закончил туалет и собирался обмакнуть в мыльную пену кисточку для бритья, когда ему пришло в голову позвонить по телефону. Прямо в пижаме он проследовал в столовую и уселся в кресло, свое кресло, ожидая, пока его соединят, и глядя на крыши, над которыми изо всех труб медленно поднимался дым.

Звонок на набережную Орфевр означал для него больше, чем обычные звонки. Он представил себе длинные, безлюдные коридоры, обитые двери пустых кабинетов, телефонистку, которая, вызывая Люка, со значением произносит:

– Это шеф!

Он даже представил себя на месте одной из подруг жены, для которой было верхом блаженства провести утро в постели, в комнате с закрытыми окнами и спущенными шторами, при мягком свете ночника, и звонить наугад той или иной,приятельнице.

– Как! Уже десять? А какая сегодня погода? Дождь? Ах, вы уже выходили? Сделали покупки?

С помощью телефона она пыталась уловить отголоски окружающего мира, все с большим наслаждением погружаясь в теплую негу постели…

– Это вы, шеф?

У Мегрэ тоже возникло желание спросить у Люка, кто с ним дежурит, что они оба делали, что произошло за утро в полиции.

– Ничего нового? Не слишком много работы?

– Ничего. Обычная текучка…

– Собери-ка для меня кое-какие сведения. Думаю, что сможешь получить их по телефону. Прежде всего, раздобудь список лиц, отбывших срок и освобожденных за последние два-три месяца.

– Из какой тюрьмы?

– Изо всех. Занимайся только теми, кто сидел не менее пяти лет. Постарайся узнать, нет ли среди них такого, кто когда-либо проживал на бульваре Ришар-Ленуар. Понял?

– Записываю.

Люка, наверное, был крайне удивлен, но не подавал виду.

– И еще. Хорошо бы разыскать некоего Поля Мартена, пьяницу, без постоянного места жительства, который часто околачивается в районе площади Бастилии. Задерживать не надо. Допрашивать тоже. Надо только узнать, где он провел рождественскую ночь. В этом тебе смогут помочь комиссариаты.

В отличие от приятельницы жены, Мегрэ в глубине души смущало то, что он, небритый, в пижаме, сидит у себя дома в кресле и смотрит в окно на привычный мирный пейзаж, где только дымят печные трубы, в то время, как на другом конце провода славный Люка дежурит с шести утра и, видимо, уже развернул пакет с сандвичами.

– Это еще не все, старина. Вызови по телефону Бержерак. В гостинице «Бордо» проживает коммивояжер по имени Жан Мартен. Нет, Жан! Это не тот. Это его брат… Надо узнать, не звонил ли ему кто-нибудь вчера вечером или ночью из Парижа и не получал ли он телеграммы. И, кстати, неплохо бы проверить, где он провел ночь. Думаю, это все.

– Позвонить вам?

– Попозже. Мне нужно ненадолго отлучиться.

– Что-нибудь произошло в нашем квартале?

– Еще не знаю. Возможно. Пока он заканчивал свой туалет, мадам Мегрэ зашла поговорить с ним в ванной…

Мегрэ не надел пальто. Глядя на трубы, из которых медленно поднимался дым и не сразу таял в небе, можно было представить, как жарко натоплены комнаты крошечных квартирок в доме напротив, где ему сейчас придется провести какое-то время и где никто не предложит раздеться. Поэтому комиссар предпочел пересечь бульвар запросто, в одном костюме, но шляпу все-таки надел.

Дом, похожий на тот, в котором он жил, был старый, но чистый, и выглядел немного грустно, особенно в это мрачное декабрьское утро. Мегрэ не остановился возле привратницы, которая недовольно его оглядела, и, поднимаясь по лестнице, слышал, как осторожно приоткрывались двери квартир, угадывал шепот и бесшумные шаги за ними.

На четвертом этаже мадемуазель Донкёр уже встречала его в коридоре, робкая, но в то же время возбужденная, словно перед любовным свиданием.

– Сюда, мсье Мегрэ. Мадам. ушла довольно давно.

Он нахмурил брови, и она это заметила.

– Я ей говорила, что уходить не следует: вы сейчас придете, и ей лучше остаться дома. Она ответила, что вчера не успела сделать покупки, в доме ничего нет, а позже закроются магазины. Вводите!

Она, стояла у внутренней двери, которая вела в столовую, маленькую и темную, но чистую и прибранную.

– Я присматриваю за девочкой, пока мадам Мартен вернется. Колетта рада, что увидит вас. Я ей про вас рассказывала. Она только боится, как бы не забрали у нее куклу.

– Когда мадам Мартен ушла?

– Как только мы вернулись от вас. Она сразу же начала одеваться.

– Она оделась как следует?

– Что вы имеете в виду?

– По-моему, когда идут за покупками в своем квартале, одеваются иначе, чем когда собираются в город.

– Она вышла хорошо одетая, в шляпе, достала перчатки. Взяла с собой сумку.для провизии.

Прежде чем заняться Колеттой, Мегрэ вошел на кухню, где увидел остатки завтрака.

– Она поела перед тем, как пойти ко мне?

– Нет. Я очень ее торопила.

– А потом?

– Тоже нет. Только приготовила себе чашечку кофе. А пока мадам Мартен одевалась, я кормила завтраком Колетту.

К окну, выходящему во двор, был приделан шкафчик для провизии. Мегрэ открыл его и, тщательно осмотрев, обнаружил холодное мясо, масло, яйца, овощи. В кухонном буфете лежали два свежих непочатых батона.

– Вы хорошо знаете мадам Мартен?

– Мы же соседи. С тех пор, как Колетта прикована к постели, я вижу ее чаще. Уходя, она иногда просит меня приглядеть за девочкой.

– И часто она уходит?

– Довольно редко. Только за покупками.

Что-то поразило комиссара, когда он вошел в квартиру. Он пытался понять что: царившая там атмосфера, расстановка мебели, безукоризненный порядок или просто запах? Поглядев на мадемуазель Донкёр, он это понял или, по крайней мере, решил, что понял.

Недавно ему сказали, что Мартен занимал эту квартиру еще до женитьбы. И вот, хотя уже пять лет здесь жила хозяйка, квартира по-прежнему выглядела холостяцкой. Например, он заметил в столовой два увеличенных портрета, которые висели по обеим сторонам камина, и спросил у мадемуазель Донкёр.

– Кто это?

– Отец и мать мсье Мартена.

– А здесь нет фотографий родителей мадам Мартен?

– Нет. Я никогда не слышала о них. Должно быть, она сирота.

Даже спальня была обставлена без малейшей кокетливости, даже тут не чувствовалось женской руки. Мегрэ открыл платяной шкаф и рядом с тщательно развешанной мужской одеждой увидел женскую, главным образом, костюмы и платья строгого покроя. Ящики выдвинуть он не осмелился, но был убежден, что не найдет там ни безделушек, ни дешевых украшений.

– Мадемуазель Донкёр! – послышался тихий детский голосок.

– Пойдемте к Колетте, – сказал комиссар.

Детская выглядела неуютной, почти пустой. На кровати, слишком большой для ребенка, лежала девочка с серьезным лицом, с удивленными, но доверчивыми глазами.

– Это вы комиссар, мсье?

– Да, детка, не бойся.

– А я и не боюсь. Мама Лорен еще не вернулась?

Его поразило это слово. Ведь Мартены удочерили племянницу. А ребенок говорил не просто мама, а мама Лорен.

– Как вы думаете, это Дед-Мороз приходил ко мне ночью?

– Я в этом уверен.

– А вот мама Лорен не верит. Она никогда мне не верит.

У нее было хорошенькое личико, очень, живые глаза, взгляд настойчивый. Из-за гипса, который покрывал ее ногу до бедра, одеяло слегка топорщилось.

Мадемуазель Донкёр остановилась в дверном проеме и, прежде чем оставить их вдвоем, деликатно заметила:

– Побегу к себе, а то как бы на плитке что-нибудь не сгорело.

Мегрэ, усевшись возле кровати, не знал, с чего начать. По правде говоря, он думал, какой бы задать вопрос.

– Ты очень любишь маму Лорен?

– Да, мсье.

Девочка ответила спокойно, без восторга, но и без колебания.

– А папу?

– Какого? Вы знаете, ведь у меня два папы: папа Поль и папа Жан.

– Давно ты не видела папу Поля?

– Не помню. Кажется, уже несколько недель. Он обещал принести мне на рождество игрушку, но пока еще не приходил. Наверное, болен.

– Он часто болеет?

– Часто. А когда болеет, то не приходит.

– А твой папа Жан?

– Он сейчас в поездке, но к Новому году обещал вернуться. Кажется, он должен получить место в Париже, и тогда ему не придется больше ездить. Он будет рад, и я тоже.

– Тебя часто навещают друзья, с тех пор, как ты слегла?

– Какие друзья? Девочки из школы не знают, где я живу. А если и знают, им не разрешают ходить без взрослых.

– А друзья мамы Лорен или твоего папы?

– Никто никогда не приходит,

– Никогда? Ты уверена?

– Только газовщик или электромонтер. Я слышу, когда они здесь: дверь ко мне почти всегда открыта. Я узнаю их по голосу» Лишь два раза приходил кто-то! другой.

– Давно?

– Первый раз на следующий день после того, как я упала. Я это запомнила: от меня только что ушел доктор.

– Кто это был?

– Я не видела. Слышала, как он постучал в другую дверь, разговаривал, но мама Лорен сразу закрыла дверь ко мне в комнату. Они говорили долго и очень тихо. Потом она мне сказала, что ее беспокоили насчет страховки. Я не знаю, что это такое.

– И он снова приходил?

– Дней пять-шесть назад. На этот раз вечером, в моей комнате уже не было света. Но я еще не спала. Я услышала, что стучат. Потом они стали тихо разговаривать, как в первый раз. Я точно знаю, что это была не мадемуазель Донкёр. Потом мне показалось, что они заспорили, и я испугалась. Я стала звать. Пришла мама Лорен и сказала, что это опять по поводу страховки, и велела мне спать.

– И долго он оставался?

– Не знаю. Кажемся, я уснула.

– И оба раза его не видела?

– Нет, но я узнаю его по голосу.

– Даже когда он говорит тихо?

– Да. Когда он говорит тихо, кажется, что гудит большой шмель. А вы не отнимете у меня куклу? Мама Лорен подарила мне две коробки конфет и несессер для шитья. Еще она купила мне куклу, но не такую большую, как Дед-Мороз: она ведь не богатая. Она показала мне куклу сегодня утром, а потом снова положила в коробку. Раз у меня уже есть эта, другая теперь не нужна. А в магазине ее возьмут обратно.

Квартира была слишком жарко натоплена, комнаты узкие, воздуху не хватало. Но Мегрэ не покидало ощущение холода. Странно, дом походил на тот, где жил комиссар, но почему же здесь все казалось меньше, беднее?

Он наклонился над полом, в том месте, где приподнимали две паркетины, но ничего особого не увидел. Несколько царапин на дереве указывали, что здесь пользовались стамеской или чем-то вроде нее.

Мегрэ осмотрел дверь и обнаружил, что замок нарушен. Чувствовалось, что это работа дилетанта, хотя и от него не потребовала больших усилий.

– А Дед-Мороз не рассердился, когда увидел, что ты на него смотришь?

– Нет, мсье. Он был занят. Он проделывал в полу дыру, чтобы спуститься к мальчику, который живет на третьем этаже. – И он ничего тебе не сказал?

– Мне кажется, он улыбнулся. Но я в этом не уверена: борода у него густая, и было не очень светло. Зато я ясно видела, как он приложил палец к губам, чтобы я никого не звала. Взрослым не полагается с ним встречаться. А вы-то разве его видели?

– Очень давно.

– Когда были маленьким?

Он услышал шаги в коридоре. Дверь открылась, и вошла мадам Мартен, в сером костюме, бежевой шляпе, с сумкой для провизии в руке. Она, видимо, замерзла. Лицо ее осунулось и побледнело. Наверное, она торопилась домой и поднималась по лестнице бегом, так как на щеках у нее выступили два красных пятна, и дыхание было учащенное.

Войдя, она даже не улыбнулась и лишь спросила у Мегрэ:

– Девочка вела себя хорошо? – Потом, снимая жакет, продолжала: – Прошу прощения, что заставила вас ждать. Мне нужно было сделать много покупок, пока не закроются магазины.

– Вы никого не встретили?

– Что вы имеете в виду?

– Ничего. Я только хочу знать, не пытался ли кто-нибудь с вами заговорить.

У нее было достаточно времени, чтобы побывать гораздо дальше, чем на улицах Амело или Шмен-Вер, где находится большинство лавок этого квартала. Она успела бы даже, взяв такси или воспользовавшись метро, доехать почти до любой точки Парижа.

Жильцы дома, как видно, были настороже, и мадемуазель Донкёр зашла спросить, не нужна ли она еще. Мадам Мартен, конечно, сказала вы нет, но за. нее ответил Мегрэ:

– Не посидите ли с Колеттой? Мы побудем в соседней комнате.

Старая дева поняла, что он просит отвлечь внимание ребенка, пока поговорит с мадам Мартен. Та, несомненно, тоже все поняла, но не показала виду,

– Сюда, пожалуйста! Я только разгружу сумку.

Она отнесла провизию в кухню, сняла шляпу и немного взбила свои светлые волосы. Потом, закрыв дверь, обратилась к Мегрэ:

– Мадемуазель Донкёр очень возбуждена. До чего же ей повезло, правда? Особенно, если она собирает газетные статьи об одном комиссаре. И вот в один прекрасный день этот комиссар попадает к ней в дом… Вы позволите?

Она вытащила из серебряного портсигара сигарету, размяла двумя пальцами, щелкнула зажигалкой. Быть может, этот жест и побудил Мегрэ осведомиться:

– Вы нигде не. работаете, мадам Мартен?

– Мне было бы трудно работать и вести хозяйство, да еще заниматься девочкой, даже теперь, когда она ходит в школу. Кроме того, мой муж против,

– Но до знакомства с ним вы работали?

– Разумеется! Надо же было зарабатывать на жизнь. Может быть, присядете?

Мегрэ сел в дачное плетеное кресло. Мадам Мартен продолжала стоять, привалившись к краю стола.

– Вы были машинисткой?

– Угадали,

– Долго?

– Сравнительно долго.

– Вы еще работали, когда встретили Мартена? Простите, что я задаю вам эти вопросы.

– Такая уж у вас профессия.

– Вы вышли замуж пять лет назад. Где вы тогда работали? Да, еще. Могу я узнать, сколько вам лет?

– Тридцать три. Тогда мне было двадцать восемь, и я работала у мсье Лорийе, в Пале-Рояле [1].

[1 Пале-Рояль – бывший дворец Людовика XV, на первом этаже которого теперь расположены торговые галереи.]

– Секретаршей?

– У мсье Лорийе был ювелирный магазин. Точнее говоря, там продавались сувениры и старинные монеты. Представляете себе эти старинные лавки в галереях Пале-Роя-ля? Я была и продавщицей, и секретаршей, и бухгалтером. К тому же замещала хозяина в его отсутствие.

– Хозяин был женат?

– И даже имел троих детей.

– Вы бросили работу, когда вышли замуж за Мартена?

– Не фазу. Жан не хотел, чтобы я продолжала работать, но зарабатывал он не так уж много, а у меня было хорошее место. Первые месяцы я еще там оставалась.

– А потом?

– А потом произошло совсем незначительное, но совершенно неожиданное событие. Однажды утром, когда я, как обычно, в девять утра подошла к двери магазина, она оказалась запертой. Я решила, что мсье Лорийе опаздывает и стала ждать.

– Он жил в другом месте? – Он жил с семьей на улице Мазарини. В половине десятого я забеспокоилась. – Он умер?

– Нет. Я позвонила жене, но та сказала, что он ушел из дома, как обычно, в восемь утра.

– Откуда вы звонили?

– Из перчаточного магазина, рядом с нашим, Я прождала все утро. Его жена тоже приехала ко мне. Мы вместе пошли в полицию, где, между прочим, к этому отнеслись совершенно спокойно. Спросили у жены, здоровое ли у него сердце, нет ли любовницы и так далее, в том же духе, С тех пор он бесследно исчез. Магазин откупили какие-то поляки, а мой муж настоял, чтобы я бросила работу.

– Сколько прошло тогда времени после вашего замужества?

– Четыре месяца.

– Ваш муж уже разъезжал по Юго-Западу?

– У него был тот же маршрут, что и сейчас,

– В то время, когда исчез ваш хозяин, мсье Мартен находился в Париже?

– Нет. Думаю, что нет.

– Полиция осмотрела помещение?

– Все оказалось в порядке, точно так, как было накануне вечером. Ничего не пропало.

– Вам известна судьба мадам Лорийе?

– Какое-то время она жила на деньги, полученные от продажи магазина. Дети сейчас уже, должно быть, взрослые, семейные. А она теперь держит галантерейную лавочку, недалеко отсюда, на улице Па-де-ла-Мюль.

– Вы с ней поддерживаете отношения?

– Я иногда заходила в эту лавку. Там однажды мы случайно и встретились. Сначала я ее не узнала.

– Когда это было?

– Не помню, с полгода назад. – Есть у нее телефон?

– Не знаю. А зачем это вам? – Что за человек был мсье Лорийе?

– Вы имеете в виду внешность?

– Да, первым делом опишите его.

– Высокий, выше вас, и еще шире в плечах, толстяк, довольно рыхлый. Понимаете, что я хочу сказать? Он слишком следил за собой.

– Возраст?

– Лет пятьдесят. Точно не знаю. У него были черные с проседью усики, а одежда всегда сидела мешком.

– Вам известен его распорядок дня?

– Каждое утро он шел из дома в магазин пешком, приходил примерно за четверть часа до меня и сразу же просматривал почту. Говорил мало. И вообще, скорее был меланхоликом, большую часть времени проводил у себя в кабинете, в глубине магазина.

– Были у него любовные связи? – Не знаю.

– За вами он не ухаживал?

– Нет.

– Он вас очень ценил?

– Думаю, что я была ему хорошей помощницей.

– Ваш муж с ним встречался?

– Разговаривать им не приходилось, Иногда Жан встречал меня после работы, но всегда ждал на улице… Это все, что вы хотите узнать?

В голосе ее слышалось нетерпение, даже досада.

– Хочу вам напомнить, мадам Мартен, что это вы пришли ко мне.

– Лишь потому, что старая дура ухватилась за возможность увидеть вас вблизи и потащила меня чуть ли не силой.

– Вам не нравится мадемуазель Донкёр?

– Не люблю людей, которые суют нос не в свои дела.

– А ей это свойственно?

– Мы взяли к себе ребенка моего деверя, вы это знаете. Хотите – верьте, хотите, – нет, но я отношусь к Колетте как к родной дочери.

Вероятно, это было чисто интуитивное ощущение, неясное, почти неуловимое, но сколько бы Мегрэ ни смотрел на женщину, сидевшую напротив него и курившую сигарету за сигаретой, он не мог представить ее в роли матери.

– И вот, якобы желая помочь мне, она без конца отирается здесь. Если мне на несколько минут нужно выйти, она уже стоит в коридоре и со слащавой улыбкой набивается: «Вы ведь не оставите Колетту одну, мадам Мартен? Позвольте мне посидеть с ней». А я про себя думаю, не развлекается ли она в мое отсутствие тем, что шарит у меня по ящикам.

– Однако же вы ее терпите.

– Приходится. Об этом настойчиво просит Колетта, особенно с тех пор, как слегла. Мой муж тожеей симпатизирует. Когда-то, будучи еще холостяком, он болел воспалением легких, и она за ним ухаживала.

– Вы отнесли обратно в магазин куклу, которую купили в подарок Колетте на рождество?

Она нахмурилась и посмотрела на смежную дверь.

– Я вижу, вы ее расспрашивали. Нет, я не отнесла куклу по той простой причине, что купила ее в универмаге, а они сегодня все закрыты. Вы хотите ее посмотреть?

Она сказала это с вызовом и, вопреки ожиданиям Мегрэ, принесла коробку, на которой сохранилась цена: кукла была дешевая.

– Могу я узнать, куда вы ходили сегодня утром?

– За покупками.

– На улицу Шмен-Вер или Амело?

– И на улицу Шмен-Вер и на улицу Амело,

– Простите за нескромность, что вы купили?

С разгневанным видом она бросилась на кухню, схватила сумку и почти что швырнула на стол.

– Смотрите сами!

В сумке лежали три банки сардин, ветчина, масло, картошка и пучок латука.

Она смотрела на комиссара пристально, сурово, не изменившись в лице и скорее злобно, чем со страхом.

– У вас есть еще ко мне вопросы?

– Я хотел бы знать фамилию вашего страхового агента.

Она явно поняла не сразу, потому что переспросила:

– Моего агента?

– Да, страхового агента. Того, что к вам приходил.

– Простите, совсем забыла. Это потому, что вы сказали мой агент, как будто у меня с ним дела… И это тоже Колетта вам выболтала? Действительно, два раза приходил какой-то человек, знаете, из тех, от кого трудно отделаться. Я сперва подумала, что это продавец пылесосов. Оказалось, он занимается страхованием жизни.

– И долго он пробыл у вас?

– Столько, сколько надо, чтобы выставить его из дому, втолковать, что у меня нет ни малейшего желания подписывать страховку на случай смерти моей или мужа.

– Какую компанию он представлял?

– Он мне сказал, но я забыла название. Там было слово «Взаимный…».

– Но он приходил еще раз?

– Совершенно верно.

– В котором часу Колетте полагается засыпать?

– Я гашу свет в половине восьмого, но случается, что она засыпает не сразу, а вполголоса рассказывает себе всякие истории.

– Итак, во второй раз этот агент приходил к вам после половины восьмого вечера?

Она уже почувствовала западню.

– Возможно…, Да, я как раз мыла посуду.

– Вы разрешили ему войти?

– Он просунул ногу в приоткрытую дверь и вошел в квартиру.

– Он предлагал свои услуги и другим жильцам дома?

– Не знаю. Полагаю, вы сами выясните… Только потому, что девочка видела или вообразила, что видела Деда-Мороза, вы меня уже полчаса допрашиваете, словно я совершила преступление. Будь здесь мой муж…

– Кстати, ваш муж застраховал свою жизнь?

– Полагаю, что да. Конечно.

А когда Мегрэ направился к двери, взяв лежавшую на стуле шляпу, она удивленно воскликнула:

– И это все?

– Да, все. В случае появления вашего деверя, а он обещал дочке зайти, я буду вам очень благодарен, если вы дадите мне знать или отправите его ко мне. А теперь я хотел бы сказать еще несколько слов мадемуазель Донкёр.

Старая дева последовала за ним, прошла вперед и открыла дверь своей квартиры, где пахло, как в монастырской келье.

– Входите, мсье комиссар! Надеюсь, у меня не очень большой беспорядок?

В комнате не было ни кошки, ни собачонки, ни салфеточки на мебели, ни безделушек на- камине.

– Давно вы живете в этом доме, мадемуазель?

– Двадцать пять лет, мсье комиссар. Одна из самых старых жилиц. Помню, что когда я здесь поселилась, вы уже жили в доме напротив и носили длинные усы.

– Кто занимал соседнюю с вами квартиру до мсье Мартена?

– Инженер из путей сообщения. Фамилию его я забыла, но могу узнать. Он жил с женой и глухонемой дочкой. Это было очень грустно. Они уехали из Парижа навсегда и поселились где-то в провинции, если не ошибаюсь, в Пуату. Сам он, наверное, уже умер: он и тогда был пенсионного возраста.

– Последнее время вам не докучали страховые агенты?

– Нет, В последний раз страховой агент звонил у моей двери года два назад.

– Вам не нравится мадам Мартен?

– Почему?

– Я вас спрашиваю, нравится вам мадам Мартен или нет?

– Конечно, если бы у меня был сын…

– Продолжайте.

– Если бы у меня был сын, я не пришла бы в восторг от такой невестки. Мсье Мартен такой милый, такой добрый,

– Вы думаете, что он с ней несчастлив?

– Этого я не сказала. Мне не в чем ее упрекнуть. У нее просто такая манера держаться.

– Манера держаться? Что вы имеете в виду?

– Не знаю. Вы сами ее видели. Вы в этом лучше разбираетесь, чем я. Она не похожа на обычную женщину. Например, я уверена, она никогда в жизни не плакала. Девочку она воспитывает как следует, содержит в чистоте. Этого у нее не отнимешь. Но ребенок никогда от нее ласкового слова не слышит, а когда я начинаю рассказывать Колетте сказки, чувствуется, что мадам Мартен это раздражает. Не сомневаюсь, она сказала девочке, что Деда-Мороза не существует. К счастью, Колетта в это не поверила.

– Девочка ее тоже не любит?

– Слушается, старается не раздражать. По-моему, Колетта рада, когда остается одна.

– А мадам Мартен часто уходит из дому?

– Нет, не часто. В этом ее не упрекнешь. Не знаю, как это выразить. Понимаете, чувствуется, что у нее своя жизнь. Ей нет дела до других, но и о себе она ничего не рассказывает. Она корректна, всегда корректна, даже слишком. Мне кажется, она создана, чтобы проводить жизнь на службе, иметь дело с цифрами, следить за подчиненными.

– Это мнение и других жильцов?

– Она совсем чужая в доме. Когда встречается с соседями на лестнице, едва кивает. В общем, если ее немного узнали поближе, то лишь после появления Колетты: ребенком всегда больше интересуются.

– Случалось вам видеть ее деверя?

– В коридоре. Я с ним никогда не говорила. Он проходит, опустив голову, словно чего-то стыдится, и хотя перед тем, как идти сюда, чистит одежду, все равно выглядит так, будто спит, не раздеваясь. Не думаю, чтобы ему пришло в голову явиться в костюме Деда-Мороза. Не такой он человек, мсье Мегрэ. Разве только был пьян.

Мегрэ задержался еще возле привратницкой, где было так темно, что почти никогда не выключался свет, и только около двенадцати пересек бульвар. В доме, откуда он вышел, зашевелились занавески. В его окне занавеска тоже была отодвинута. Мадам Мегрэ смотрела на улицу в ожидании мужа, чтобы сразу же поставить жарить цыпленка. Комиссар слегка помахал ей рукой и чуть было не высунул язык, чтобы поймать несколько сцежинок, которые кружились в воздухе. Он, до сих пор не забыл их пресный вкус.

Окончание следует