Уральский следопыт, 1982-09

Вернуть человека

Лия ГЛАЗУНОВА

Так уж случилось, что заехала я после университета в далекий таежный поселок. Вернее, залетела, ибо сюда – «только самолетом».

Всю предыдущую жизнь, мечтая быть педагогом, представляла, как каждое утро буду подниматься по ступенькам новой, светлой, просторной школы. Как, раскрыв рот, будут слушать мои рассказы о хороших книгах умные шаловливые ребятишки. Моя же школа оказалась маленьким одноэтажным домиком с решетками, отделенным от всей зоны деревянным забором, а ученики – правонарушителями, прошедшими огонь, воду и медные трубы.

Наш директор Людмила Владимировна Смирнова, для меня – просто Люся, всего двумя годами старше, открыла дверь класса и слегка подтолкнула вперед. Первый урок – всегда страшно, но когда учитель еще и учеников боится… Проглотив комок в горле и пытаясь унять дрожь в коленях, трясущимися руками раскрыла журнал.

– Кто присутствует? – Огляделась.

Все бритые, все в полосатой форме (полосатые брюки, куртки и даже, как выяснилось впоследствии, кепочки). Все какие-то одинаковые. Сразу поразило – за партой по одному человеку. Может, тесно вдвоем?

– Вы наша новая учительница? А кто вы? Откуда? Вы нас боитесь, наверное? Вы не бойтесь. – Проницательный ученик отозвался при перекличке на фамилию Кузнецов.

Почему-то я их всех сразу запомнила. Нет, разумеется, в коридоре они по-прежнему казались одинаковыми. Но в классе я безошибочно поднимала с первой парты Голоногова, с последней – Романова, а у окна – твердо знала – сидит Орешин. Не задумываясь о причинах столь редкой памятливости, ученики мои были поражены и польщены…

Как-то во время урока потух свет. Это здесь частенько бывает. Конечно, я была строго проинструктирована и знала, что надо вспомнить какую-нибудь фамилию и попросить проводить меня до учительской. Но когда в классе воцарилась0 темнота, а еще не привыкшие к ней глаза не могли различить местонахождение учеников, зато уши, ставшие удивительно чуткими, улавливали каждый вздох, каждый шорох, я снова испугалась, начисто забыв не только, как выглядят мои ученики, но и их фамилии.

Однако услужливая память вытолкнула откуда-то из глубины: «Засядьволк!»

Впрочем, не так уж он мне понадобился, обладатель столь редкой фамилии. Все равно ему в тот момент за мной не угнаться было…

Как мы уговаривали их учиться! Ходили по баракам, беседовали, рассказывали о школе.

– Будете заниматься?

– Нет. Не хочу. Зачем?

Но приходили. Раз, другой – из любопытства. И оставались.

Было и смешное. Например, Шах-Мурза Махмутов. Ему около пятидесяти. Предложили, было, не ходить на уроки, а он:

– Тебе деньги нужны, а мне – свежий воздух.

Впрочем, может, это и не смешно?

Первым начала отличать Сашу (Турина. Высокий, стройный, подтянутый, Саша свою полосатую форму носил всегда, как фирменный костюм, ухитряясь даже стрелочки сохранять на брюках. Не скрою, поначалу он мне понравился. Но вскоре… Этот тихий вкрадчивый голос. Эта бесшумная кошачья походка. И вмиг посеревшее лицо одиннадцатиклассника Соколова, его остекляневшие глаза и нервно забегавшие по столу длинные пальцы – все в ответ на нежный из-под чуть-чуть прикрытых век взгляд Турина. Соколов мешал мне проводить урок. Турин по-джентльменски помог. Но как же его боятся!

Однажды Саша принес почитать свои стихи. С точки зрения поэтической – ниже всякой критики.

Тема одна – достоинства (главным образом) и редкие недостатки учителей. И мне посвятил: «А если придется расстаться с тобой, я буду равнять тебя с черной бедой…»

За всю жизнь не прочитавший, кажется, ни единой книги, Гурин придумал себе романтичную историю, в которой он – невинно пострадавший, взявший на себя вину своего брата.

А история у него самая заурядная.

– Ну, ограбил прохожего, ну, снял с него часы, туфли, отобрал бумажник, – объяснял он следователю.

Каким-то образом Турину стало известно, что я прочитала его личное дело. Романтичная версия, попытка заинтересовать своей особой провалилась, и Саша Гурин откровенно заскучал…

– Цыганов, вы почему такой злой?

Смуглый черноволосый красавец с золотой фиксой насмешливо кривит рот:

– Все такие. Только другие скрывают. А о нас вы еще прочтете в «Литературной газете».

И на мой недоумевающий взгляд добавляет:

– В судебных очерках.

В сочинении он пишет: «Убийцам, головорезам нет места на нашей земле», а в разговоре: «Убивал и буду убивать».

Цыганов всегда был не то чтобы лидером оппозиции. Как таковой, оппозиции, собственно, не было. Было лениво-выжидательное отношение, был откровенный интерес и было снисходительное равнодушие. Но Цыганов всегда занимал полярную нашей точку зрения. Был рупором тех идей, тех настроений, которые мы всеми знаниями, всем своим отношением к работе, к жизни старались опровергнуть. Одноклассники не одобряли Цыганова, но и не мешали ему вести с нами «идеологическую» борьбу.

Все противоречиво, запутано, трудно в наших учениках. Им нельзя верить, но не верить им совсем тоже нельзя. Плохое отношение к себе они давно воспринимают за норму. Удивить их этим невозможно.

…Осень. В тайге мрачно и пасмурно. Весь день шел дождь. А ночью ударил мороз. Поселок заледенел. Передвигаясь, мы держались руками за забор, покрытый ледяной коркой. При малейшем ветерке деревья звенели. Но скупое солнце растопило первый лед.

А потом была зима. Дважды в день топили печь, прочищали дорожки во дворе, убирали с крылечка белый-белый снег.

Мы с Люсей делали из снега мороженое, перемешивая его со сгущенным молоком.

С работы возвращались поздно. По пустынной деревенской улице проходили мимо едва заметных контуров домов – ни одного светлого. Тихо. Лишь далеко разносится скрип снега под ногами да изредка раздается сонный лай потревоженной собаки. Тусклые фонари пытаются осветить черноту. Один человек написал: «Вдруг с фонаря, как пепел с сигареты, стряхнет опухший столбик темноты»…

Страх давно пропал. На уроки ходила с удовольствием. Много времени отдавая подготовке, все больше сожалела о пропущенных в университете лекциях и все чаще жалела наших нерадивых учеников. Учила их, училась сама.

– Вас пожалеть – вам же навредить, – однажды вырвалось на уроке.

– Нет, что вы этим хотели сказать? Ну, пожалуйста, объясните. Мне это важно, – одиннадцатиклассник Андрей Барышников буквально не давал прохода: «Мать моя тоже пожалела меня когда-то. Дала возможность погулять, отдохнуть, не работая, не учась. Я и погулял два месяца. А потом… В общем,. лиха беда начало. Полжизни бы отдал, чтобы другую половину на свободе прожить».

К тому времени я уже знала, что дома его ждет много лет жена, которую он любит, но которой не верит, несмотря на то, что она постоянно навещает его. «Я с ней жить все равно не буду, – но тут же добавляет: – А лучше моей Наташки никого на целом свете нет».

Все слова, слова…

Перед самым Новым годом наш гордый Саша Иваненко, обладатель черных бархатных глаз, неожиданно заявил от имени класса:

– Выпускные экзамены сдавать не будем.

Когда же я, справившись с удивлением, поинтересовалась причинами такого решения, спокойно, с самой приветливой и доброжелательной улыбкой, от которой по классу солнечные зайчики бегают (металлические зубы свет отражают), объяснил:

– На второй год останемся. А то аттестаты выдадите, а в школу больше не пустите, – и, откинувшись за партой, он развел руками.

Ох, как возгордилась я в душе…

Учитель всегда под обстрелом глаз. Ему и в обычной-то школе приходится быть верховным судьей, взвешивать каждое слово, когда вспыхнет дискуссия иди конфликт, а в спецшколах требования к педагогу в стократ выше. Ибо за риторическим, подчас, вопросом обнаруживается целая жизненная философия.

Круглоголовый десятиклассник Сухов Валерий Николаевич, откровенно любуясь собой, поинтересовался:

– А вы к кому лучше относитесь: к ворам или к хулиганам?

Для Сухова тут нет вопроса. Этот беззлобный, в сущности, драчун и бузотер никак не может понять, что ему 37, что он уже не мальчик, но муж, что пора взрослеть и умнеть. Более того, он уверен, что и я отдам предпочтение хулиганам.

– Не хотелось бы мне встретиться на пустынной улице с наглыми распоясавшимися молодчиками, которые уверены, что правды на земле нет, а значит – «все позволено», а в толпе не хочу оказаться рядом с вором, действующим тихо-тихо, украдкой. Что страшнее? Об этом думайте сами.

И все-таки мы пытались в каждом из них найти что-то хорошее. Вот Иваненко – честный, Ткачук – добрый, Барышников любит жену…

Собственнее добрый, честный – это уже много. Достаточно было – незлой, нелживый, не подлый. При том, что все они издерганы, подавлены (жизнь, молодость идут мимо), как не похож независимый гордый Иваненко на привязчивого, ласкового Ткачука, а невыдержанный, скользкий Цыганов на максималиста Круглова.

Круглое. Невысокий, коренастый, с большой головой, куртка расстегнута до пояса. Майка вызывающе отсутствует. На голой груди – замысловатый рисунок. Нагло поглядывает на меня своими круглыми глазищами:

– Вы же не хотите, чтобы я шел к этой… – Вместо своего одиннадцатого, он явился на мой урок в восьмой класс. И сейчас с интересом ждет реакции: польщусь ли я на его фальшивое предпочтение или потребую соблюдения школьной дисциплины и уважения ко всем учителям.

– Немедленно покиньте класс. И… и куртку застегните. – Бесконечные кругловские проверки любого человека из себя выведут, даже при самом доброжелательном отношении.

Бескомпромиссный Круглое всегда был ревниво требователен. Не желал прощать нам никаких слабостей и недостатков. Мы просто обязаны были вести себя соответственно его идеалу. Он все время метался, бросался из одной крайности в другую. От страстной любви – к глубокой ненависти, то становится доверчивым и ласковым, то вдруг подозрительным и злым. Стыдясь и в то же время бравируя своим положением, он в корне пресекал все попытки «воспитания», которые по своей мнительности усматривал чуть ли не в каждом нашем слове. Часто обещал:

– Брошу я школу. Мне в этом заведении все не по душе.

Мы не спорили. Уже поняли: рано или поздно все равно он вернется. «Приручить» Круглова оказалось едва ли не проще других..Слишком уж хотелось ему быть «прирученным», несмотря на все его гипертрофированное самолюбие.

Полгода прошло с того дня, когда впервые на моем уроке потух свет. Была литература в одиннадцатом, когда все снова погрузилось в темноту. В напряженном молчании ученики ждали. Тишина несколько затянулась.

– Собирайте учебники и тетради.

– А вы что, нас не боитесь? – раздался с последней парты голос Лисенко.

– Вас нет, – засмеялась.

Напряжение спало. Все разом зашелестели, задвигались.

– Вы нас не боитесь, потому что верите нам.

– Хочу верить, – и подумала про себя: «Не слишком обольщайтесь»…

Как-то на уроке:

– Вы не знаете материала. Я ставлю вам двойку, Мельников.

– Мне?! – Мельников, считающий, что заслуживает удовлетворительной оценки хотя бы за свой почтенный возраст (немного за тридцать) и знание жизни, оскорблен до глубины души.

Конфликтную ситуацию, как всегда, моментально использует Цыганов:

– Ах, вы двойку посмели поставить! Так мы к вам больше на уроки не придем. На нас не рассчитывайте. И на остальных, впрочем, тоже.

Один Мельников, скорее всего, не посмел бы, но, поддержанный Цыгановым, тут же покинул класс, демонстративно хлопнув дверью. А я, заледенев, ждала, что за ними поднимутся и остальные.

Остальные не поднялись. Все скромно промолчали, уставив глаза в парты. «Мы ничего не видели, не слышали, не знаем и не хотим знать».

Лишь могучий, двухметроворостый Лисенко выдавил:

– У меня шея тонкая отвечать за всех.

За две недели класс перебродил. Кто за, кто против, и против чего? – понять было невозможно. Но решилось все как-то само собой.

– Так дальше нельзя. Давайте исправлять положение, – Мельников перед уроком подошел к учительской.

– Ну что ж, я не возражаю. Возьмите тему сочинения.

А через день Цыганов, заискивающе-самоуверенно улыбаясь: – Я с вами больше не конфликтую.

– Это, Цыганов, ваше личное дело, – у нас установка: на компромиссы не идем, вызовы не принимаем.

К 8-му Марта я получила столько поздравлений, сколько не наберется за всю мою предыдущую жизнь. Стол в учительской был буквально завален открытками, в которых наиболее смелые от себя лично, а те, что поскромнее, – от имени класса желают нам всех и всяческих благ.

Открыток было так много, что мы не сразу разглядели пышную, как торт, шкатулку, украшенную многочисленными розами, незабудками, ромашками (подобные вещи, говорят, заключенные делают из хлеба. Сначала жуют его всей камерой потом лепят форму, которую затем покрывают краской. Так ли это, утверждать не берусь).

Шкатулке этой (ибо подарок) определили почетное место в учительской, но когда покидали школу после уроков, наш дневальный, ответственный за порядок в школе, не очень уверенно поинтересовался:

– Почему же вы не забрали шкатулку? Это лично вам подарок от Иваненко.

Я усомнилась, но после праздников Барышников подтвердил:

– Это лично вам. Всобще-то я в принципе против подарков, учителям. Они обязывают, мешают искренности в работе. В условиях колонии это особенно важно. Раз приняла подарок – не имею права отказать в просьбе. А просьбы здесь могут быть самые неожиданные. И несмотря на то, что именно Саше Иваненко я верю, тут есть еще нюанс: стоит только принять один подарок, их понесут чередой. И тот же Иваненко первый начнет переживать и в конце концов осудит мою «нестойкость». А кроме всего, подарки здесь просто запрещены.

Но что делать в конкретном случае, я не знала. Саша Иваненко заметно выделялся среди всех. Человек сильного характера, очень дисциплинированный, серьезный и честный, он умел внушить к себе уважение.

Да, конечно, начало его жизни в колонии характеризуется невероятным количеством докладных, взысканий, наказаний за отказ от работы, за своеволие, непочтительность. Но вдруг – не берусь утверждать, с чего именно, наверное, здесь сказался целый комплекс причин и обстоятельств – Саша твердо решил взять себя в.руки. Сейчас это лучший производственник, лучший бригадир, все взыскания с него сняты, он получает бесконечные благодарности. Наконец, в этом году пошел в школу. Иваненко очень одинокий запутавшийся человек. Юность кончилась, уступила место зрелости, а вместе с ней пришло, видимо, понимание своей вины.

Люди, много лет проработавшие в колонии, говорят, что очень часто у человека именнО| к 25 годам происходит резкая ломка характера, Юношеская бравада кончается.

Римляне говорили: «Суровый закон, но закон». Но если бы можно было выпустить Сашу на свободу сейчас! Кто знает, что может случиться за пять лет. А в одиннадцатом классе у него самый большой срок судимости.

Иваненко обиделся за «равнодушие» к подарку. Стал подчеркнуто плохо вести себя на моих уроках: разговаривал, вертелся, не грубо, но настойчиво выказывал неповиновение.

– Иваненко, задержитесь после урока.

Все вышли, старательно, затворив дверь класса.

– Саша Иваненко, ну за что вы на меня сердитесь? Знали ведь, что нельзя!

– А вы мне в душу наплевали. Примерно это я и готовилась услышать, сочинив накануне ночью огромную оправдательную речь, в которой выявила все причины и следствия создавшейся ситуации. Но…, посмотрела в его глубокие, тоскливые, черные-черные глаза, остановила взгляд на нервно подергивающейся верхней губе (это Иваненко-то, такой сдержанный всегда!), и все забыла. Только пролепетала жалко:

– Я ее заберу, Саша, обязательно заберу. Только позже.

Мгновение – и лицо осветилось неповторимой ослепительной Сашиной улыбкой.

Вышла из класса и сразу наткнулась на устремленные со всех сторон любопытные взгляды: «Ин-тере-е-е-сно».

Потом в учительской, уже успокоившись, я мысленно высказала все, что думаю о себе по поводу случившегося (ничего хорошего). Горечь до сих пор сохранилась, Всякие чувства здесь надо душить в зародыше. Ничего, кроме муки, они не принесут. А вдруг наоборот?

В общем, я плавала, как двоечник у доски.

А у Иваненко появился повод считать, что я его обманула (посоветовавшись с Люсей, мы решили, что раз уж так получилось нескладно, то заберу я эту шкатулку после экзаменов, чтобы ни у него, ни у меня не было неприятностей), Саша прекратил (болтовню на уроках. Он просто усвоил новую позу за партой: повернувшись ко мне своим иссиня-черным затылком, выражая полнейшее презрение и обиду, распространял по классу флюиды злости».

А весна тем временем входила в свои права. Снег потерял белизну и пушистость, осел. Пригрело солнце, обласкало землю, подсушило пролитые зимой слезы, превратившие дороги в непроходимую грязь. Черная, жирная, чавкающая, она засасывала всех, проявивших неосторожность и рискнувших сделать первый шаг.

Как-то Вовка Ткачук (ни Володя, ни Вова к нему не подходит) принес показать мне аккуратно подклеенный альбом с фотографиями. Там все его родные – мать, сестры, брат. А на одном, пожелтевшем уже снимке, разглядела – рослый кудрявый парень с неуловимо знакомыми чертами лица.

– Ткачук, это вы, что ли?

– Нет, это Владимир Михайлович, я – Шпана.

Шпана – его кличка,

Ткачука всерьез никто не воспринимает. Он не настоящий представитель уголовного мира, а так – мелочь, шпана. Я вообще не понимаю, каким образом парни вроде Ткачука, Лисенко попадают в особый режим. Не столь они жестоки, нет в них озлобленности, и amp; все человечество, есть совестливость, Просто в силу умственной ограниченности, инфантильности (это, разумеется, не оправдание) они забывают о своей несокрушимой силе и не умеют вовремя остановиться.

Если правда, что каждый человек похож немного на какое-то животное, то Ткачук всегда напоминал нам щенка московской сторожевой. Большой, неуклюжий, мохнатый (в любом случае Ткачука я воспринимаю с огромной рыжей шевелюрой). Каждый урок просит:

– Возьмите меня на поруки.

И еще:

– Как выйду, первым делом женюсь, Я, знаете, свою царевну-лягушку ищу. Где-нибудь рядом с педагогическим.

По его мнению, самые лучшие девушки непременно идут в учителя.

Но, откровенно говоря, справиться с Ткачуком я не могла. Сердилась на его безалаберность, ругала за лень, за нежелание учиться, но постоянно испытывала желание взъерошить его отросший ежик, пожалеть. Он, видимо, чувствовал это и платил мне самой искренней привязанностью, которая выражалась в том, что ходил за мной из класса в класс.

Правда, мы не ругали его слишком сильно еще и потому, что узнали, как он серьезно болен.

Сообщил нам об этом врач.

– У Ткачука опухоль. Да что вы расстраиваетесь, подумаешь, одним уголовником меньше будет. А может, еще и обойдется,

Только в этом году Дима Кру-тяков (Дмитрий Васильевич) закончил медицинский институт, а ведет себя так, будто все больные ему уже давным-давно надоели, и он смертельно устал от жалоб на плохое здоровье. Конечно, его пациенты изолированы от общества в силу своей социальной опасности, но ведь для него они в первую очередь больные, а уж потом преступники, так же как для нас они сначала – ученики. По крайней мере, так должно быть.

Проходило время, и все более откровенными стали наши беседы, наши споры, крепло желание помочь ребятам.

– Какие качества вы больше всего цените в мужчинах? – на этот вопрос Турина, молчаливо поддержанный остальными, я отреагировала автоматически, не задумываясь:

– Доброту, великодушие, – и тут же, честно говоря, забыла о разговоре, как о несущественном в период подготовки к грядущим экзаменам.

Если бы я знала, во что все выльется, то именно с этой фразы я начала бы свой первый урок в школе. Казалось, с того дня наши молодые люди старались перещеголять друг друга в доброте и великодушии. Улыбки не схрдили с их лиц, все сердитые взгляды остались за порогом школь!.

Саша Иваненко явил наконец свой лик, предварительно поинтересовавшись у Люси:

– Я наглый?

И получил в ответ: – Иногда проскальзывает, Я вообще-то всегда надеялась, что с Сашей у нас вновь установятся добрые отношения,

Даже Цыганов в это время несколько притих, помягчел как будто. Ребята все чаще отказывались его поддерживать. А на рожон он не лез.

Именно в эти прекрасные дни пришла нам идея устроить выпускной вечер. Мы так стремились к тому, чтобы наша школа как можно больше походила на обыкновенную. Заручившись поддержкой администрации и учеников, приступили к делу. Чтобы асе оформить документально, составили длинные поименные списки учеников и занялись сбором подписей,

– Саша Иваненко, – протягиваю ему весь исчерченный, исписанный листок, – найдите себя и распишитесь.

Взгляд несколько исподлобья, задумчиво:

– Себя найти, знаете, как трудно!

На одном из уроков маленький юркий Валера Артемов недоуменно вопрошал;

– Что же нам теперь делать? Даже если мы просто будем проходить мимо дерущихся, то все равно окажемся виноватыми,

Я только попыталась ответить, как Иваненко гневно перебил:

– А если рядом будут обижать девушку? Тоже стороной пройти?

Ах, как они смотрели на меня тогда!

– Вступиться ли вам за девушку, спрашиваете? А если вместо девушки будет старушка или молодой человек? Захотите ради них рискнуть?

Молчание было мне ответом.

– Вы не человека вообще думаете защищать. Хотите себя героями почувствовать перед прекрасной незнакомкой, из беды вырученной.

Все романтику ищете. Не плохие мотивы, разумеется, но до настоящего благородства еще далеко…

А Гурин вновь принес почитать свои вирши. И неожиданно доставил несколько приятных минут. Нет, не стихами. Я читала их уже в «Трудной книге» Г. Медынского, но то, что Саша заметил их, выписал в свою тетрадь и, возможно, прочувствовал, уже хорошо. Обращаясь к стране, к Родине, умоляя о прощении, человек похожей судьбы написал:

…Я много вынес. Понял тоже много.

Не в силах больше прятать

в сердце боль.

Хочу идти счастливою дорогой

И быть всегда и быть во всем

с тобой.

И все-таки не верю я ему до конца. Может быть, потому, что опять он попытался обмануть, выдать чужое за свое. Хотя вообще-то Гурин заметно изменился.

Он давно забыл свою легенду: «Старшего брата у меня застрелили при попытке к бегству, другого – зарезали в пьяной драке. Знаете, они так расхваливали мне преступную жизнь, в которой якобы один за всех и все за одного, что я просто потерял голову. Спать не мог, есть не мог, так в тюрьму хотелось». Как нарочно, именно в ту минуту, когда Гурин закончил говорить (мы стояли с ним на школьном крыльце), раздался звук горна. Это в соседней колонии (режим легче) играли отбой. Саша тоскливо рассмеялся:

– Там еще романтики, здесь уже рецидивисты. Боже мой, какая глупость видеть красоту в этой убогой, жалкой жизни. Скоро я освобождаюсь. И ни за что не хочу обратно.,.

Где-то в это время, мы обратили внимание на некоторую возбужденность Круглова. Очередной раз затеяв с Людмилой Владимировной беседу во спасение души, он, посверлив ее своими нахальными глазами, достал финку. От неожиданности она онемела и буквально прилипла к полу, не в состоянии пошевелиться. Круглое же, выждав определенное время и убедившись, что она не закричит, не позовет на помощь, а также насладившись ее растерянностью, протянул нож ей:

– Возьмите.

– Нет! – Она твердо уверена в! правильности принципа – ничего не брать у учеников.

. – Возьмите! Если вы возьмете этот, другой я делать не буду, а значит – с прежней жизнью покончу.

Не надо думать, что легко дался отказ директору школы, историку, просто хорошему человеку Людмиле Владимировне Смирновой. Не одну бессонную ночь провели мы, обдумывая, правильно ли она поступила, прикидывая возможные варианты, выискивая истину и, возможно, кто-то не согласится с нами, решение все-таки было однозначно.

– Если вы, Круглое, действительно решили начать другую жизнь, вы ее начнете независимо от того, возьму ли я нож, а если это только красивые слова, то тем более я буду права, не приняв от вас этот дар, слишком уж он обоюдоострый и крепко жалит. Но за доверие – спасибо,…

А потом мы писали сочинение. И ребятам, наверное, мешал немного запах увядающей слегка черемухи, принесенной нами из леса и прямо в ведрах расставленной по классу.

Всего месяц назад я волновалась и беспокоилась вместе с ними, мечтая, чтобы темы были интересными й не слишком трудными. И вот: Горький, Чехов, литература о. Великой Отечественной войне.

Стоит прикрыть глаза – они все передо мной: такие разные, лица у всех вдохновенные, задумчивые. Погружен в себя Саша Иваненко, увлечённо пишет Круглое, сидящий на второй парте Валера Артемов сосредоточенно грызет ручку, а Саша Гурин осторожно списывает…

Изредка выходили в коридор покурить. Жадно делали несколько затяжек и торопливо возвращались.

Случайно увидела, как оба наши Саши шагнули к крыльцу, где собравшиеся «болельщики» достали литровую банку с какой-то коричневой жидкостью (не думаю, чтобы это был компот). Гурин мгновенно перехватил инициативу:

– Mнe, – бросив виноватый все-таки взгляд в мою сторону, – надо нервы успокоить.

Я его сначала отругать хотела, но, увидев, что Саша Иваненко, отмахнувшись, как от чего-то очень надоевшего, повернул в класс, обрадовалась. В конце концов, пока Гурин не остановится сам – его никто не остановит…

Вернулся из больницы Ткачук. Отдохнувший, посвежевший (как ни странно звучат подобные слова в отношении человека, перенесшего сложную операцию).

– Да нормально я себя чувствую, – остановил меня в школьном коридоре, – снимите у меня со счета 20 рублей на подарки всем учителям. Ну, пожалуйста.

Нет, Ткачука всерьез воспринимать трудно.

– Ткачук, вы у нас сам по себе подарок.

Улыбка немножко виноватая: – Я нет, я пока в тюрьме…

На, пока они в тюрьме. Но пройдет время – недели, месяцы, годы, – и наступит тот счастливый для них миг, когда столь долгожданная свобода станет возможной. И я очень хочу Щерить, что тогда и Сашу Иваненко, и Вовку Ткачука, и Славу Круглова, и остальных крутые жизненные дороги не приведут обратно, что оставят они навсегда в прошлом и полосатую форму, и колючую проволоку, и нашу маленькую добрую школу.

Конечно, у них, у наших ребят, будет много трудностей. Но я бы очень хотела, чтобы не опускались у них руки, чтобы не отдавались они на произвол течения, чтобы как можно больше встретили на своем пути честных, добрых и справедливых людей.