Весна

Гонимые ветром, слитые с ним единым порывом, но бурлящие ему наперекор, волны летели навстречу. Клак! – разбивались они о берег – дрожь от их ударов бежала к Аниным стопам – и, растекаясь и тая, уходили назад, вслед отступали их тёмные очертания на мокром песке. И поглощались новой волной – море стремилось коснуться Ани.

Аня не могла подойти ближе. Туда, где свежие брызги ласкают лицо, где гул прибоя звучит от земли так, что в такт с ним колотится сердце, где запах моря – невероятной силы – пронзает с каждой новой волной. Аня знала тревогу мамы. Знала – позади настороженный взгляд. Даже шажки, еле-еле, чуть-чуть её не обманут, не собьёт болтовня курортной знакомой.

Счастье, что они вообще пришли сюда. Что в вечер, когда небо полно коричневых туч, когда свирепый ветер гонит огромные валы с тёмно-бурого моря, а пляжи всегда многолюдного Пярну глухи и пустынны, мама сдалась на её уговоры. Они здесь.

И пусть – нельзя подойти ближе. Пусть – пальтишко застёгнуто на все пуговицы, пусть – удавкой нелепый шарф, пусть – мерзкая шапочка, которую никто не напялит летом. Пусть.

Море – вот оно. Это музыка бешеных волн, по щекам – колыхание ветра, шелестящие пенные гребни. Море – куда ни глянь, волны – одна за одной, вдалеке уже мелкая рябь, а там, где теряется взгляд, незаметно, едва различимо начинается небо.

Волшебны были эти минуты.

Но это приходило, и потом приходило всегда. Нежно и мягко мама опускала руку ей на плечо. Подступала темнота.

И только поняв, что просьбы, уговоры, мольбы уже бесполезны, Аня спохватывалась. Только что... В последний миг, перед тем, как мама коснулась её. Она ощутила... Как будто она ощутила что-то такое,... никогда не испытанное. От чего перехватило дух. От чего она забыла всё на свете. Она вдруг поняла, нет только начала понимать. Тайну моря. Его язык. Что-то иное, что нельзя назвать. Что-то забрезжило ей, когда море стало ещё больше наливаться тёмным, а багровый отсвет невидимого заходящего солнца расцветил удивительным тоном кляксовый узор туч. Когда она будто стала разбирать, что шепчут нарастающие волны слабыми губами исчезающей пены. Шепчут, прежде чем разбиться насмерть, летя ей навстречу.

И после этого – она уходила прочь. Глотая и пряча от мамы слёзы. С улыбкой мама её утешала – завтра они вернутся. Но, как бы ни была Аня мала, она уже почему-то знала, этот промозглый вечер, полный коричневых туч, не повторится. И тот, тот самый немолчный говор, тот самый свистящий рокот моря, не будет звучать ни многолюдным пляжам, ни одиноким вечерним купальщикам, ни даже Ане одной, в такой же ненастный закатный час. Это не возвратится. Никогда.

Только сегодня. Она была рядом. До чуда оставался лишь миг.

Каждый новый шаг отдалял её от моря. И она ступала, за шагом шаг.

Нет, нет, нет! Она должна была вырваться, убежать, спрятаться, тайком прокрасться к морю. Ни можно и нельзя взрослых, ни страх остаться одной, ни любовь к маме и боязнь причинить ей боль, ни "что будет потом" не могли быть преградой. Один лишь порыв, вздох, движение и они ничего б не стоили, они б отступили.

Но она ушла, чтобы, просыпаясь через долгие годы, со стоном сжимать губы, на которых вновь была свежей соль от тех слёз.

С тех ли пор Аня мучалась своей тоской? С тех ли пор она ждала и ждала? Мига, приносящего ей дыханье свободы. Блика, открывающего ей неизведанное. Ветра и волн.

Ждала днями, неделями, месяцами. Не зная точно – чего. Раздражаясь, смеясь над своим ожиданьем. Но когда что-то брезжило вновь... Каждый раз нечто мягко, но уверенно опускало руку ей на плечо и уводило прочь. И она покорно брела.

Почему? Почему? Почему? Она была никчёмностью, отданной стремнине щепкой? Ей нравилось мучиться, нравилось быть ведомой? Она настолько боялась поступить не как все?

Аня помнила, что в тот вечер страшило больше всего. Даже если она вернётся. Там ничего не будет. Холодный ветер и монотонный прибой. Остальное пригрезилось, она вообразила. Взрослые думали именно так.

И пока она сама становилась взрослой, видела, все вокруг думают именно так. Только Аню будоражили ветер и волны. До дрожи. Она придумывала себе то, чего нет.

Аня бросила бы вызов всем, будь она уверена, что они не окажутся правы. Время раз за разом подтверждало их правоту. И смеялось над Аней.

Один человек мальчишкой поверил в короткие секунды своего сна и отдал им жизнь, бросив в огонь всё то, что другим было дорого. И стоял на своей правоте крепко, как среди бешеных волн твёрдо держится вросший в песок гранит. И чудо жило с ним так же естественно, как с Аней жила тоска.

И однажды коснулось Ани. Она видела – просто весенний свет на коре дерев. И знала – это нельзя придумать.

Чем было счастье Ани? Приключением, случайностью, сном, прихотью Спирита, его мимолетным отдыхом? Забыл ли он уже о ней, вспоминал ли, смеясь, вырвал ли её из памяти, как ещё одну помеху видениям? Может быть, думал о ней иногда. С грустной улыбкой. С тоской?

Что, что могло помешать разорвать тоску? Какое бедствие, болезнь, наваждение, морок? Как можно было уйти из её жизни так, без объяснения, без слова, без безмолвного знака, брошенного через расстояния, без крошечной нити смысла. Без прощанья. Оставить её в пустоте, в безведенье, в чём вина её или беда.

Ответ найти было так просто. Нужно было сделать всего один шаг. Так просто было прийти к нему. Это было первое, что сразу же надо было сделать. Было просто смешно терзать себя днями и ночами, так и не появившись у него.

Можно было бояться тёмного склепа, в который он себя заточил. Можно было дрожать, предвосхищая отчаянье, которое её охватит, когда она увидит его холодное презренье, услышит жестокие слова – между ними всё кончено. Найдёт его больным, уничтоженным, умалишённым. Откроет для себя неведомую, страшную правду их истории, он с самого начала смеялся над ней, она была нужна ему лишь для забавы. Познает его ложь.

Ничто не должно было остановить её. Она должна была узнать разгадку своего мимолётного счастья и тяжести непонятной разлуки. Чего бы то ни стоило, чтоб ни ждало. Разве она была настолько слаба, чтобы не прийти к нему из глупого страха?

Сколько раз она хваталась за любое препятствие, чтобы не идти. Сколько раз она возвращалась, подойдя едва ли не к его подъезду. Поняв, что её попытки бесплодны, последние дни Аня и не мучила себя такими жалкими выходками.

Или он не пускал её? Или она поняла, как-то догадалась внутренне – идти напрасно, всё погибло – внезапно, вдруг, без причины – ничего не исправить.

“Сегодня”, – сказала себе Аня утром. ”Отчего сегодня?” – думала она, лёжа в постели. Может быть, он позвал? Может быть, её мучительное ожидание, её не затухающая надежда и неисчезнувший порыв накопились, восстали и прорвали преграду, не позволявшую сделать это? Может, час настал? Но сегодня может опять ничего не получится! Аня была уверена, что придёт к нему, не вернётся от порога.

Было воскресенье, мама уезжала к бабушке. Не удивилась, что Аня не поедет. Ни о чем не спрашивала. Что-то шутя, будто невзначай, говорила о Максиме. Теперь её ничего так не тревожило в Ане?

Это было неважно.

Аня пила кофе и смотрела в окно. Ей вспоминались пропылённые поезда, уносившие её когда-то на Запад или на Юг, их неровное движение, стук колёс, маята людей в узких проходах купейных вагонов, множество снеди на столиках каждого купе, шум детей, монотонные – в такт колесам – разговоры взрослых. И бегущие окна – деревья, деревни, пасущийся скот, поля, вдруг открывающиеся из-за заслона лесопосадок. Зазвонил телефон. Аня пила кофе. Будь это Макс, Леночка, недавно всплывшая на горизонте и принявшаяся донимать её, кто угодно ещё, ей сегодня не смогли б помешать. Аня знала твёрдо. Просто говорить с кем-нибудь не хотелось. Даже если звонили маме.

Улицы, встретившие Аню, были украшены пронзительной зелёной листвой. Свежей, но уже набравшей полную силу. Пропитанной солнечным светом.

Аня шла очень медленно, и до чего странным казался ей путь. Она вспоминала, как уже шла по нему. Как возвращалась с Леночкой и Олегом, когда стих мороз и бесшумно падал снег, снежинки на лице таяли, а ей было страшно и ни о чем не хотелось думать. Как ветер бил в лицо и не давал ей придти к нему, самой, первой. Как совсем недавно с огромным трудом давался каждый шаг, и она так и не могла дойти до цели. Она достигла места, дальше которого не смогла продвинуться какую-нибудь неделю назад, и невольно улыбнулась. Что же так крепко удерживало её?

Она прошла мимо детской площадки с песочницей, на которой сидела, отстав от Джека. Смотрела на серый дом. Внезапно вспомнила гнетущее мрачное чувство, так долго прогонявшее её прочь. Представила себе его холодное жилище. Ей не было страшно, в ней не было никаких колебаний. Было тяжко.

Отчего она плакала, впервые выбежав из его стен? И вправду от жути? Вероятно оттого, что прошло уже много дней, и то время казалось ей далеким, весь её тогдашний ужас перед заведёнными в подлобье глазами казался надуманным, ненастоящим. Она плакала оттого, что ей стало тяжело там, внутри. И тяжело становилось всякий раз. Стены эти были для неё непереносимы.

И под сень этих стен третий раз она шла непрошенной гостьей.

Аня уверенно вошла в подъезд. Как будто забыв о том, что же ждёт наверху. Не думала о Спирите. Ни о холодном и чужом, ни о ранимом и нежном. Нужно было разрубить один узел. Раз и навсегда.

Он вскочил. Она здесь. Здесь! Джек громко и радостно лаял. Она здесь. Она идёт к нему. Он увидит её. Он обнимет её. Она простит его. Она спасёт его.

Сны! Ты потеряешь их. Ты их утратишь. Ты станешь разбитым и слабым. Ты всего лишишься.

Сегодня перед рассветом он не мог проснуться, сесть в кресло и обратиться к странствиям. Среди странных строений, заборов, больших перекладин, конструкций, он, окружённый туманом, звал её и шёл за ней следом, а она плакала и его искала, но не слышала, не слышала, хотя он кричал что есть силы. Порой он догонял её, шёл рядом, пытался пересечь ей путь, она была так близко, что он мог дотянуться, хотел ухватить её за плечо, но боялся, боялся испугать её, боялся того, что она не слышит его и не замечает. Туман обволакивал её. Он открывал глаза, видел, что свет посеребрил занавесь на окне, видел, что Джек ушёл, потом видел, что Джек возвратился и ждёт его, лёжа на полу. И вновь попадал в этот туман, снова бежал за ней, знал, что она где-то рядом, но не мог ощутить, где именно, пробирался вперёд, но натыкался на выступы, металлические корпуса, решётки, перекладины, мучительно кружил среди холодных построек. Вдруг содрогался, узнавая её шаги, снова звал её, протискивался меж стен, пролезал под низкими арками. Здесь звучали её лёгкие каблучки? Но это был лишь дождь, глухо стучавший по металлу конструкций. Её нет здесь, она ушла, думал Спирит и просыпался, заставая светящееся утро.

Утро, в которое не мог ничем заняться. Растянул мышцу на ноге, выполняя простейшую из асан, и не мог ступить без боли. Утро, в которое не мог избавиться от странной тревоги, от внутренней скованности, от неясного ожидания. Вот почему! Она была здесь.

Он ждал её? Он хотел, чтобы она пришла? Спирит покрывался трусливой испариной. Джек радостно лаял. Радостно! Скулил, недоумевая.

Он раздвоился. Разрушился. Да и нет – одинаковой силы – опрокинули его волю. Он кинулся в кресло. Поджал ноги, охватил свою голову и прижал лицо к сведённым плечам. Плотно сомкнул глаза. Не видеть, не слышать. Не знать. Ничего не решать. Ни о чём не помнить. Не быть никем. Исчезнуть.

Джек лаял и бежал к двери. Злобно лаял на него. Рыча, пытался ухватить, тащить за рукав. Укусил, яростно, зло, укусил за повреждённую ногу. Спирит тихо заплакал. Руки и ноги онемели, перестали ему принадлежать. Джек безмолвно опустился на пол. Хотел раздавить его своей неподвижностью. Они оба вздрогнули, когда звук от распахнувшегося лифта донёсся до них.

Аня шла по коридору. Каждый новый шаг её был короче и медленнее. Не в силах отделаться от внезапного неприятного предчувствия, она замерла на пороге. Стучала в дверь, с трудом нашла отпадающий звонок, звонила и слышала его нервное дребезжание. Вначале молчание, но потом Джек, будто не выдержав, заголосил, стал кидаться на дверь. Он мог открыть, дверь была на засове. Аня слышала, он брал деревянную ручку, гремел щеколдой. ”Джек, открой”, – хотела она сказать. Но не сказала.

Спирит был там. И знал, что она пришла.

Джек затих. Потом начал жалобно скулить.

Аня пробовала ещё стучать и изводить себя дребезжанием звонка. Просто не представляя, что дальше делать. Прежде, чем прийти сюда, она много ночей проигрывала в своём воображении множество сцен, одна мучительней другой, но такое не приходило ей в голову. Её решимость исчезла. Она давила на дверь руками, всем телом, почти прижимаясь к ней. ”Джек, открой”, – говорила она про себя, и ей мнилось, что очень тихо это повторяют её губы, очень-очень тихо, но пёс, этот замечательный пёс должен был услышать. Она молила его, чтобы он услышал, она хотела... но, впрочем, хотела ли? Разве закрытая дверь не была ответом? Недвусмысленно ясным.

От этого губы не повторяли её слов.

Но это не мешало Джеку их слышать. Он крепко сжал в своей пасти ручку засова. Тихо скулил. Огромный, не знающий страха и усталости Джек. Джек, в котором текла кровь волка.

Он мог драться, забыв о боли. Мог бежать, покуда хватало дыханья. Мог найти что угодно, имевшее запах. Он настигал любую цель.

Он угадывал желанья людей, тех двоих, что были ему дороги. Крепким собачьим или волчьим чутьём, обострённым от соприкосновения с беспредельной верой его Хозяина в наитие. Зачастую, когда они колебались, он заранее знал, какое направление выбрать. Не мог внять их раздвоенности и пугался нерешительности и метаний, когда видел – есть только один путь.

Но сегодня. ”Открой”, – повторяла про себя Аня, и он чуял это. И чуял холодную дрожь, требовавшую от неё немедленно уйти и никогда не возвращаться сюда. Видел скрюченного Спирита, своей позой запрещавшего ему отодвинуть засов. Горел тем огнём, которым горел его Хозяин, умоляя судьбу, чтобы Аня сейчас оказалась рядом с ним.

Джек хотел видеть Аню, прыгать на неё, лизать ей руки, лицо, тереться об неё спиной, лаять радостно, до изнеможения. Но застыл, как камень. Жалко скуля. Неужели и его большое сердце, доселе не знавшее скорбной разделённости людей, говорило ему что-то ещё?

Дикость! Аня знала, он внутри. Он не ответил ни словом. И ей нужен был мужчина, который так глупо прятался от неё? Она зачем-то прижималась к двери, за которой громадный пёс скулил, как дворняга. Чего добиваясь? Было ясно, он не желал даже слова сказать, оставляя её, как надоедливую нищенку, за порогом. Аня унижалась. Унижалась бесполезно, зря.

Кто-то завозился с замком. В той квартире, в торце, в которую Аню к несчастью когда-то привели Леночка и Олег.

Только людей оттуда не хватало. Венички или Вали. Кого-то ещё. Их расспросов. Их взглядов. Их недоуменья. Аня вжалась в проём закрытой двери. Что за глупость? Бежать. Скорее скрыться. Никогда не возвращаться сюда.

Никогда. Это слово понеслось впереди Аниных глаз к лифтам. Тяжело нависло над лестницей. Уйти отсюда, от самого порога. Опять уйти. Уйти навсегда. Уйти и остаться там. Чтобы скрыться от взоров людей, которые ничего для неё не значили. Чтобы жить среди слов и вещей, которые уже потеряли для неё значенье.

“Джек, открой”, – сказала Аня громко, – “Ты слышишь меня, открой мне”. ”Пусти меня, я хочу тебя видеть”, – сказала Аня без слов, – “Я нужна тебе. Я так хочу быть тебе нужной”. Откуда у неё взялось столько силы?

Может, даже эта сила была не властной? Прошло меньше секунды – как это долго, когда нет дыханья, и сердце не бьётся – прежде чем скрип засова выдал его движенье вбок.

Обе двери раскрылись одновременно. Шагая вперёд, как в самый первый раз отрешённо, будто в иное пространство, Аня не думала, чей взгляд проводил её.

На ходу проведя рукой по макушке Джека, она вошла в комнату. Он был в кресле. Руки бессильно опустились вниз, голова была склонена, он дрожал. Потом поднял на Аню глаза. Не холодные, живые и полные боли. И тронутые надеждой.

“Прости, это сны. Они душат меня, как наркотик”, – удалось ему вымолвить.

Аня охватила руками его напряжённую голову. Прижала к себе. В ней было столько нежности. Она всё поняла.

**************