В эту минуту истории. Политические комментарии, 1902–1924

В эту минуту истории

Не случайно зарей XIX века был романтизм — учение о самостоятельном значении каждой народности. Национальное объединение стало руководящей политической идеей закончившегося столетия. Народы наперерыв добивались политической свободы и обособленности, и согласие с духом века давало силу самым неподготовленным политикам. Освободилась Греция, отделилась Бельгия, осуществилась единая Италия и единая Германия (что казалось немыслимым теоретикам близкого прошлого), восстали из четырехвекового небытия южно-славянские государства. Мы все до сих пор немного пьяны этой романтической поэзией национального героизма. Все согласное с ним нам представляется прекрасным и справедливым, все несогласное — отступлением от нормы. С этой точки зрения мы смотрим на карту западных пределов Европы как на вполне законченную, так как Испания, Португалия, Франция, Италия и Англия замкнулись в границы своего языка и народа. Между тем каждое столетие перемежевывало их земли, и думать, что этого уже не случится в будущем, — обычное ослепление современностью. Теперешний строй европейских держав длится всего 90 лет; тогда как политические деления, независимые от племенных, существовали целые тысячелетия (Римская империя, феодализм).

И вот на рубеже нового столетия история уже переходит к решению иных задач. На место национальных государств XIX века выдвигаются гигантские союзнические колониальные империи — эти воплощающиеся грезы политического универсализма. Кстати же земля завоевана, наконец, человеком всецело. Неподвластными ему остались только полюсы да кое-какие местности Азии. На картах негде больше уместить стереотипные слова «terra incognita»[24]. Кругозор промышленных отношений первый вместил все пять частей света, а вслед за ним раздвинулся и кругозор политический. При Наполеоне понятия «Европа» и «мир» были почти тождественны, и авторы «всемирных историй» имели право под этим псевдонимом «живописать» историю одной Европы. Теперь это невозможно. Испано-американская война велась на двух океанах. Бурская, волновавшая всю Европу, в Южной Африке. С<еверо->Американские Соединенные Штаты вмешиваются во внутренние европейские дела (недавнее представление в защиту румынских евреев). Европейские державы вдруг почувствовали свою малость и бессилие на раскрывшейся мировой арене. Тройственный и двойственный союз — прообразы наступающих политических соединений. Англия на наших глазах ищет союзника и едва ли не нашла его в лице Германии. Возникает мысль о пан-американской федерации. В Китае вся Европа выступает как одно целое. Маленькие государства, не смеющие рассчитывать на дружбу больших, поговаривают о союзе между собой или спешат опереть свою европейскую голову на мощное туловище каких-нибудь африканских владений.

Эти два течения — еще не иссякшее националистическое и новое империалистическое — часто скрещиваются и идут наперекор одно другому. Тогда в странах передовых обычно торжествует второе, а в отставших, живущих идеями прошлого, — первое. Резко столкнулись они в бурской войне. Вся Европа, увлекаемая привычными романтическими мечтами о святости национальной свободы, сочувствовала бурам. Сочувствие это сохранилось и до последних дней, выразившись в шумных овациях, какими везде встречали бурских вождей. Но в этом деле, как и во всяком, не могло не одолеть то, что имеет перед собой более широкое будущее: ограниченный eo ipso[25] «домашним кругом» национализм должен был уступить универсальной исторической задаче империализма. Буры были обречены с самого начала. Их погубила не личная корысть Чемберлена или вообще англичан, как хотят думать многие, а неодолимая рука истории, наглядно созидающей из Англии мировую империю. Тщетно русский поэт 60 лет тому назад утешал себя, что Альбион «кует бессильные крамолы, клонясь над бездной». С тех пор Англия пережила много жестоких ударов, но изо всех неудач выходила только более сильной и грозной. И, конечно, ни буры, ни «сумасшедший мулла» в Сомалиленде, ни даже ирландцы, которые открыто требуют прав на государственную измену, не остановят пока ее торжества.

Иначе обстоит дело на Балканском полуострове, где тоже ведется борьба за независимость. И турки, и македонцы так искажают и преувеличивают свои сообщения, что трудно угадать, как велики шансы восстания. Впрочем «корректное» невмешательство Европы гарантирует туркам возможность полной победы и безнаказанного «укрощения» мятежников. Между тем на их стороне все нравственные права. Славянам Балканского полуострова далеко еще до империалистических идей, и это веяние дает здесь лишь карикатуры Милана и Стамбулова. На первом плане пока освобождение от чужеядного «империализма» азиатских завоевателей. Да и после еще предстоит так или иначе покончить с прославленной «славянской рознью», которая стала полным анахронизмом в век политической и культурной интеграции. Придется заняться скучным и «моветонным» панславизмом под надвигающейся грозой «берлинской опасности». Что до Турции, то ее судьба очевидна. Она изнемогает вовсе не от «внутренних неурядиц», которых в ней едва ли больше, чем в Испании. В своих азиатских владениях она даже сильна. Но она «увлекается роком». Вскоре после туркофильства Берлинского конгресса ей пришлось отказаться от Восточной Румелии. После победоносной греческой войны 1897 г. — от Крита. Весь XIX век для Турции — история медленного, бесповоротного падения. Рано или поздно она принуждена будет оставить Европу тем или другим европейцам и, будем надеяться, не с берегов Рейна и Шпрее. Что это произойдет — мы теперь, после разочарований 1878 года, не можем, да, пожалуй, и не хотим себе представить, но ведь и деятели франкфуртского парламента 1848 года не предчувствовали, что объединение Германии совершится всего 22 года спустя — в Версале. Во всяком случае, чем бы ни кончилось современное македонское восстание, оно нанесет еще удар владычеству турок по сю сторону Босфора.

Жаждой национальной свободы исполнены и славяне Австрии и Германии. Вражда их к немцам и венграм не утихает, да и не может утихнуть. В австрийском парламенте один депутат начал речь по-чешски. Его встретили визгом велосипедного свистка и грубо оскорбительными криками («эй, вы, вонючие!» или что-то в этом роде). Эрцгерцога Фердинанда, по слухам, принуждают отказаться от престолонаследия за то, что он женат на чешке. В отместку славянские газеты высказали всю свою ненависть к поработителям во время недавнего юбилея Кошута. А познанские поляки не пожелали праздновать приезд Вильгельма II в их землю; их магазины оставались открытыми, а дома без флагов и не иллюминованы. Напротив, русская делегация была встречена теми же познанскими поляками приветливо. Немного раньше братались на шипкинских торжествах русские, болгары и чехи. Несмотря на отдельные вспышки запоздалой междоусобицы (сербо-хорватская распря), «спор славян между собою, домашний, старый спор», кажется, действительно уже «взвешен судьбою». Между итальянскими городами долгие века существовала кровная вражда, но это не помешало делу Гарибальди и Виктора-Эммануила. Кроме того, вопрос «панславизма» особенно интересен тем, что здесь выдвигается проблема сочетания могучей Империи очевидного всемирного значения с национальным строем разнохарактерных «местных» ячеек. И, быть может, именно в славянском деле оба течения — национализм прошедшего века и империализм наступающего — дадут свой естественный синтез.

Но прежде чем наступит пора окончательного решения вековечного вопроса «Востока» и «Запада», европейским державам надо окончить меньшее, но более насущное дело: размежеваться на земном шаре. Эта работа идет с такой торопливостью, что следить за ней приходится с чувством напряженнейшего любопытства. Республики и монархии спешно запасаются новыми рынками и колониальными «угодиями». Политический центр тяжести переходит в далекие и полудикие страны. Италия подступает к Триполи и бомбардирует Миди. Франция не то что-то выиграла, не то что-то проиграла в Сиаме. Англия с усилием укрепляется в стране Сомали и заключила с обычным дипломатическим умением выгодный договор с Абиссинией, с которой мы еще так недавно платонически кокетничали. Европа с явным недоумением смотрит на уход России из Маньчжурии и не хочет поверить нашей традиционной «корректности». Китай грозит новым восстанием против «заморских чертей». В то же время три государя — германский, английский и португальский — поделили между собою в конфиденциальных беседах половину Африки, а первые два и всю переднюю Азию. Азиатская Турция окончательно обращается в немецкий Hinterland[26], а Южная Персия втягивается в английскую орбиту. Не отстает от старших и Япония, фактически овладевающая оставленной нами Кореей и подумывающая и о дальнейшем.

Обаяние германского «Лоэнгрина» соблазнило, наконец, в самые последние дни «старую Англию» на рискованную эскападу в Южной Америке. Германский и английский флоты захватили венесуэльские корабли и бомбардировали прибрежные форты. Доктрине Монро угрожает явная опасность. Но Северные Штаты не дремлют и, при их настойчивости, сознании своего достоинства и отсутствии старо-европейского дипломатического бюрократизма, конечно, сумеют отстоять интересы своего материка. Америка останется «для американцев», так же как вообще Новый свет — для «новых» людей. Но Африка и Азия, видимо, обречены стать живительной санаторией для «переутомленной» Европы. И по всей вероятности, если в ближайшем будущем державы отважатся на вооруженную борьбу, — это будут не семейные драки на старых, знакомых полях, из которых каждое видало уже по две или по три знаменитых битвы, а еще беспримерные столкновения где-нибудь на берегах Конго или Желтой реки.