Глава XVI Угроза гражданской войны
Имя наследника Брюнинга обсуждалось на берлинской бирже слухов уже 25 мая 1932 г. После разговора с Вернером фон Альвенслебеном, доверенным лицом Шлейхера, Геббельс записал в своем дневнике: «Канцлер фон Папен, иностранные дела — Нейрат. Далее еще ряд незнакомых имен». Франц фон Папен, который до выборов 24 апреля был одним из самых правых заднескамеечников фракции Центра в прусском Ландтаге, главным акционером и председателем наблюдательного совета партийной газеты «Германиа», а также членом правления многих сельскохозяйственных союзов, напротив утверждает в своих мемуарах, что Шлейхер, застав его врасплох, обратился к нему с вопросом о канцлерстве только 28 мая.
Мотивы такого выбора Шлейхера нельзя обосновать документально, однако о них можно легко догадаться. Папен считался в высшей степени консервативным, но не имевшим собственного лица политиком, т. е. обещал быть легко управляемым канцлером. Перед графом Вестарпом, которого Гинденбург охотно бы сделал преемником Брюнинга, вестфальский землевладелец 1879 года рождения имел огромное преимущество — он не был личным врагом Гутенберга. Его членство в партии Центра с точки зрения Шлейхера должно было облегчить партии Брюнинга возможность смириться со сменой канцлера и поддержать новое правительство. Для Гинденбурга католическое вероисповедание протеже Шлейхера определенно не было поводом для радости. Зато Папен происходил из аристократической семьи, и свои симпатии к Гинденбургу он продемонстрировал уже в 1925 г., когда открыто поддержал фельдмаршала в ходе его первых выборов.
Некоторые данные из биографии нового рейхсканцлера также пришлись по вкусу генерал-фельдмаршалу. После прохождения обучения в кадетском корпусе Папен служил в прусском Пажеском корпусе и офицером улан, составил себе репутацию мастера вольтижировки и скачек, после многолетнего обучения стал офицером Генштаба, а в начале 1914 г., уже в чине капитана, занял пост военного атташе при посольстве Германии в Вашингтоне. Во время его службы в Америке имел место эпизод, о котором много писали газеты после его назначения рейхсканцлером: в начале мировой войны Папен из Вашингтона готовил акты саботажа в Канаде и США; после его высылки в декабре 1915 г. как «persona ingrata» британцы нашли соответствующие уличающие материалы в багаже некоего путешествующего немецкого дипломата во время его промежуточной остановки в одной из английских гаваней. Вернувшись в Германию, Папен получил сначала назначение командиром батальона на Западном фронте, а потом в качестве офицера Генерального штаба был послан в союзную Турцию. Его гражданская послевоенная карьера началась в 1921 г., когда Папена избрали в прусский ландтаг{525}.
Назначению Папена рейхсканцлером предшествовали беседы рейхспрезидента с представителями партий. Но политический вес имела только одна беседа — с Гитлером и Герингом, состоявшаяся поздно вечером 30 мая. В интересах «плодотворного сотрудничества с новым правительством, которое будет образовано господином рейхспрезидентом», фюрер НСДАП выставил, согласно официальной протокольной записи, сделанной Мейснером, только два условия, а именно: «Во-первых, по возможности быстрый роспуск и выборы нового рейхстага, который будет отвечать народному настроению, и, во-вторых, скорейшая отмена декретов, порочащих НСДАП, в особенности — запрета на деятельность СА».
Заявления Гитлера соответствовали тому, о чем он уже говорил в предшествующие недели Шлейхеру. Таким образом, в результате этой беседы Гинденбург получил подтверждение расчетам, стоявшим за падением Брюнинга. То, что рейхспрезидент был готов выполнить условия национал-социалистов, подразумевалось само собой разумеющимся исходя из развития событий. Предположительный исход парламентских выборов, казалось, не вызывал смущения ни у Шлейхера, ни у Гинденбурга: после того как НСДАП получила 29 мая во время выборов ландтага в Ольденбурге абсолютное большинство мест, едва ли было еще возможно сомневаться в том, что национал-социалисты также и в новом рейхстаге станут сильнейшей партией, лидирующей с большим отрывом от конкурентов.
Единственным препятствием, еще стоявшим в конце мая на пути назначения Папена канцлером, была позиция Центра. Для католической партии после унизительной отставки Брюнинга демонстративное отклонение манипуляций камарильи было практически требованием сохранения самоуважения. Непосредственно после того, как Папен 31 мая 1932 г. получил поручение Гинденбурга сформировать «правительство национальной концентрации», председатель партии Каас заявил кандидату в канцлеры, что партия будет рассматривать это как предательство, если тот действительно станет преемником Брюнинга.
Вслед за этим Папен заявил рейхспрезиденту в ходе их второй беседы, что он не может рассматриваться кандидатом на пост рейхсканцлера, т. к. в этом случае он не может рассчитывать на столь ожидаемый «свадебный дар», т. е. на парламентскую поддержку своей собственной партии и тем самым всех политических центристских сил. Но Гинденбурга эти возражения не впечатлили, и он воззвал к патриотическому чувству долга Папена. Боевые ноты, зазвучавшие в голосе рейхспрезидента, тут же возымели свое действие: Папен принял поручение сформировать правительство, тем самым нарушив противоположное обещание, только что данное им Каасу. Чтобы предупредить последствия своей измены, а именно исключение из Партии Центра, без пяти минут канцлер еще 31 мая заявил о своем выходе из партии{526}.
Вечером 1 июня — к этому времени канцлер был уже назначен и предварительный состав кабинета обнародован — «Форвартс» вышла подзаголовком «Кабинет баронов», вошедшим во все учебники истории. Действительно, правительство составили, после того как 6 июня оно было окончательно сформировано с назначением министра труда, один граф, четыре барона, еще двое аристократов и только три представителя буржуазии. Это были:
Рейхсканцлер — Франц фон Папен
Министр иностранных дел — барон Константин фон Нейрат
Министр внутренних дел — барон Вильгельм фон Гайл
Министр финансов — граф Лютц Шверин фон Крозиг
Министр юстиции — Франц Гюртнер
Министр рейхсвера — Курт фон Шлейхер
Министр экономики — Герман Вармбольд
Министр труда — Гуго Шеффер
Министр продовольствия и сельского хозяйства — барон Магнус фон Браун
Министр почт и транспорта — барон Пауль фон Эльтц-Рюбенах.
Канцлер был отнюдь не единственным членом кабинета, чье политическое прошлое критически освещалось либеральной и социал-демократической прессой. Министр сельского хозяйства фон Браун, урожденный восточный пруссак, запятнал себя в глазах республиканских сил участием в путче Каппа — Лютвица. Министр внутренних дел фон Гайл, бывший директор Восточно-прусского сельскохозяйственного общества и представитель Восточной Пруссии в рейхсрате, равно как министр юстиции Гюртнер, возглавлявший до этого точно такое же ведомство в баварском правительстве, были, как и фон Браун, членами ДНФП. Чтобы подчеркнуть «надпартийные» притязания нового правительства, эти трое объявили о выходе из партии после их назначения на должности имперских министров.
Близко к немецким националистам стоял бывший немецкий посол в Лондоне Константин фон Нейрат, который уже однажды, в ходе образования второго кабинета Брюнинга осенью 1931 г., назывался в качестве кандидата на пост министра иностранных дел. Министр финансов граф Лютц Шверин фон Крозиг с 1929 г. был министериальдиригентом ведомства, которое он теперь возглавил. Профессионалом был также правоверный католик Эльтц-Рюбенах, занимавший до этого пост президента дирекции имперских железных дорог в Карлсруэ. Министр труда Гуго Шеффер был до 1923 г. директором заводов Круппа, после этого — президентом Имперского страхового бюро и Имперского суда по делам обеспечения членов семей военнослужащих. Герман Вармбольд был единственным членом кабинета, уже входившим ранее в правительство рейха в качестве министра экономики второго кабинета Брюнинга, из которого он вышел в начале мая, разочарованный своей неудачей.
Новый министр рейхсвера Курт фон Шлейхер расценивался всеми как наиболее влиятельный член «правительства национальной концентрации». В качестве политизированного генерала он уже много лет был кукловодом немецкой политики, а теперь первый раз открыто выступил подсвет рамп общественности. Родившийся в апреле 1882 г. в Бранденбурге, Шлейхер был типичным «кабинетным генералом»: за исключением короткого промежутка времени летом 1917 г., он никогда не командовал войсками. В качестве многолетнего референта министерства рейхсвера по вопросам бюджета он имел возможность глубоко ознакомиться с парламентской жизнью и приобрести у центристских партий репутацию реалистично мыслящего военного. При Грёнере, называвшем Шлейхера своим «cardinal in politicis», начальник министерского бюро в министерстве рейхсвера вырос до фигуры самого политически влиятельного немецкого генерала, причем ему особенно пригодилась то, что когда-то он был однополчанином Оскара фон Гинденбурга, «не предусмотренного конституцией» сына рейхспрезидента, и через него смог выстроить личную связь с истинным центром власти поздней республики{527}.
Тем временем в кабинете Папена перевес оказался на стороне тех сил, которые способствовали падению Брюнинга: остэльбские помещики и тесно связанные с ними представители военной верхушки. В сравнении со старопрусскими элитами в новом правительстве была слабо представлена промышленность, что в первую очередь вызвало озабоченность отраслей, ориентированных на экспорт. Абсолютно никакого представительства в правительстве не получило промысловое среднее сословие равно как рабочие и служащие. В результате было неясно, смогут ли авторитет рейхспрезидента и силовой потенциал рейхсвера компенсировать чрезвычайную узость общественной опоры правительства. Но совершенно определенным было то, что в рейхстаге кабинету противостояло широкое большинство: помимо КПГ и СДПГ, о своем неприятии правительства Папена тотчас же также заявили Центр, БФП и Государственная партия.
2 июня 1932 г. социал-демократическая фракция рейхстага совершенно логично приняла решение о вынесении вотума недоверия имперскому правительству. Но опасаться результатов этого голосования у кабинета не было оснований. 4 июня рейхспрезидент Гинденбург подписал чрезвычайный декрет о незамедлительном роспуске рейхстага. Свой шаг он обосновал тем, что рейхстаг «по результатам состоявшихся в последние месяцы выборов в ландтаги немецких земель больше не соответствует политической воле немецкого народа».
В этот же день новый рейхсканцлер выступил со своей правительственной декларацией. Впервые в истории Веймарской республики речь не была зачитана перед рейхстагом, а передавалась по радио. Новым было и еще кое-что. Так, Папен объявлял не о проведении конкретных мер, а ударился в полемику. Он говорил об «ублюдочной экономике парламентской демократии» и бросил упрек всем послевоенным правительствам в том, что они «в результате все растущего государственного социализма» пытались превратить государство «в некую разновидность богадельни». «Моральному истощению немецкого народа, обостренному пагубной антиобщественной классовой борьбой и усилившемуся из-за культурбольшевизма», он противопоставил «неизменные основы христианского мировоззрения».
Самый содержательный пассаж правительственной декларации звучал какугроза: «Правительство вынуждено издать часть декретов, запланированных старым правительством, чтобы в течение следующих дней и недель могли были быть произведены платежи в целях поддержания государственного аппарата». Заключительные предложения речи Папена еще раз подчеркивали политическое местоположение нового кабинета. Роспуском рейхстага, заявил Папен, «нация поставлена перед ясным и однозначным выбором: рука об руку с какими силами она желает двигаться к будущему. Правительство же будет, независимо от партий, вести борьбу задушевное и экономическое оздоровление нации, за рождение новой Германии».
Столь же необычным, как форма и содержание правительственной декларации Папена, было также то, что подавший в отставку кабинет Брюнинга посчитал необходимым ответить на брошенный вызов. Этот ответ завершался так: «Мы оставили после себя отнюдь не руины, наоборот, в тяжелейших экономических и финансовых условиях мы заложили основы для нового становления». Гораздо острее реагировал орган партийной печати социал-демократов. «Форвартс» назвала речь канцлера по радио «единственным в своем роде объявлением классовой борьбы сверху» и продолжала: «Мы противопоставим ему объявление классовой борьбы снизу. Война между баронами и народом должна быть доведена до конца! Только когда высокомерное барство будет побеждено окончательно и будет возможно действительное единение народа. Правительство, выступившее с таким заявлением, это правительство, которое пришлось по сердцу Гитлеру. Бароны хотят избрания национал-социалистов. Дайте им тот ответ, которого они заслуживают»{528}.
14 июня, спустя десять дней после выступления Папена, Гинденбург подписал первый чрезвычайный декрет нового правительства. «Можно только сказать, что “списано аккуратно”», — прокомментировал в своем дневнике бывший статс-секретарь рейхсканцелярии Герман Пюндер. И действительно, декрет под приукрашенным заголовком «Меры по поддержанию выплат по безработице и социального страхования, а также по облегчению благотворительных тягот общин» в значительной мере соответствовал тому, о чем незадолго до своей отставки договорился кабинет Брюнинга. Так, размеры пособия по безработице были в среднем сокращены на 23 %, размеры следующего вида пособия — кризисного обеспечения — снижались в целом на 17 %, а благотворительного пособия общин — на 15 %. В одном важном пункте кабинет фон Папена существенно вышел за рамки проекта своего предшественника. В то время как кабинет Брюнинга намеревался сократить срок попечения получателей основного пособия по безработице с 20 до 13 недель, кабинет Папена считал нужным производить проверку на «нуждаемость» уже по истечению 6 недель получения пособия. Тем самым практически отменялось право безработных на получение сравнительно достойного обеспечения. Его место занимала система попечения, обеспечивавшая уровень гораздо ниже того, что обычно понимается под «прожиточным минимумом»{529}.
Эффект декрета можно почувствовать, ознакомившись с заявлением Объединенной федерации христианских профсоюзов Германии. Так, Центральный союз христианских горняков оценил среднее понижение пособий на уровне 20 %, а в некоторых случаях — до 50 %. Центральный союз христианских фабричных рабочих и рабочих табачных фабрик в результате опроса 119 безработных в Силезии определил размер среднего ежедневного пособия по безработице в сумме 55 пфеннигов на каждого члена семьи. Итог, подведенный Объединенной федерацией на основании суммирования отдельных данных, гласил: «После вычета весьма чувствительной суммы, идущей на оплату аренды жилья, остается в среднем 29 пфеннигов в день на каждого члена семьи для пропитания. На одежду, освещение и отопление не остается ничего, не говоря уже о каких-либо культурных потребностях».
Одним из 5,6 млн человек, искавших работу (именно эту цифру безработных называла государственная статистика по состоянию на июнь 1932 г.), был П.Ф. из района Берлин-Шпандау, опрошенный Объединенной федерацией. Он на собственном примере описал проблему, которая как никакая другая была насущной для безработных летом 1932 г.: жилищный кризис. «Мое постоянное жилье находилось до 11 августа 1932 г. в Берлине, № 113 по Б…штрассе», — заявил он во время опроса. «Мое пособие согласно декрету составляло 18,40 рейхсмарок[57] на четырех персон. Плата за квартиру ежемесячно составляла 36,10 рейхсмарок. Таким образом, на жизнь мне каждую неделю оставалось 10,07 рейхсмарок, или на каждый день и каждого члена семьи по 36 пфеннигов. При таких обстоятельствах я больше не мог сохранять за собой жилье и был вынужден перебраться на “дачу” стоимостью 10,0 рейхсмарок ежемесячно. Теперь я боюсь, что собес учтет эту экономию в размере 26,10 рейхсмарок при расчете будущего размера пособия».
Поселения безработных в форме «картонных колоний» на окраинах больших городов были в 1932 г. для многих людей уже давно привычной картиной. Другие безработные, которые больше не могли платить за квартиру или потеряли надежду найти работу у себя на родине, отправлялись бродяжничать. В начале ноября 1931 г. «Фоссише Цайтунг» оценивала число бездомных бродяг в размере 400 тыс., из них только 35 тыс. ежедневно находили пишу и прибежище в ночлежках и приютах.
Никогда «странствующее войско», как писала о нем одна из либеральных берлинских газет, не достигало таких размеров, как в тяжелейшем кризисном 1932 г. Точных цифр нет, но имеются неоспоримые свидетельства той нужды, которую изведали эти люди под открытым небом. «Тот, кто однажды испытал, что это значит потерять свой дом и оказаться с женой и детьми ни с чем, без надежды на работу и заработок, тот познакомился с жизнью с ее самой тяжелой стороны, — говорилось в корреспонденции журнала «Социале Беруфсарбайт», опубликованной в феврале 1933 г. — Кто с открытыми глазами наблюдал за семьями, скитавшимися по главным путям безработных в Германии — к примеру, по дороге Берлин — Уккермарк — Мекленбург и Померания или по маршруту Западногерманская промышленная область — Мекленбург — Берлин, говорил с ними и слышал рассказы об их судьбе, тот заглянул в бездну глубочайшего человеческого горя. Отец, мать и целый косяк семенящих детей. Отец несет тяжелый рюкзак или тащит ручную тележку. Мать толкает коляску с самым маленьким или двумя младшими детьми, сидящими среди всевозможного домашнего хлама и одежды… Если спрашиваешь кого-нибудь из них, то на вопросы “откуда” и “куда” получаешь все время один и тот же ответ: “Мы ищем работу”».
К жилищной нужде добавился голод. Уже в июле 1931 г. врач и ученый-диетолог Хельмут Леман констатировал в своей статье для журнала «Ди Тат», что в настоящее время Германия переживает «скрытый голод большого размера, таящий в себе опасность тяжелейших последствий для души и тела. Мы стоим перед опасностью, угрожающей следующим поколениям. Мы видим, что для широчайших слоев нашего народа — вероятно, по всей Германии — прожиточный минимум сократился уже наполовину». Суп из крупы, картофель в мундире, бобовый салат — так или похоже выглядит типичный обед, который ест семья безработного. Если у них однажды вдруг появлялось мясо, то это была, как правило, говядина или конина. Чем больше число детей, тем ниже был стандарт питания взрослых. В семье с четырьмя детьми статистическая «потребительская единица» получала, по подсчетам Лемана, только 40 % ежедневного минимума пищи. Если же дети находились в возрасте от 9 до 14 лет, то эта доля составляла только 32 %.
Дети и молодежь стали главными жертвами безработицы. Врачи установили у детей безработных худшее состояние здоровья, чем у других детей, а учителя — существенное снижение школьной успеваемости. Молодые люди на личном опыте преждевременно знакомились с безработицей. Во всей Германии в 1931 г. на 717 000 выпускников школ приходилось всего 160 000 свободных мест рабочего обучения; таким образом далеко не каждый выпускник получал рабочее место. В больших городах безработная молодежь объединялась в «Дикие клики», большинство из которых представляли собой группы бродяг, а многие подростки оказывались вовлечены в преступные группы. Если «Дикие клики» интересовались политикой, что, впрочем, делали немногие из них, то чаще всего они склонялись к коммунистам. Но и КПГ не удалось прочно привязать к себе безработную молодежь: анархический элемент внутри клик сопротивлялся партийной дисциплине, давно ставшей для немецких коммунистов их второй натурой{530}.
Среди взрослых безработных коммунисты также имели самые лучшие среди всех партий шансы найти отклик. В период кризиса КПГ все в большей степени становилась партией безработных: только 11 % ее членов в конце 1931 г. были заводскими рабочими, имевшими работу. Безработные, примкнувшие к национал-социалистам, были чаще служащими, а у социал-демократов число занятых рабочих и служащих среди членов партии было во много раз больше, чем у коммунистов.
Но и КПГ не удалось организовать безработных. И хотя, по официальным данным, в 1932 г. насчитывалось 2200 партийных комитетов безработных и 1400 групп безработных в составе Революционной профсоюзной оппозиции (РГО), безработные к этому времени уже слишком обнищали для того, чтобы мобилизоваться под такими абстрактными лозунгами как грядущая революция или защита Советского Союза. Что касается рабочих, имевших работу, то они, как правило, не желали ставить свою занятость под угрозу участием в забастовках. Как говорилось в одном из отчетов саксонского окружного комитета КПГ о ситуации среди текстильщиков, «из-за страха работающих перед срывом забастовки руками безработных, все более очевидным становится отчуждение, возникшее в результате массовой безработицы между безработными и работающими». Разброд и шатание внутри рабочего класса оказывали парализующее действие на профсоюзы и подрывали мораль обеих рабочих партий сильнее, чем это было видно стороннему наблюдателю{531}.
Реакция СДПГ и КПГ на декрет от 14 июня 1932 г. была нелицеприятной. Газета «Форвартс» полагала, что такой закон мог исходить только от правительства, «которое считает, что оно больше в принципе не должно обращать внимание на народные массы». «Роте Фане» призвала к проведению «совместного марша трудового народа» в Люстгартене, а также к организации забастовочных акций и «штемпельных забастовок»[58] безработных. 15 июня свой протест против разрушения системы социальной защиты населения, превосходящей все мыслимые рамки, высказали новому министру труда Гуго Шефферу представители всех направлений профсоюзного движения. Но крупных акций протеста тем не менее не последовало. В ситуации, когда на каждых 100 членов профсоюза приходилось 43 безработных и 22 рабочих, занятых неполный рабочий день, нельзя было серьезно даже помышлять о совместных действиях безработных и работающих{532}.
Правительству Папена не нужно было также считаться с протестом левых, когда 16 июня, снова в результате принятия чрезвычайного постановления, был снят запрет на деятельность СА и СС и разрешено ношение униформы. Тем самым вслед за роспуском рейхстага было выполнено второе условие Гитлера, выдвинутое им в ходе торга о поддержке нацистами правительства Папена. Ожидания рейхспрезидента, которые тот выразил в тот же день в письме министру внутренних дел фон Гайлу, о том что «политическая борьба в Германии в будущем должна протекать в более спокойных формах, исключающих акты насилия», разделялись отнюдь не всеми правительствами федеральных земель. Два из них, баденское и баварское, 16 и 17 июня оперативно ввели собственные запреты на ношение униформы, вызвав тем самым резкий протест Гитлера, быстро возымевший действие.
26 июня 1932 г. фон Гайл заявил в правительстве, что в ближайшее время полиция будет не в состоянии вести борьбу на два фронта, а именно против КПГ и НСДАП. «Исходя из этой точки зрения, снятие запрета с СА и полная интеграция национал-социалистов в жизнь государства также являются настоятельно необходимыми». Так как на следующий день на конференции министров внутренних земель обе южно-немецкие земли подтвердили свой отказ поддержать политическую линию правительства, 28 июня последовал новый декрет рейхспрезидента, отменявший все запреты земель на ношение униформы и проведение демонстраций.
Другую, необычайно сдержанную позицию в споре об отмене запрета на СА, в отличие от правительства Большой коалиции в Карлсруэ и возглавляемого БФП правительства меньшинства в Мюнхене, заняло управляющее делами правительство Пруссии. Северинг, озабоченный тем, чтобы не дать повод имперскому правительству выступить против Пруссии, даже потребовал 27 июня от своих коллег на созванной им конференции министров внутренних дел смириться с новым декретом и лишь в крайнем случае подавать на рейх жалобу в Конституционный суд или отправлять делегацию к рейхспрезиденту. Прусский министр внутренних дел обосновал свое решение тем, что рейхсвер готовит введение чрезвычайного положения и только ждет соответствующего повода. С заявлением, которое можно было истолковать именно таким образом, Шлейхер действительно выступил 21 июня в правительстве. Призыв Северинга подействовал: Бавария и Баден отказались от своей автономной политики. И хотя число случаев политического насилия с момента снятия запрета на деятельность СА скачкообразно выросло, все земли беспрекословно выполнили декрет от 28 июня{533}.
С 4 июня во главе прусского кабинета в качестве исполняющего обязанности министра-президента стоял самый старший по выслуге лет член правительства от партии Центра министр социального обеспечения Генрих Хиртзифер. 60-летний Отто Браун, сославшись на свое плохое самочувствие, в тот же день ушел в «отпуск», из которого он не собирался возвращаться на свой пост. С момента выборов в ландтаг 24 апреля он больше не чувствовал себя законным министром-президентом, а без мандата со стороны народа он не представлял себе ответственной деятельности. Поэтому Браун, когда-то сильный политик, возражал против введенного 12 апреля 1932 г. изменения процедуры выборов министра-президента, которые до сих пор препятствовали избранию его преемника. Для него речь теперь могла идти лишь о том, чтобы очистить поле для черно-коричневой коалиции. Бороться за сохранение своей власти, опираясь на меньшинство в ландтаге, как это от него требовали председатель социал-демократической фракции ландтага Эрнст Хайльман и глава берлинской полиции Гржезинский, Браун считал недемократичным и ошибочным.
6 июня к прусскому кризису подключился Папен. Не сочтя нужным поставить в известность временно управляющий кабинет, рейхсканцлер потребовал от президента ландтага, национал-социалиста Керля, созвать ландтаг раньше, чем это было предусмотрено, с тем, чтобы как можно быстрее был избран новый министр-президент. На Хиртзифера и беспартийного министра финансов Клеппера рейхсканцлер попытался оказать давление с помощью аргумента, согласно которому рейх сможет помочь Пруссии решить ее финансовые трудности только тогда, когда будет существовать правительство, сформированное надлежащим образом. Но 8 июня управляющее делами правительство Пруссии смогло собственными силами сбалансировать бюджет, и, таким образом, отпала потребность в услугах рейха по его санации.
Разрешение кризиса парламентским путем тем временем не предвиделось: в ходе переговоров с НСДАП о создании коалиции, которые впервые формально начались в следующие дни, Центр заявил о своей готовности выбрать министра-президента из рядов немецких националистов, но не из состава национал-социалистов — требование, которое переговорщики Гитлера отвергали с порога. «Кабинет баронов» посчитал в этой ситуации, что пришло время оказать массивное давление на Центр. 11 июня барон фон Гайл ратовал перед объединенными комитетами рейхсрата за «ultima ratio» для Пруссии — назначение рейхскомиссара. 12 июня в том же ключе, как днем ранее, это сделал его министр внутренних дел, Папен выступил перед президентами и министрами-президенами южно-немецких земель{534}.
О вмешательстве рейха в дела Пруссии в середине июня также размышлял один известный социал-демократ. В своем разговоре с фон Гайлом Северинг обрисовал ситуацию, которую стоило ожидать после 31 июля 1932 г. — на этот день были назначены выборы в рейхстаг. Он высказал мнение, что, если парламент не окажется работоспособным, стране будут угрожать серьезные беспорядки, и в этой ситуации он мог «отчетливо представить, что рейх в интересах действенной защиты государства устремится к объединению своих сил с силами наиболее крупных федеральных земель». По крайней мере именно так Северинг изложил обстоятельства дела в октябре 1932 г. в записке, направленной в Конституционный суд. Гайл сообщил о беседе имперскому кабинету в общих чертах 21 июня. По его словам, Северинг подчеркнул в своем обращении, что, «очевидно, имперское правительство вскоре будет вынуждено назначить в Пруссии и в некоторых других федеральных землях имперских комиссаров». 25 июня рейхсминистр внутренних дел утверждал, что «прусский министр внутренних дел заявил ему, что лично он не участвует в критике правительства рейха. Если для Пруссии должен быть назначен рейхскомиссар, то пусть это не произойдет слишком поздно».
Поскольку теперь и в национал-социалистических газетах можно было прочесть, что Северинг оказал давление на Гайла с тем, чтобы главой Пруссии был назначен рейхскомиссар, то прусский министр внутренних дел был вынужден выступить с опровержением. 25 июня он заявил, что, напротив, настоятельно предостерегал имперское правительство от того, чтобы оно без веского правового обоснования вводило имперский контроль в отношении какой-либо из федеральных земель или тем более назначало рейхскомиссара. В Пруссии полиция была и продолжает оставаться под его твердым контролем. И все же, что бы на самом деле ни сказал Северинг Гайлу, министр внутренних дел рейха теперь мог исходить из того, что управляющее делами правительство Пруссии не будет оказывать сопротивления, если рейх в конституционно-правовой корректной форме переподчинит себе полицию земли. Северинг очевидно предполагал, что федеральное правительство стремится только к объединению силового потенциала рейха и Пруссии, чтобы избежать открытой гражданской войны. Казалось, Северингу даже не приходило в голову, что для кабинета Папена речь шла в первую очередь о том, чтобы отстранить социал-демократов от власти в крупнейшей из немецких земель{535}.
Социал-демократическая партия атаковала «кабинет баронов» с момента его назначения с неустанной силой. Только в одной сфере СДПГ обнаружила определенную общность с правительством — в области внешней политики. Уже в первый день канцлерства Папена «Форвартс» отметила, что пангерманские силы нападают на бывшего политика Центра за то, что он проводит дипломатию немецко-французского взаимопонимания. Папен в действительности поддерживал хорошие отношения с влиятельными политическими и экономическими кругами соседней страны, которые, в свою очередь, стремились к тесному немецко-французскому сотрудничеству с антисоветским уклоном.
На конференции по вопросам репараций, начавшейся в Лозанне 16 июня, рейхсканцлер попытался решить квадратуру круга: с одной стороны, он потребовал радикальной ревизии Версальского договора, в том числе отмены статьи 231, возлагавшей на Германию ответственность за развязывание войны и причинение всех потерь и убытков, а также полного военного равноправия для Германии. С другой стороны, он предложил Франции подписать консультативный пакт с целью заключения союза в интересах постоянной кооперации генеральных штабов обеих стран. Провал честолюбивого проекта был неизбежен: новый премьер-министр Франции — победитель майских выборов в Национальное собрание, радикал-социалист Эррио — не мог принять немецкое требование о ревизии Версаля, при этом своей идеей тесного франко-немецкого союза Папен задел британского премьера Макдональда.
Предсказуемо было также и то, что Германия при такой исходной позиции не могла добиться успеха на конференции и по вопросу отмены репарационных платежей без какого-либо заключительного платежа. Макдональд склонялся к тому, чтобы согласиться с этим требованием, но связывал это с условием, которого не мог выполнить Папен, а именно — с отказом Германии, по крайней мере временным, от активной политики ревизии Версаля. Для Эррио, напротив, немыслимым было появиться перед депутатами национального собрания без заключительного репарационного платежа в кармане. Сумма, которую требовала Франция, была, однако, существенно снижена в ходе переговоров: с 7 млрд рейхсмарок до максимум 3 млрд рейхсмарок. Эту сумму Германия должна была начать выплачивать самое раннее по истечении трех лет и производить выплаты в течение долгого времени в виде государственных долговых обязательств — при условии, что экономическое равновесие в стране будет полностью восстановлено. И хотя Шлейхер и Гайл высказывали серьезные сомнения, Папен, энергично поддержанный президентом рейхсбанка Лютером, в конце концов заявил о своем согласии с этими условиями. 9 июля он поставил свою подпись под Лозаннским соглашением.
Когда рейхсканцлер в своей заключительной речи утверждал, что цель Германии, заключавшаяся в окончательном разрешении проблемы репараций, тем самым достигнута, он был прав только отчасти. Ратификация соглашения парламентами в Лондоне и Париже зависела напрямую от того, готовы ли были США в данный момент пойти на удовлетворительное урегулирование вопроса о межсоюзнических долгах. Но то, что Германия когда-нибудь снова, за исключением символического остатка, будет должна выплачивать репарации, было в высшей степени невероятно. Папен снискал в Лозанне успех, которым он был обязан Брюнингу. Результат превзошел даже те ожидания, которые бывший рейхсканцлер от Центра расценивал в конце мая как реалистические. Но последствия курса Брюнинга «на выживание» оказали гораздо большее воздействие, чем Лозанна: его жесткая политика по репарационному вопросу усугубила экономическую депрессию, увеличила социальные тяготы и выступила катализатором политического радикализма. Кто оказался в выигрыше от этой политики, едва ли вызывало сомнения за несколько недель до выборов в рейхстаг 31 июля{536}.
В Германии результаты Лозанны получили неоднозначные отклики. Папен своими публичными заявлениями еще во время конференции дал пишу настолько завышенным ожиданиям, что едва ли он должен был удивляться острой критике «национальных» кругов, обрушившейся на него после возвращения в Германию. Самые плохие оценки канцлер получил от прессы немецких националистов, в то время как «Фёлкишер Беобахтер» Гитлера высказывалась хотя отрицательно, но сравнительно сдержанно. Газета «Германиа», председателя наблюдательного совета которой еще так недавно звали Франц фон Папен, пришла к выводу, что Лозаннское соглашение отнюдь не было движением вперед в сравнении с январем 1932 г. Напротив, такие либеральные газеты, как «Фоссише Цайтунг» и «Берлинер Тагеблатт», хвалили поведение канцлера, а социал-демократическая «Форвартс» также с признательностью полагала, что в Лозанне политика взаимопонимания одержала верх над конфронтацией{537}.
В большей степени, чем какая-либо другая партия, сделать из «Лозанны» боевой призыв попыталась КПГ: «Только мы, коммунисты, боремся против пакта, заключенного правительством Папена в Лозанне с получателями дани, — писала «Роте Фане» 9 июля. — Только коммунизм разорвет Версальский договор». Избирательная агитация коммунистов была тем самым направлена не только против кабинета Папена и национал-социалистов, но не в меньшей мере и против социал-демократии. Уже в конце июня Вильгельм Кнорин, член президиума ИККИ, протестовал в отправленной из Москвы телеграмме против «оппортунистических извращений» тактики единого фронта. Под этим следовало понимать совместные призывы «красных», реформистских и христианских производственных советов, местные братания коммунистических и социал-демократических функционеров, призывы к «единому фронту без вождей» и предложения образовать единый фронт на местах, обращенные к СДПГ, АДГБ или даже к отщепенцам-коммунистам, состоявшим в КПО Генриха Брандлера.
14 июля КПГ подвела черту под короткой фазой гибкой тактики единого фронта, которая началась 25 апреля 1932 г. призывом «Ко всем немецким рабочим». Страх перед ползучей социал-демократизацией партии подвигнул секретариат КПГ положить конец тактике единого фронта на местах и в регионах. «Любое пренебрежение нашей борьбой против вождей социал-демократии, любое смазывание принципиальных разногласий между нами и СДПГ, любая капитуляция перед заявлениями руководства СДПГ против Гитлера и Папена, любая самая малейшая уступка оппортунистической идеологии ставит под угрозу проведение нашей революционной политики», — говорилось в циркулярном письме, разосланном в округа.
«Антифашистская акция», начало которой КПГ положила 25 апреля, задуманная как альтернатива «Железному фронту» СДПГ, свободных профсоюзов, «Рейхсбаннера» и спортивного рабочего движения, впредь могла быть только тем, чем она была с самого начала: агитационным трюком коммунистической партии. Призыв, с которым Альберт Эйнштейн, Генрих Манн и Кете Кольвиц обратились 17 июня к СДПГ и КПГ — идти на выборы в рейхстаг вместе и лучше всего с единым списком кандидатов или по меньшей мере с комбинированными списками — оказался теперь не более чем интеллектуальным фантомом. А реалистические попытки умеренных социал-демократов заключить с коммунистами в преддверии выборов в рейхстаг нечто вроде «запрета на междоусобицу» или «пакта о ненападении» также были прекращены самое позднее после появления циркуляра от 14 июля 1932 г. КПГ, руководимая Коминтерном, вернулась к своей прежней тактике бескомпромиссной борьбы против «социал-фашистов», которая имела такой же статус, как и борьба против «национал-фашизма» и «реакции»{538}.
Предвыборная кампания лета 1932 г. была самой кровавой, которую когда-либо переживала Германия. Большинство случаев насилия записали на свой счет коммунисты и национал-социалисты. Непосредственно сразу же после снятия запрета на СА во многих областях рейха произошли столкновения политических врагов, особенно частые в индустриальном районе Рура и Рейна. Сторонники КПГ, казалось, забыли, что ЦК недвусмысленно предостерегал их в ноябре 1931 г. от актов индивидуального террора. В любом случае перестрелки с национал-социалистами были вновь на повестке дня. Штурмовики едва ли отставали от коммунистов в готовности к физическому насилию. Из Берлина почти ежедневно поступали сообщения о нападениях национал-социалистов на коммунистов и коммунистов на национал-социалистов с применением огнестрельного оружия, причем предпочтительными объектами атак были пивные, где традиционно собирались те или другие. В первой половине июня в Пруссии в ходе политических беспорядков погибли три человека, а именно два национал-социалиста и один коммунист. Во второй половине месяца, после отмены запрета на деятельность СА и ношение униформы, число политически мотивированных убийств увеличилось до 17, в том числе 12 человек потеряли национал-социалисты и пятерых — коммунисты. Среди 86 убитых в июле 38 жертв были национал-социалистами, 30 — коммунистами.
Особенно кровавыми были воскресения. 10 июля по всей стране было убито 17 человек, 10 человек получили смертельные и 181 человек тяжелые ранения. Рекорд поставил Олау, окружной город в Силезии, в котором были убито 4 и ранено 34 человека. Здесь члены «Рейхсбаннера Шварц-Рот-Гольд» дали форменный бой СА и СС, в который, так как местная полиция ничего не могла сделать, вмешался эскадрон размещенного в Олау 11 кавалерийского полка, очистивший улицы беспощадным огнем из карабинов и револьверов. В тот же день национал-социалисты попытались взять штурмом здание профсоюза в голштинском Экернфорде: два юных сельскохозяйственных рабочих были убиты ножами, один из нападавших погиб, очевидно, попав под выстрелы своих приятелей. В Бремене взрывом бомбы был убит полицейский чиновник, проводивший в этот момент обыск у коммунистов на предмет нахождения оружия{539}.
Эскалация политического насилия дала повод председателю фракции немецких националистов в прусском ландтаге Фридриху фон Винтерфельду потребовать 8 июля от рейхсканцлера вмешаться в ситуацию в Пруссии. «Сегодня в Пруссии сложилась ситуация, напоминающая открытую гражданскую войну, — писал Винтерфельд. — Прусская полиция больше не является хозяином положения из-за слабости своего руководства, как это доказывают многочисленные ежедневные убийства, происходящие в разных местах Пруссии. Другая серьезная опасность заключается в том, что полиция в большей степени подчиняется начальникам-социалистам, о которых известно, что они или их друзья по партии состоят в тесной связи с коммунистами. Тем самым дисциплина в полиции потрясена в ее основах, и вызывает удивление, что офицеры полиции сегодня все еще удерживают в подчинении свои подразделения». В тот же день Винтерфельд и его коллега Борк высказали те же самые упреки в устной форме в министерстве внутренних дел Германии, в том числе статс-секретарю рейхсканцелярии Эрвину Планку.
Утверждения политиков из рядов немецких националистов о прямых связях между начальниками полиции — социал-демократами и КПГ были выдумкой чистой воды. Винтерфельд также умолчал о том, что число политических столкновений, повлекших за собой человеческие жертвы подскочило только после отмены 16 июня запрета на СА и на ношение униформы. Казалось, не было ничего более очевидного, чем повторно ввести оба запрета. Но имперское правительство сделало совсем иные выводы из роста политического террора. Во время совещания министров, проходившего 11 июля под председательством Папена, министр внутренних дел Гайл заявил, что если бы в Пруссии была сильная государственная власть, то коммунистическая опасность не привела бы к столь значительным беспорядкам: «На самом деле авторитет правительственной власти в Пруссии сильно подорван. Полиция знает на собственном опыте, что национал-социалистическое движение все время увеличивает число своих сторонников, но, несмотря на это, получает от министра Северинга приказы бороться с этим движением».
Гайл полагал, что «психологический момент» для вмешательства вдела Пруссии созрел и предложил подготовить для рейхспрезидента декрет, согласно которому в Пруссию назначался рейхскомиссар. Эту. функцию должен был взять на себя рейхсканцлер, который, в свою очередь, мог уже назначать «младших комиссаров». В результате отношения между рейхом и Пруссией приняли бы новый вид. Жалоба нынешнего прусского правительства в государственный суд на действия рейха расценивалась как возможная, но бесперспективная акция. Рейх должен был также готов принять меры, чтобы успокоить правительства южных немецких земель и Саксонии. В конце совещания Папен мог констатировать, что правительство пришло к единому мнению по вопросу о назначении рейхскомиссара для управления Пруссией, причем обоснование и формулировка декрета были поручены министерствам внутренних дел и юстиции.
Уже днем позже кабинет Папена обсуждал проект декрета. Гайл подчеркнул серьезность положения, выступив с драматически звучавшим сообщением: статс-секретарь прусского МВД Вильгельм Абегг вел переговоры «относительно объединения СДПГ и КПГ». В действительности Абегг, член Немецкой государственной партии, не поставив Северинга в известность, пригласил к себе 4 июня двух членов КПГ, а именно депутата рейхстага Торглера и депутата прусского ландтага Каспера, и обратился к ним с призывом принять меры против актов коммунистического террора. Это могло быть сделано, к примеру, с помощью «тайного приказа», который потом мог бы попасть в руки полиции в ходе обыска и таким образом стать достоянием общественности. Кроме того, Абегг побуждал коммунистов отказаться от их крайней оппозиционности: «Ведь им же не может быть безразличным, что к власти придут национал-социалисты или в Пруссию будет назначен рейхскомиссар».
Свидетелем разговора стал регирунгсрат Диле, который проинформировал о нем чиновников от партии немецких националистов, которые, в свою очередь, поставили в известность рейхсминистра внутренних дел. То, что Северинг не одобрил самоуправные действия Абегга и высказал статс-секретарю свое сильнейшее недовольство, выяснилось в результате допроса Дилса, который учинил ему мини-стериальрат Винштейн из рейхсканцелярии. Самое позднее начиная с 19 июля в обстоятельства дела был посвящен также Папен.
В ходе совещания министров 12 июля кабинет принял решение о мерах на случай, если на назначение в Пруссию рейхскомиссара последует ответ в виде всеобщей забастовки. При таком развитии событий, как заявил Гайл, отвечая на соответствующий вопрос министра экономики Вармбольда, должно быть введено военное положение. Кроме того, в распоряжении правительства находилась также «Технише Нотхильфе», организация, основанная во время смуты 1919 г. Ее задачей было обеспечение бесперебойной деятельности жизненно важных предприятий. После этого кабинет одобрил проект декрета, подготовленный министром внутренних дел, а также пришел к соглашению по поводу графика действий: в среду, 20 июля, в 10 часов утра, прусские министры Хиртзифер, Северинг и Клеппер будут приглашены в рейхсканцелярию. Здесь рейхсканцлер ознакомит их с декретом президента о передаче верховной власти в Пруссии рейхскомиссару.
Но в тот же самый день Северинг перечеркнул все планы имперского правительства. Своим указом от 12 июля он обязал все полицейские учреждения при поступлении любых ходатайств о проведении митингов и шествий под открытым небом тщательно проверять, достаточно ли средств находится в распоряжении полиции для защиты участников мероприятия. В противном случае должен был последовать его запрет. В радиограмме, отправленной прусской полиции, Северинг потребовал принять самые жесткие меры в отношении несанкционированного ношения оружия и применения максимального срока наказания для всех лиц, задержанных с оружием в руках. Ввиду многочисленных насильственных столкновений Северинг призывал население к спокойствию и осторожности.
В ходе совещания кабинета 13 июля министр юстиции Гюртнер сослался на указ Северинга, в ответ на что Гайл вынужден был признать, что прусский министр внутренних дел на самом деле «выбил у имперского правительства в данный момент почву из-под ног для проведения запланированной акции. Теперь необходимо выждать, чтобы оценить воздействие указа. Поэтому мы на время должны отказаться от вчерашнего решения о незамедлительном назначении рейхскомиссара». Шлейхер и прочие министры, соответственно протоколу, выразили свое согласие с этим выводом Гайла.
На следующий день Гинденбург принял в своем восточно-прусском поместье Нейдеке рейхсканцлера и министра внутренних дел. Сначала Папен сообщил ему о результатах конференции по проблеме репараций, вслед за этим Гайл доложил о подготовке назначения рейхскомиссара для Пруссии. Рейхспрезидент выдал рейхсканцлеру карт-бланш, как сообщил об этом Гайл министрам 16 июля: Гинденбург подписал, не проставляя даты, декрет о восстановлении безопасности и порядка в федеральной земле Пруссия, а также декрет о введении чрезвычайного положения, которое первоначально распространялось только на Берлин и на провинцию Бранденбург.
/Министр продовольствия фон Браун также известил, что два ведущих деятеля крупной индустрии и сельского хозяйства, а именно Густав Крупп, председатель Имперского союза немецкой промышленности, и Эрнст Брандес, президент Немецкого сельскохозяйственного совета, высказали пожелание о незамедлительном введении военного положения во всем рейхе. После этого кабинет перенес свое заседание на другую дату, так и не приняв нового решения{540}.
Вдень 17 июля 1932 г., вошедший в историю как «Кровавое воскресение Альтоны», у правительства Папена снова появилась возможность вернуться к первоначальному графику нанесения удара по Пруссии. С момента нападения национал-социалистов 10 июля на дом профсоюзов в Экернфорде, в прусском округе Шлезвиг-Гольштейн, к которому относилась также Альтона, стали циркулировать слухи, согласно которым коммунисты «отомстят за Экернфорд». Ситуация еще более обострилась после того, как 12 июля в канаве у коммуны Санкт-Михелисдон в округе Дитмаршен был обнаружен труп функционера КПГ, который уже двое суток считался пропавшим без вести. Регирунсгпрезидент округа Вальдемар Абегг, брат статс-секретаря, вслед за этим запретил большинство митингов НСДАП, КПГ и СДПГ, проведение которых было намечено на выходные. К немногим исключениям относился марш национал-социалистов через Альтону.
Решение Абегга исключить Альтону из общего запрета на проведение демонстраций было непостижимой ошибкой. Также непостижимым было то, что начальник местной полиции социал-демократ Эггерштедт, бывший также депутатом рейхстага, именно в эти дни предпринял свой избирательный тур, а его наиболее важные сотрудники находились в отпуске. Ведь не могло быть сомнений в том, что СА своим маршем через «красную цитадель» стремится спровоцировать коммунистов, а сторонники КПГ, со своей стороны, отнюдь не намеревались пассивно воспринимать этот вызов.
17 июля 1932 г., незадолго до наступления пяти часов вечера, прогремели первые выстрелы. Огонь открыли коммунисты в тот момент, когда пользующееся особо дурной славой подразделение СА достигло перекрестка улиц Гроссе Йоханесштрассе — Гроссе Мариенштрассе — Шауенбюргерштрассе. Штурмовик Кох был убит на месте, ряд других получили ранения. Полиция в ответ открыла огонь из карабинов и пистолетов. В итоге погибло 18 гражданских лиц, из которых большинство были убиты в результате рикошетов. Среди жертв была женщина — член национал-социалистической женской организации из Эппендорфа, трое мужчин — члены КПГ, две женщины, входившие в КПГ или близко к ней стоявшие организации, член СДПГ и член «Рейхсбаннера»{541}.
Начальник берлинской полиции Альберт Гржезинский был поставлен в известность о событиях в Альтоне прусским министерством внутренних дел вечером 17 июля по телефону. Тогда же ему был задан вопрос: как бы он поступил в сложившейся ситуации, если бы он был министром внутренних дел Пруссии. В своих воспоминаниях, написанных год спустя, Гржезинский утверждал, что его ответ прозвучал следующим образом: «Я тотчас же сместил бы со своих постов начальника полиции Альтоны и регирунгспрезидента округа и ввел бы в Альтоне чрезвычайное положение». Подобный шаг, как полагал задним числом Гржезинский, «подтолкнул бы республиканскую общественность к борьбе и вынудил бы силы реакции перейти к обороне».
Но компетентные министры и не думали о подобной демонстрации решительности. Если Карл Северинг не ошибается в своих мемуарах, то он 16 июля, т. е. за день до «кровавого воскресения», заявил партийному руководству СДПГ, что все указывает на то, что назначение рейхскомиссара главой Пруссии состоится еще до выборов в рейхстаг. «Позиция прусских министров — социал-демократов и поддерживающих их партий в существенной мере будет зависеть от того, в какой форме последует это назначение, будут ли сохранены конституционные кондиции или Шлейхер почувствует себя настолько сильным, чтобы пренебречь предписаниями конституции. В этом случае возникает вопрос о возможности или обязательности выступления силами прусской полиции, поддерживаемой массами “Железного фронта”, против незаконных действий имперского правительства, на стороне которого выступит рейхсвер. Несмотря на все попытки разложить ее, берлинская полиция в своем большинстве остается верной республиканскому правительству. Принимая во внимание боевую мощь рейхсвера в сравнении с полицией, ее использование возможно только в том случае, если речь идет о непродолжительной по времени демонстрации сопротивления».
В этот момент, как пишет Северинг далее, его прервал главный редактор «Форвартс» Фридрих Штампфер, который заметил, «что я не имею никакого права проявлять храбрость за счет моих полицейских. Но это было также и моим мнением. Я ни в коем случае не намеревался рекомендовать партийному руководству обозначенный выше вид обороны. С другой стороны, я чувствовал себя обязанным обсудить здесь все возможности оказания сопротивления или выражения зримого протеста. Совещание единодушно пришло к выводу, что при любом развитии ситуации следует оставаться в правовых рамках конституции».
Отто Веле, один из двух председателей СДПГ, вспоминал спустя полгода об еще одной встрече с Северингом, в которой также приняли участие Ганс Фогель, другой председатель партии, а также депутат рейхстага Пауль Гертц. В ходе этой беседы, которая согласно Велсу состоялась 18 июля, Северинг поставил вопрос о том, не пришло ли время для отставки прусских министров. Обосновывая свою позицию, Северинг сослался на последовавший в тот же день запрет на проведение любого рода демонстраций, изданный правительством рейха без какого-либо согласования с федеральными землями. Веле, поддержанный Фогелем и Гертцем, настойчиво отговаривал Северинга от такого шага. «Внезапная отставка Северинга… поставила бы большое число наших товарищей по партии, которые занимают оплачиваемые посты или работают на добровольных началах в органах управления общин и федеральных земель, перед вопросом, какие выводы они должны сделать из этой отставки для себя. Мы одни не можем нести ответственность за инициативу Северинга. Его отставка вызвала бы в партии серьезные протесты. Поэтому мы хотим, чтобы этим вопросом занялись компетентные инстанции»{542}.
Упомянутый Северингом всеобщий запрет собраний под открытым небом правительство планировало еще с 12 июля. События в Альтоне дали ему основание перейти от слов к делу. В тот же день, 18 июля, президент прусского ландтага национал-социалист Ганс Керль потребовал в своем письме к Папену переподчинить полицейские силы Пруссии рейху. Тогда же в своей телеграмме из Кенигсберга Гитлер высказал рейхсканцлеру жалобу относительно «чудовищной полицейской провокации» и потребовал от Папена незамедлительно положить конец «безответственной полицейской политике, направленной на создание хаоса».
Но правительство рейха уже не нуждалось в такого рода призывах. «Кровавое воскресение Альтоны» предоставило ему возможность вновь вернуться к плану от 12 июля, согласно которому удар по Пруссии должен был быть нанесен 20 июля. Еще 18 июля Хиртзи-фер, Северинг и Клеппер получили приглашение на беседу в рейхсканцелярию, которая назначалась на 10 часов утра 20 июля. На вопрос о предмете беседы Нобису, министериальдиректору Северинга, был дан ответ, что речь пойдет о финансовых, сельскохозяйственных и внутриполитических проблемах. А Гитлер 19 июля получил на летном поле близ Коттбуса гораздо более точную информацию: Геринг, Геббельс и Рем сообщили ему, что завтра будет назначен рейхскомиссар Пруссии и что эту должность займет обер-бургомистр Эссена Брахт. «Это половина решения проблемы, однако все же кое-что», — комментировал Геббельс в своем дневнике{543}.
Утренние газеты 20 июля описывали положение таким образом, что назначение рейхскомиссара является уже практически свершившимся фактом. «Форвартс» вышла подзаголовком «Руки прочь от Пруссии! Нацист Керль требует рейхскомиссара!» Но напрасно было бы искать в партийном органе социал-демократов сообщения о защитных мерах. Так как прусское правительство самое позднее начиная с 18 июля больше не имело иллюзий в отношении намерений имперского правительства, у него были все причины собственноручно ввести в Пруссии чрезвычайное положение. Подобный превентивный шаг, как это хотел предложить Северингу утром 20 июля Гржезинский, согласно его собственному свидетельству, был, очевидно, последним шансом воспрепятствовать назначению рейхскомиссара. Однако Северинг не был доступен для начальника берлинской полиции, а судя по тому, что мы знаем об оценке сложившейся обстановки прусским министром внутренних дел, он, очевидно, не последовал бы совету своего товарища по партии{544}.
Сразу же после 10 часов утра в рейхсканцелярии началось совещание с участием министров Пруссии. Со стороны рейха в нем приняли участие, кроме Папена, министр внутреннихдел Гайл, статс-секретарь Планк и в качестве секретаря — министериальрат Винштейн. С прусской стороны наряду с Хиртзифером, Северингом и Клеппером участвовал также министериальдиректор Нобис. Рейхсканцлер утверждал, что ситуация в Пруссии развивается таким образом, что он вынужден был просить рейхспрезидента об издании декрета согласно статье 48 конституции о восстановлении общественной безопасности и порядка. После этого Папен зачитал текст декрета, объявлявшего о назначении рейхсканцлера рейхскомиссаром Пруссии и уполномочивавшего его лишать министров прусского министерства их постов, взять на себя исполнение обязанностей министра-президента Пруссии, а также поручать другим лицам управлять прусскими министерствами в качестве комиссаров рейха. Вслед за этим Папен объявил, что на основании декрета он лишает премьер-министра Брауна и министра внутренних дел Северинга их постов и назначает министром внутреннихдел Пруссии обер-бургомистра Эссена Брахта.
Северинг в ответ заявил протест: декрет не отвечает конституции; безопасность и порядок обеспечены в Пруссии в не меньшей степени, чем в других федеральных землях. Если в Пруссии происходит больше столкновений, то причина заключается в том, что в ее состав входят наиболее склонные к беспорядкам местности. «Он подчинится только насилию или уйдет со своего поста в том случае, если последует категорическое предписание рейхспрезидента или он будет отстранен решением ландтага, — так были зафиксированы в официальном протоколе дальнейшие заявления Северинга. — Кто сеет ветер, тот пожнет бурю. Он высказал опасения развязывания гражданской войны в результате действий имперского правительства».
В ответ Папен задал вопрос, что Северинг понимает под применением силы. Прусский министр внутренних дел пояснил в ответ, что «он подчинится только грубой силе». Министр социального обеспечения Хиртзифер также, как и Северинг, оспорил конституционность декрета и, в свою очередь, задал вопрос, почему рейх не потребовал от Пруссии согласно статьи 15 конституции устранить те недостатки, которые попали под огонь его критики. Папен высказался в том смысле, что не может отказать прусским министрам в их праве обратиться в Конституционный суд. Непосредственно после того, как три прусских министра покинули здание рейхсканцелярии, в Берлине и провинции Бранденбург было введено военное положение.
Отто Браун получил сообщение о своем смещении от чиновника рейхсканцелярии, который около 11 часов утра позвонил в дверь его дома, расположенного в районе Берлин-Целендорф. Какое-то время министр-президент взвешивал возможность отправиться в министерство и дать там себя арестовать. Но от этого шага его смогли быстро отговорить по телефону его ближайшие сотрудники. Вместо этого Браун написал канцлеру письмо, в котором он констатировал, что у действий рейха нет никакой правовой основы и просил Папена изложить ему их причины.
В это же время активизировался рейхсвер. В 11.30 утра генерал-лейтенант фон Рунштедт, командующий Третьим военным округом рейхсвера, назначенный Шлейхером главой исполнительной власти, сообщил по телефону начальнику берлинской полиции Гржезински о том, что он и начальник городской патрульной полиции Хеймансберг смещены со своих постов. На просьбу Рунштедта, не мог бы Гржезински назвать время передачи своих полномочий двум преемникам, бывшему начальнику полиции Эссена Мельхеру и полковнику полиции Потену, Гржезински заявил, что перезвонит, и проконсультировался сначала по телефону с Северингом. Последний расценил введение военного положения в отличие от своего собственного смещения правомочным и порекомендовал начальнику полиции подчиниться распоряжению генерала.
Но Гржезински, посоветовавшись со своим заместителем Бернгардом Вейсом, решил иначе и отклонил требование Рунштедта.
Вслед за этим около 17 часов в полицай-президиуме появились офицеры рейхсвера, взяли «под стражу» Гржезински, Вейса и Хеймансберга и поместили арестованных в «доме товарищества» рейхсвера в Моабите. Спустя два с половиной часа они были освобождены. Однако прежде они подписали заявление, в котором заверяли, что воздержатся от любых официальных действий после того, как они силой были удалены со своих постов.
Тем временем правительство Пруссии изложило свою позицию рейхсканцлеру. Меры, предпринятые имперским правительством, представляли собой нарушение как имперской, так и прусской конституции, и поэтому оно, прусское правительство, обратилось к Конституционному суду с просьбой вынести соответствующее решение. Одновременно оно запросило вынесения распоряжения суда об обеспечении притязания стороны[59], в связи с чем смещение прусских министров и узурпация их прав в рейхсрате были бы объявлены утратившими силу. Запрос на издание соответствующего распоряжения суда об обеспечении притязания стороны затрагивал только те меры, которые прусское правительство с самого начала рассматривало недействительными. Вопрос о том, имело ли правительство рейха право согласно второму разделу статьи 48 конституции подчинить прусскую полицию рейхкомиссару, оставался исключительной прерогативой Конституционного суда. То же самое имело силу для вопроса, выполнило или нет прусское правительство возложенные на него обязанности. Именно это утверждал имперский кабинет, ссылаясь на первый абзац статьи 48, при этом его вмешательство в дела Пруссии носило характер «имперской экзекуции».
Правовая аргументация прусского правительства была веской. Рейх не имел права ни при каких условиях лишать федеральную землю конституционного правительства, а также права на представительство в рейхсрате. Так как президентский декрет сделал именно это, то действия кабинета представляли собой нарушение конституции — не меньшее, чем государственный переворот. Еще не смещенные со своих постов министры были поэтому в полном праве отклонить письменное приглашение Папена (с провокационной целью отправленное на бланке со штампом «министр-президент Пруссии») принять участие в совещании прусского правительства в 17 часов пополудни того же дня. Подобное заседание могло бы состояться только под председательством кого-либо из прусских министров, говорилось в письме прусского правительства от 20 июля.
Это письмо было получено на противоположной стороне Вильгельмштрассе, в рейхсканцелярии, около 15 часов. Немного позднее Папен пришел к соглашению с Гайлом и рядом руководящих чиновников о том, что с этого момента все прусские министры снимаются со своих должностей. На министерском совещании, созванном в 18 часов, это решение было принято формально. Папен сообщил, что он до обеда известил все важнейшие земельные правительства о действиях в отношении Пруссии и протест последовал только от посланника Баварии. Брахт, назначенный Папеном главой прусского министерства внутренних дел, проинформировал имперское правительство о своей беседе с Северингом, которая прошла «в дружеской форме» в кабинете последнего в 16 часов. При этом были оговорены форма и способ отстранения Северинга от должности: «Сегодня вечером в восемь часов Северинг освободит свой рабочий кабинет в прусском министерстве внутренних дел, после того как он, д-р Брахт, в присутствии начальника полиции Мельхера и еще одного полицейского офицера потребовал от него покинуть свое служебное помещение». Вслед за этим правительство также обсудило список прусских чиновников, которых теперь необходимо было сменить. Он начинался со статс-секретарей, далее включал в себя обер-президентов и продолжался вплоть до начальников отделений полиции{545}.
Нанесение удара по Пруссии шло полным ходом, когда в резиденции АДГБ на Инзельштрассе состоялась встреча окружных секретарей и председателей профессиональных союзов, входивших в состав Свободных профсоюзов. Так как на повестке дня также стояли вопросы социальной поддержки безработных и предвыборной тактики, то во встрече приняли участие представители руководства СДПГ и «Рейхсбаннера» во главе с Велсом и Хёлтерманом. Во время вступительной речи Лейпарта бомбой прогремел звонок Гржезинского, который сообщил собравшимся о введении чрезвычайного положения. Веле, которого Лейпарт попросил охарактеризовать обстановку, оценил действия правительства рейха, согласно его собственным воспоминаниям, как «открытый государственный переворот» и привел историческое сравнение: «Воспоминание о путче Каппа напрашивается само собой. Поддерживают ли нас народные массы с такой же решимостью, как и в 1920 г.? Я должен дать отрицательный ответ. Против нас стоят коммунисты и национал-социалисты. Также против нас государственная власть в лице рейхсвера, равно как и самые широкие круги чиновничества и буржуазии».
Тем самым, в принципе, уже был дан ответ на вопрос, должны ли СДПГ и профсоюзы призвать народные массы к всеобщей забастовке. Ни один из участников совещания не высказался за применение этого средства борьбы; все ораторы в большей степени видели альтернативу забастовке такой, как ее описал Веле: «Через десять дней пройдут выборы в рейхстаг. Если сейчас произойдут столкновения, то выборы не состоятся. Не состоятся теперь и не состоятся еще в течение долгого времени. Тем самым будет подорван фундамент республики. Должны ли мы, не заботясь о последствиях, вступить в неравную борьбу и тем самым дать реакции предлог, что мы сами сделали невозможным проведение выборов, или мы должны сказать: “Обеспечение проведения выборов в рейхстаг 31 июля — прежде всего?”»
Северинг, которого Веле разыскал еще во время заседания, также выступил с предостережением о том, что всеобщая забастовка будет означать немедленную военную диктатуру: «Следствием этого станет борьба с оружием в руках. Полиция не может сражаться против рейхсвера, даже не принимая во внимание то, что я теперь не имею права ей приказывать, она все равно в своем подавляющем большинстве не захотела бы этого».
Когда Веле вернулся на Инзельштрассе, председатель берлинской окружной организации СДПГ Франц Кюнстлер уже дал распоряжение подготовить листовки, призывающие не поддаваться на возможные призывы коммунистов. Со стороны всех отраслевых профсоюзов был подготовлен призыв к рабочим, служащим и чиновникам «благоразумно» реагировать на «новейшие политические события» и дать свой решительный ответ на выборах 31 июля 1932 г. Той же самой линии придерживалось руководство СДПГ, опубликовавшее свое обращение уже вечером 20 июля в экстренном выпуске «Форвартс»: «Заявив 31 июля свое право на власть, немецкий народ в силе положить конец сегодняшнему положению, ставшему результатом совместных действий имперского правительства и национал-социалистов. Все организации должны быть приведены в состояние высшей боевой готовности. Как никогда важна строжайшая дисциплина. Оказывайте сопротивление безумным безответственным призывам! Сегодня и всеми силами — за победу социал-демократии 31 июля! За свободу!»
Коммунисты 20 июля выбросили те лозунги, которые предвидели социал-демократы. ЦК КПГ «перед лицом пролетарской общественности» поставил СДПГ, АДГБ и АфА-Бунд перед вопросом, готовы ли они рука об руку с коммунистами начать всеобщую забастовку. Массовая акция должна была привести к падению «фашистской военной диктатуры» и «фашистского правительства Папена». Зато о восстановлении полномочий кабинета Отто Брауна в лозунге КПГ не было и речи. Едва ли партия Тельмана могла написать такой лозунг на своих знаменах, после того как она сама совсем недавно, 2 июня, внесла в прусский ландтаг предложение о вынесении вотума недоверия именно кабинету Брауна (предложение было принято голосам правых партий, но осталось без последствий, поскольку правительство уже 24 мая заявило о своей отставке). Вследствие этого социал-демократам не составило труда отклонить требование коммунистов как агитацию чистой воды. В заявлении партийного комитета СДПГ от 21 июля говорилось: рабочий класс Германии «не даст возможности союзникам национал-социалистов в борьбе против Брауна и Северинга диктовать ему выбор средств и времени действий».
В Берлине 20 июля было спокойно. Отставка правительства Брауна оживленно обсуждалась в рабочих кварталах, в Веддинге социал-демократы вывесили частично черно-красно-золотые, частично красные флаги с тремя стрелами — символом «Железного фронта». На партийных собраниях СДПГ кричали «ура» Брауну, Северингу и Гржезински. Но и за пределами столицы рабочие нигде не настаивали на акциях протеста. Эрнст Френкель, синдик Немецкого союза металлистов, стал 20 июля свидетелем низкого боевого духа профсоюзов на примере производственного совета завода Юнкерса в Дессау. Ораторы, которые, как и он, выступали за всеобщую забастовку, ссылаясь на путч Каппа — Лютвица, получали все время один и тот же ответ: «Да, но тогда не было такой массовой безработицы»{546}.
Правительство Папена уже вечером 20 июля могло было быть уверено в своем успехе. В восемь часов вечера Северинг был смещен со своей должности в прусском министерстве внутренних дел, как ему было объявлено Брахтом в ходе их послеобеденной встречи. В своем обращении, переданном всеми немецкими радиостанциями, Папен оправдывал удар по Пруссии тем, что смещенное правительство было больше не в состоянии предпринимать требуемые меры против антигосударственной деятельности КПГ. Рейхсканцлер назвал моральной обязанностью каждого правительства «проводить четкую разделительную линию между врагами государства, разрушителями нашей культуры и силами нашего народа, сражающимися за общее благо. Так как в ведущих политических кругах все еще не могут решиться на то, чтобы отказаться от политического и морального отождествления коммунистов и национал-социалистов, то возникла та искусственная конфигурация политических фронтов, которая зачисляет антигосударственные силы коммунизма в единый фронт против растущего движения НСДАП».
Берлинский гаулейтер «растущего движения» не замедлил втайне выразить свою признательность архитекторам государственного переворота. «Все происходит как по писаному, — отметил 21 июля в своем дневнике Геббельс. — Красные устранены. Их организации не оказывают никакого сопротивления… Смещены некоторые начальники полиции и обер-президенты. Всеобщая забастовка пресечена. И хотя циркулируют слухи о предстоящем восстании “Рейхсбаннера”, но все это детские глупости. Красные упустили свой великий шанс, и он им вновь уже не представится».
Среди социал-демократов царили не только согласие с позицией руководства, но и возмущение по поводу молчаливого примирения с событиями в Пруссии. «Где было наше сопротивление? — писал в своих воспоминаниях, опубликованных в 1980 г., будущий премьер-министр Нордрейн-Вестфалии Гейнц Кюн, который 20 июля 1932 г. был главой молодежного подразделения «Рейхсбаннера Шварц-Рот-Гольд» в Кельне. — Что стало с громкими словами, звучавшими на митингах? “Рейхсбаннер”, “Шуфо”, “Железный фронт”, “Хаммершафтен”[60] — мы ждали с нетерпением, и самыми нетерпеливыми были мы — молодые. Сотни из нас были приведены в готовность, мы ждали только призыва — вплоть до того, когда вечером по телефону пришло сообщение: мы обратились в государственный суд! Я смог преодолеть свое разочарование только годы спустя, хотя я и подозревал подобное развитие событий. Той же ночью я закопал свой парабеллум в родительском саду. Все было кончено!»{547}
И действительно, в первую очередь активные юные социал-демократы были теми, кто после заката Веймара склонялся к тому, чтобы видеть в 20 июля 1932 г. последний упущенный шанс спасения республики. О неиспользованной воле к сопротивлению «Рейхсбаннера Шварц-Рот-Гольд» заблаговременно был создан миф, который, однако, не выдерживает критики. Оружие, которым располагал республиканский «Рейхсбаннер», не шло ни в какое сравнение с вооружением, находившемся в распоряжении рейхсвера. Хотя после отмены запрета на СА и были заново сформированы «Шуфос», элитные подразделения «Рейхсбаннера», насчитывавшие около 250 000 человек, они в лучшем случае могли лишь некоторое время противостоять вдвое превосходящим их по численности и намного лучше вооруженным полувоенным союзам правых — СА, СС и «Стальному шлему», которые, без сомнения, приняли бы активное участие в борьбе с «марксистами».
С другой стороны, «Рейхсбаннер», очевидно, получил бы поддержку части прусской полиции, которая, однако, безнадежно уступала рейхсверу в оснащенности оружием. И уж совсем нельзя было представить, чтобы коммунисты боролись рука об руку с ненавистной им «полицией Северинга». Призыв к вооруженному сопротивлению стал бы сигналом к гражданской войне, тактику которой определял бы не «Рейхсбаннер», но более воинственные союзы правых и левых. Исходя из соотношения сил, победа внутренне расколотых левых была исключена с самого начала.
Логичными были также аргументы против всеобщей забастовки. При номинальном количестве безработных в размере 6 млн, а в действительности эта цифра с учетом «неучтенных» безработных превышала 7 млн, политическая массовая забастовка не имела шансов продолжаться долгое время. Последняя всеобщая забастовка в Германии, последовавшая в ответ на путч Каппа — Лютвица, состоялась в ситуации почти полной рабочей занятости. Путчисты образца 1920 г. не имели достойной упоминания общественной поддержки, против них боролась законная государственная власть, еще не существовало массового движения правых экстремистов, а КПГ на уровне рейха была только маргинальной партией. Если бы социал-демократы и Свободные профсоюзы призвали в радикально изменившихся условиях лета 1932 г. ко всеобщей забастовке и вооруженной борьбе, то это решение привело бы их к почетной гибели — решение, которое демократические массовые организации, очевидно, не имели права принимать{548}.
Социал-демократы упустили свой шанс еще до государственного переворота. Если в июле 1932 г., в принципе, существовали хоть какие-то возможности отразить посягательства рейха, то это была линия поведения, предложенная Гржезинским, вплоть до введения Прусским правительством чрезвычайного положения. Однако Северинг расценивал подчинение прусской полиции рейху в принципе как разумный превентивный удар, который рано или поздно надо будет нанести, чтобы не допустить полного взятия власти национал-социалистами. То, что для авторитарного министра внутренних дел рейха фон Гайла могло быть лишь побочным соображением при нанесении удара по Пруссии, было с точки зрения социал-демократического министра внутренних дел Пруссии частичным оправданием акции 20 июля. Поскольку он видел в рейхсвере союзника против опасности тоталитаризма справа, то Северинг и при Папене следовал все той же логике меньшего зла, которая стала при Брюнинге второй натурой социал-демократии.
Еще современники пытались объяснить поведение ведущих прусских социал-демократов опытом их тяжелого поражения на выборах в ландтаг 24 апреля 1932 г. «Республиканская власть в Пруссии была фактически утрачена уже 24 апреля», — отзывался в конце июля в «Социалистишен Монатсхефтен» депутат рейхстага и социал-демократ Карло Мирендорф. В середине августа эту же мысль подхватил во «Фрайе Ворт» Эрнст Хайльман. «“Властные позиции” социал-демократии основывались на воле народа и ни на чем другом: “Властные позиции” были потеряны ею 24 апреля в результате решения самого народа, а не 20 июля». И в самом деле, сомнения в собственной демократической легитимности были причиной того, что Браун и Северинг так пассивно вели себя летом 1932 г.
Но у пассивности СДПГ и Свободных профсоюзов 20 июля 1932 г. были более глубокие причины. Вынужденное примирение с фактом государственного переворота было также следствием практиковавшейся в течение 20 месяцев политики «толерантности» и многолетнего ведущего участия СДПГ в прусском правительстве. Быть правящей партией, формально — в Пруссии и неформально — в рейхе, и одновременно выступать партией гражданской войны было объективно невозможно. 20 июля 1932 г. СДПГ утратила остатки своей власти, которую она могла так долго удерживать, потому что с осени 1930 г. она поставила все на карту борьбы с национал-социализмом в рамках конституции и в союзе с умеренной частью буржуазии.
Проницательный наблюдатель из рядов левых социал-демократов Аркадий Гурланд в июне 1932 г., т. е. еще до «удара по Пруссии», полагал, что политика «толерантности» опиралась на постулат, согласно которому «главная опасность для демократии заключается в угрозе гражданской войны. Ее практической целевой установкой, следовательно, было не столько сохранение демократии, сколько сохранение законности, не столько срыв авторитарной системы правления, сколько срыв гражданской войны». Этому постулату социал-демократия последовала также 20 июля 1932 г. Тем самым она соблюла закон, которому она следовала в 1918 г. при образовании первой немецкой республики{549}.
С отставкой исполнявшего обязанности правительства Брауна в истории Пруссии завершилась особая глава. После 1918 г. государство Гогенцоллернов превратилось в самую надежную опору республики среди всех немецких земель. Старая Пруссия, конечно же, не исчезла с поверхности земли, но политической сценой вплоть до весны 1932 г. завладели три веймарские партии. В отличие от рейха коалиционная политика стала в Пруссии в целом историей успеха. Республиканская стабильность в самом большом из немецких федеральных государств, конечно же, объяснялась еще и тем, что две самые конфликтные сферы — внешняя и социальная политика — относились к компетенции рейха, а не федеральной земли. Не менее важным было то, что переход от трехклассной избирательной системы к всеобщему избирательному праву привел к возникновению в Пруссии «нового политического класса», который в гораздо меньшей степени воспринял образцы поведения монархического прошлого, чем правящий слой и парламентарии в рейхе в целом. Демократическая Пруссия имела шанс на существование, пока за демократию выступало большинство избирателей. «Удар по Пруссии» Папена уничтожил не только остатки прусской демократии, но и само государство Пруссию. Старая Пруссия, торжествовавшая 20 июля 1932 г. свою победу над республиканской Пруссией, оплатила свой триумф такой ценой, которая в долгосрочной перспективе грозила превратить победу в поражение{550}.
Непосредственно вслед за смещением кабинета Брауна началась большая чистка. Статс-секретари и министериальдиректоры, обер- и регирунгспрезиденты, а также начальники полиции, бывшие членами правивших коалиционных партий, отправлялись во временную отставку и заменялись консервативными чиновниками, зачастую немецкими националистами. Из четырех обер-президентов социал-демократов остался только один — Густав Носке в Ганновере. Этот бывший министр рейхсвера стоял, по мнению имперского правительства, настолько правее своей партии, что смог сохранить свою должность.
Многие чиновники — социал-демократы были уволены в ходе «мер по экономии бюджета». Так, из 69 министерских служащих, потерявших свою работу в соответствии с указом от 12 ноября 1932 г., 40 были членами Веймарских партий. Других республиканских чиновников правительство рейхскомиссара отодвинуло на менее значительные посты. В конце 1932 г., не считая политических чиновников[61] и чиновников, сокращенных под предлогом экономии бюджета, из министерств, обер-президентств и полицейских управлений были уволены по причине их республиканских умонастроений 23 регирунгсрата, регирунгсасессора, оберрегирунгсрата и министериальрата. Среди вновь назначенных чиновников было столько представителей аристократии, что 6 октября «Форвартс» могла писать о проведении сознательной «реставрации господствующего положения дворянства и остэльбского юнкерства в управлении Пруссией». Таким образом, в течение нескольких месяцев комиссары рейха уничтожили все, что социал-демократам Северингу и Гржезинскому удалось добиться в течение 12 лет на пути республиканизации прусского административного аппарата{551}.
Государственный переворот 20 июля 1932 г. был ударом не только по республике, но и по федерализму. Именно по этой причине все южно-немецкие федеральные земли, прежде всего Бавария, тотчас же встали на сторону Пруссии. Уже 20 июля баварское правительство обратилось в Конституционный суд. Баден поступил аналогичным образом на следующий день. 21 июля Вюртемберг и 22 июля Гессен заявили рейхспрезиденту свой протест в отношении законности декрета от 20 июля.
23 июля на конференции федеральных земель в Штутгарте Папен и Гайл попытались оправдать свои действия, но смогли убедить представителей только тех правительств, которые возглавлялись правыми партиями. Южно-немецкие земли прежде всего волновало то, что «удар по Пруссии» может положить начало имперским реформам по централизации. Рейхсрат, набиравший с 1930 г. политический вес в той же мере, в какой его терял рейхстаг, грозил превратиться в проводника воли правительства рейха, тем более если голоса Пруссии в будущем становились в нем, по сути, голосами имперского центра. И хотя Гайл заверил, что голосами Пруссии будет распоряжаться не рейхсканцелярия, а комиссар Брахт, исполняющий обязанности министра внутренних дел, его заверения ни в коей мере не успокоили традиционные федералистские правительства Мюнхена, Штутгарта и Карлсруэ{552}.
25 июля, через два дня после конференции федеральных земель, Конституционный суд в Лейпциге вынес свое предварительное решение о конфликте между Пруссией и рейхом: суд отклонил запрос смещенного прусского правительства, требовавшего путем обеспечения притязания стороны отказать рейхскомиссару в исполнении его обязанностей. В качестве обоснования решения суда его президент Бумке заявил, что желаемое Пруссией распоряжение вызвало бы «разделение государственной власти», что, в свою очередь, могло бы внести «хаос в жизнедеятельность государства». В связи с этим «Форвартс» полагала, что государственный суд спасовал перед властью, нанеся тем самым тяжелый удар по идее правового государства, которая, собственно говоря, является гражданской идеей. Газета Центра «Германиа» потребовала, чтобы Конституционный суд как можно скорее вынес свое окончательное решение. Газеты немецких националистов были удовлетворены приговором суда: они праздновали отклонение обращения Пруссии как большой моральный успех имперского правительства.
26 июля рейхспрезидент отменил военное положение, введенное шестью днями ранее в Берлине и провинции Бранденбург. Это дало возможность вести «нормальную» предвыборную борьбу в столице и ее окрестностях в течение последних пяти дней вплоть до 31 июля. Национал-социалисты делали ставку исключительно на Гитлера, которого они превозносили как «последнюю надежду» немцев. Среди политических лозунгов НСДАП главное место занял призыв «Работа и хлеб». Распространявшаяся большим тиражом «Экстренная экономическая программа» НСДАП объявляла о «создании рабочих мест путем продуктивного дополнительного кредитования».
Социал-демократы, напротив, выступали за «перестройку экономики», подразумевавшую масштабное огосударствление. Свое согласие с этой программой 21 июня высказали АДГБ и АфА-Бунд. Создание рабочих мест органами государственной власти входило в число требований профсоюзов, но только как один из пунктов среди прочих. От изначального «ВТБ-Плана», который еще в начале года вызвал всеобщее оживленное внимание, теперь едва ли что-то осталось. В результате социал-демократы не использовали возможность выступить перед избирателями в роли партии, борющейся за создание рабочих мест, и фактически вручили этот козырь национал-социалистам{553}.
30 июля, за день до выборов в рейхстаг, в рейхсканцелярии состоялась тайная встреча между Свободными профсоюзами и наиболее важными членами «кабинета баронов». Посредником выступил бывший статс-секретарь Ганс Шеффер, который с начала мая 1932 г. занимал пост генерального директора издательства «Ульштайн». Со стороны правительства участие приняли Папен, Гайл и Шлейхер, со стороны профсоюзов — Лейпарт, его заместитель Грассман, который также был депутатом рейхстага от СДПГ, и член правления АДГБ Эггерт. Представители от АДГБ отнюдь не стеснялись в ходе встречи, критикуя слова и дела правительства, в то время как канцлер и министры выступали с просьбами о лояльности к их политике. Шлейхер заявил, что профсоюзы, если бы им были известны все обстоятельства и причины, также посчитали бы действия против Пруссии оправданными. Папен, в свою очередь, просил председателя АДГБ и его коллег использовать свое сильное влияние на СДПГ с тем, чтобы она облегчила правительству работу в рейхстаге.
В ходе обсуждения результатов встречи, которое состоялось тут же в бюро АДГБ, Лейпарт выразил сложившееся у него мнение, что «это правительство не даст оттереть себя в сторону, оно утвердилось на годы. Впрочем, при любых политических разногласиях тем не менее необходимо вести дела с умными и порядочными людьми, которые, конечно же, преследуют свои политические цели. Самый влиятельный человек — Шлейхер». Грассман был того же мнения: Шлейхер — «умная голова с широким кругозором, он далеко не только солдат. Он пытается простыми средствами добиться того, что он считает правильным».
Сам факт и время тайной встречи — 30 июля — были еще более сенсационными, чем ее содержание. Спустя десять дней после «удара по Пруссии» ведущие функционеры АДГБ не видели ничего зазорного в том, чтобы встретиться с лицами, ответственными за государственный переворот. Для профсоюзных деятелей приглашение на эту встречу означало некий вид дипломатического признания со стороны Папена; они полагали, что ихдолг перед членами профсоюзов состоит также в том, чтобы поддерживать контакты с авторитарным правым правительством. Особенно большое значение для представителей АДГБ имело то, что правительство относило их к «патриотам», а не к «враждебным фатерлянду» силам. Лейпарт, Грассман и Эггерт не помышляли о дистанцировании от СДПГ, но впечатление, которое власть имущие получили от встречи с ними, вероятно, было несколько иным. Если Социал-демократическая партия Германии выступала с нелицеприятными нападками на «кабинетбаронов», а социал-демократические профсоюзные деятели в то же самое время вели с этим же самым кабинетом почти дружеские разговоры, то это предоставляло повод усомниться во внутренней сплоченности «Железного фронта» и при очередной возможности сделать практические выводы из разлада у противника{554}.
В тот день, когда профсоюзники вели переговоры с Папеном, в ходе политических беспорядков в Германии было убито 10 человек. В воскресение 31 июля, в день выборов в рейхстаг, число жертв достигло 12. Результат выборов был, по крайней мере на первый взгляд, триумфом Гитлера. При явке избирателей в 84,1 %, самой высокой с 1920 г., на партию Гитлера пришлось 37,4 % всех действительных поданных голосов. Это означало прирост в размере 19,1 % по сравнению с предыдущими выборами в рейхстаг 14 сентября 1930 г. Число мандатов, завоеванных национал-социалистами, выросло со 107 до 230. Намного скромнее были успехи коммунистов. Число поданных за них голосов увеличилось с 13,1 до 14,5 %. Приростом были отмечены также результаты обеих католических партий: Центр улучшил свои показатели с 11,8 до 12,5 %, БФП — с 3 до 3,2 %. Все остальные партии относились к проигравшим. Число избирателей СДПГ снизилось с 24,5 до 21,6 %, ДНФП — с 7 до 5,9 %, ДФП — с 4,5 до 1,2 % и Немецкой государственной партии — с 3,8 до 1,0 %. Все остальные партии набрали в совокупности 2,7 % голосов.
Национал-социалистам удалось переманить на свою сторону электорат центристских либеральных и умеренных правых партий, а также мелких разрозненных партийных образований. Избирателями НСДАП стала также многочисленная группа лиц, впервые получивших избирательное право или ранее игнорировавших выборы. Партия Гитлера была сильна там, где доминировала лютеранская конфессия, а лица, имевшие собственное дело, в первую очередь крестьяне, ремесленники и торговцы, были представлены сверхпропорционально. Если же среди избирателей большую долю составляли промышленные рабочие, то в таком случае результаты НСДАП были относительно плохими. Это правило тем более «работало» в местностях с высокой долей католического населения. Таким образом, НСДАП действовала успешнее в лютеранских сельских местностях, чем в лютеранских городах, а в больших городах получала меньше голосов избирателей, чем в средних и малых. Все эти факторы отобразились в региональном распределении национал-социалистического электората. Север и восток Германии оказались более «коричневыми», чем юг и запад. Однако в Гессене, Франконии, Пфальце и в северном Вюртемберге НСДАП также опередила все остальные партии. «Лидером» среди 35 избирательных округов стал Шлезвиг-Гольштейн, где за национал-социалистов проголосовал 51 % избирателей.
Сравнительно невосприимчивыми к призывам национал-социалистов себя вновь показали, как и в 1930 г., католическая среда, и в меньшей степени — внутренне расколотый «марксистский» электорат. «Политическому» католицизму удалось после 1930 г. остановить процесс эрозии, начавшийся еще в кайзеровском рейхе и продолжившийся в 1920-е гг. Натиск со стороны правых экстремистских сил только укрепил у «церковных» католиков осознание их особости. Социал-демократы, вынужденные отражать не только натиск со стороны национал-социалистов, но и бороться с радикальной конкуренцией слева в лице коммунистов, не были столь успешными в деле консолидации своих рядов, но тем не менее и они смогли в определенной мере утвердить свои позиции. Эти две самые крупные демократические партии давали своим приверженцам ощущение политической родины за счет обращения к внеполитическим ценностям: к совместной вере — в одном случае, и к классовой солидарности — в другом. Но то, что было на благо обеим республиканским партиям, еще долго не шло на пользу республике: укрепление католической и социал-демократической среды привело к отдалению этих партий друг от друга.
В составе буржуазно-протестантского электората только консервативная среда сумела сохранить остаток самостоятельности перед лицом национал-социализма. Около 6 % голосов, поданных за ДНФП, политическая цитадель которой, как и прежде, оставалась в Остэльбии, составляли прочное ядро когда-то намного более крупного монархического лагеря. Что же касается политического либерализма, то он был практически полностью истреблен. Национал-социализм стал самым массовым движением против «системы», к которому примыкали также те, у кого не было стойких убеждений. Они едва ли замечали то, что партия Гитлера обещала своим избирателям крайне противоречивые вещи. Значение имела только надежда на то, что Германия и немцы будут после «национальной революции» жить лучше, чем теперь{555}.
Но и после 31 июля 1932 г. очертания парламентского большинства все еще не вырисовывались. Национал-социалисты составляли самую сильную фракцию в рейхстаге, лидирующую с большим отрывом, однако в сравнении со вторым туром выборов рейхспрезидента от 10 апреля и выборами в ландтаги от 24 апреля 1932 г. они едва ли прибавили в весе. Даже если бы в блок с НСДАП вступили немецкие националисты и прочие более мелкие партии, то и тогда она была бы далека от достижения парламентского большинства. Теоретически возможной была черно-коричневая коалиция, но исходя из гессенского и прусского опыта было в высшей степени сомнительно, что подобный союз имел шанс сформироваться.
Первая «официальная» оценка результатов выборов была дана рейхсканцлером фон Папеном 1 августа в интервью «Ассошиэйтед Пресс». В нем он заявил, что его правительство ни в коем случае не намеревается прилагать усилия для образования коалиционного большинства в рейхстаге. Одновременно Папен подчеркнул, что пришло время, когда национал-социалистическое движение должно наконец принять деятельное участие в возрождении отечества. Центр, свою бывшую партию, канцлер предостерег от того, чтобы она не запятнала свою репутацию, вынеся правительству вотум недоверия и став тем самым главной виновницей политического кризиса.
В обстановке общей неуверенности относительно дальнейшего развития событий громовым раскатом прозвучали сообщения о нападениях национал-социалистов в Кенигсберге, в результате которых были убиты два коммунистических функционера, ранено несколько социал-демократов, а также недавно смещенный со своей должности регирунгспрезидент фон Барфельд, входивший в ДФП. Покушения на политические убийства с применением револьверов и гранат в этот же день были отмечены в других городах Восточной Пруссии, в Силезии и Голштинии. 3 августа в Крейцбурге, что в Верхней Силезии, своими бывшими товарищами был убит национал-социалист, ранее входивший в КПГ, а в Гросдейбене в Саксонии выстрелом в живот был застрелен штурмовик СА. Особенно кровавыми были дни с 7 по 9 августа. В мазурском Лотцене штурмовик застрелил командира «Рейхсбаннера»; жертвами национал-социалистов также стали члены «Рейхсбаннера», погибшие в верхнесилезском округе Леобшютц, в Гёрлице и Бад-Сахза в Гарце. В Рейхенбахе в Рудных горах от взрыва гранаты погиб член СС. Эту гранату в момент взрыва он намеревался метнуть в редактора социал-демократической газеты.
В отличие от недель, предшествующих выборам в рейхстаг, в начале августа национал-социалисты гораздо чаще коммунистов совершали уголовные преступления на почве политики. Во многих случаях сводились старые счеты, нередко перебежчики из одного лагеря в другой становились объектами нападения со стороны своих бывших единомышленников. На сельскохозяйственном востоке, где и произошло большинство преступлений, политический климат был более националистическим, а организация СА сильнее, чем в промышленных областях запада, где «Массовая самооборона» КПГ нанесла ряд тяжелых поражений национал-социалистам в ходе предвыборной кампании. Указания о проведении террористических актов исходили большей частью от окружного или провинциального руководства СА, а не из высших сфер. Но ни Гитлер, ни Рем не отдали приказов, которые могли бы положить конец террору{556}.
Новая волна политического насилия вынудила имперское правительство к решительными действиям. В свое время правительство Папена обосновало свой «удар по Пруссии» тем, что в самой большой из федеральных земель, где пост министра внутренних дел занимал социал-демократ, более не могли быть гарантированы безопасность и порядок. Теперь, когда прусская полиция подчинялась рейхскомиссару, т. е. непосредственно имперскому правительству, оно не могло мириться с национал-социалистическим террором, не подвергая сомнению благонамеренность своих прежних действий. Какие политические цели преследовала СА своими покушениями, не вызывало никаких сомнений и у самого Папена: «Нарушая мир и спокойствие, известная сторона, очевидно, пытается вынудить общественность прийти к выводу, что Гитлер должен взять в свои руки руководство правительством». С таким заявлением Папен выступил перед кабинетом 9 августа.
В этот же день правительство приняло чрезвычайное постановление о борьбе с политическим террором. В соответствии с ним смертная казнь распространялась на лиц, совершивших убийства по политическим мотивам, а также убийства полицейских чиновников или служащих вермахта. Смертная казнь также грозила за такие преступления, как поджог, террористический акт с использованием взрывчатых средств и повреждение железнодорожного транспорта. На основании полномочий, которое имперское правительство получило в соответствии с декретом от 6 октября 1931 г., правительство Папена также отдало распоряжение о введении в округах, особенно подверженных политическому терроризму, особых судов. Эти суды функционировали по принципу ускоренного судопроизводства, их приговоры не подлежали обжалованию, вступали в силу и приводились в исполнение непосредственно после оглашения.
Этот декрет вступил в силу в ноль часов 10 августа 1932 г. Спустя полтора часа в деревне Потемпа, округе Глейвиц, было совершено преступление, своей жестокостью выходившее за рамки повседневного среднестатистического террора. Пьяные штурмовики напали на спящего беспартийного польского жителя Верхней Силезии Конрада Пиецуха, симпатизировавшего КПГ, ранили и забили его до смерти ногами на глазах матери. В течение двух дней полиция задержала большинство подозреваемых в совершении преступления. В соответствии с новым правовым положением можно было ожидать вынесения убийцам смертных приговоров особым судом г. Бейтена[62]. Точно так же было ясно, что этот случай будет означать пробу сил между НСДАП и правительством, поскольку национал-социалисты к этому моменту еще не завладели властью в государстве{557}.
Казалось, что в первой половине августа Гитлер был очень близок к достижению этой цели. 6 августа он провел вблизи Берлина тайную встречу с министром рейхсвера. В ходе многочасового разговора фюреру НСДАП удалось убедить Шлейхера в том, что никто иной, как он, Гитлер, должен взять на себя руководство правительством рейха. В придачу к этому Гитлер требовал для своей партии пост министра-президента Пруссии, а также в форме личной унии посты министров внутренних дел, образования и сельского хозяйства в рейхе и в Пруссии, портфель рейхсминистра юстиции и новое рейхсминистерство авиации, которое планировалось создать. В этом, как казалось, Гитлеру опять удалось получить от Шлейхера принципиальное согласие.
Тем самым «сильный человек» правительства, бывший одновременно одним из самых влиятельных советников Гинденбурга, совершил драматический поворот. То, что Шлейхер пообещал Гитлеру, была, конечно же, еще не вся власть, но это было все, что требовалось национал-социалистам для достижения внутриполитического господства. Очевидно, Шлейхер полагал в начале августа 1932 г., что достаточно будет держать национал-социалистов на расстоянии от рейхсвера, чтобы не допустить единоличного господства НСДАП. И у Папена был по меньшей мере один момент, когда он утром 10 августа во время разговора с рейхспрезидентом, непосредственно перед возвращением Гинденбурга из Нейдека, заговорил о Гитлере как о потенциальном рейхсканцлере во главе черно-коричневого правительства большинства. Но ни Папен, ни Шлейхер не входили в камарилью, а что касается канцлерства Гитлера, то у Гинденбурга было свое, очень личное мнение. Шлейхер утверждал (в черновике письма в адрес «Фоссише Цайтунг» от 30 января 1934 г.), что в Нейдеке он передал Гинденбургу требования Гитлера, а в ответ рейхспрезидент «выразил свою непреклонную волю не назначать Гитлера самым серьезным образом и в почти грубых словах». 10 августа во время разговора с Папеном Гинденбург обронил часто цитируемое замечание о том, что это изрядная дерзость, требовать от него назначения рейхсканцлером «богемского ефрейтора».
Поздним вечером 10 августа выяснилось, что и в правительстве рейха существуют весьма разные мнения о возможной передаче власти Гитлеру. За участие национал-социалистов в правительстве косвенно высказался министр юстиции Гюртнер и более определенно — министр финансов фон Крозиг, который сопроводил это фамильярным замечанием о том, что гражданской войны удастся, скорее, избежать в том случае, если сделать браконьера лесником. Самым решительным образом против идеи правительства, возглавляемого национал-социалистами, высказался министр внутренних дел Гайл, который даже был готов вести с НСДАП «борьбу не на жизнь, а на смерть». В этой связи Гайл говорил о «революции сверху» и открыто выступал за решение, противоречащее конституции: роспуск парламента, перенос очередных выборов и введение нового избирательного права. Министр иностранных дел фон Нейрат заверил Гайла в своем полном согласии; Вармбольд, Шеффер и Браун выступали за продолжение полномочий действующего кабинета; Папен и Шлейхер предлагали различные решения, однако не хотели останавливаться на каком-то определенном варианте выхода из кризиса{558}.
На следующий день, 11 августа, в присутствии рейхспрезидента правительство по традиции праздновало День конституции. Впервые в истории Веймарской республики на этом праздновании один из ораторов выступил с речью против конституции 1919 г. Министр внутренних дел Гайл начал с констатации того, что Веймарская конституция не объединяет, а разделяет немцев, а потом высказался за проведение конституционной реформы в авторитарном ключе. Основными пунктами этой реформы были повышение избирательного возраста, предоставление дополнительных голосов кормильцам семей и матерям, обособление власти правительства и создание верхней палаты по принципу профессионального представительства, которая должна была играть роль противовеса рейхстагу.
В то самое время, когда министр внутренних дел отрекался от Веймара, национал-социалисты предприняли попытку шантажа правительства. Заблаговременно до начала переговоров, которые рейхспрезидент и рейхсканцлер намеревались вести с Гитлером 12 и 13 августа, к столице были стянуты многочисленные отряды СА, которые окружили Берлин. «Это чрезвычайно нервирует господ, — записал 11 августа в своем дневнике Геббельс. — Это и есть цель акции. Теперь они нам уступят».
Дополнительно усилил всеобщее беспокойство Гитлер, перенеся свою встречу с Папеном, назначенную на 12 августа, на следующий день. Утром 13 августа Гитлер вместе с начальником штаба СА Эрнстом Ремом посетил министра рейхсвера, после чего совместно с Вильгельмом Фриком, главой фракции национал-социалистов в рейхстаге, нанес визит рейхсканцлеру. От обоих политиков Гитлер услышал, что рейхспрезидент до сих пор все еще не намерен предложить ему пост рейхсканцлера на послеобеденной встрече. Папен, не будучи на то уполномоченным Гинденбургом, предлагал Гитлеру занять пост вице-канцлера в его правительстве и даже дал ему свое слово, что он намерен по завершении фазы совместной доверительной деятельности, когда рейхспрезидент лучше узнает Гитлера, отказаться от поста рейхсканцлера в его пользу. Но Гитлер отклонил это предложение и продолжал настаивать на своем канцлерстве. В ответ на это Папен мог только заявить, что решение находится в руках Гинденбурга.
В ходе встречи с Гинденбургом, начавшейся в 16.15 и длившейся 20 минут, со стороны правительства приняли участие Папен и статс-секретарь Мейснер, со стороны национал-социалистов — Гитлер, Фрик и Рем. Согласно официальному протоколу, который вел Мейснер, в начале Гинденбург спросил Гитлера, готов ли он и его партия принять участие в нынешнем правительстве Папена. Гитлер ответил отрицательно и заявил, в свою очередь, что, «учитывая значение национал-социалистического движения, он должен потребовать для себя и своей партии руководства правительством [Пруссии] и правительством рейха в полном объеме. Господин рейхспрезидент, в свою очередь, заявил со всей определенностью, что на это требование он должен ответить ясным недвусмысленным “Нет”. Он не может перед Богом, своей совестью и своим отечеством взять на себя ответственность передачи всей полноты государственной власти одной партии, при этом такой партии, которая односторонне настроена против всех инакомыслящих. Против этого также говорит ряд других причин, которые он не желает приводить здесь по отдельности, таких как опасения масштабных беспорядков, реакция заграницы и т. д.».
После того как Гитлер утвердительно ответил на вопрос Гинденбурга, перейдет ли он теперь в оппозицию, рейхспрезидент призвал его вести себя в оппозиции по-рыцарски. Что же касается возможных актов террора и насилия, которые, к сожалению, совершаются также и членами СА, то он будет бороться с ними со всей строгостью. В ходе прощания Гинденбург взял более примирительный тон: «Мы же оба старые товарищи и хотим такими остаться, т. к. наши пути снова могут сойтись. Поэтому я уже теперь хочу по-товарищески подать Вам свою руку».
Вслед за приемом у рейхспрезидента произошла сцена между Гитлером и Папеном. Фюрер национал-социалистов обвинил Папена в том, что тот не сообщил ему, что Гинденбург уже заранее принял такое решение. Вместо этого статс-секретарь Планк незадолго до встречи заверял Фрика, что решение все еще не принято. Папен высказал свое сожаление по поводу негативного результата встречи, который, по его словам, мог иметь для Германии самые тяжелые последствия, однако во всем остальном держался самоуверенно и заявил, что он будет одинаково жестко применять государственную власть как против правых, так и левых. Когда Фрик вслед за этим спросил Папена, не собирается ли он установить военную диктатуру без всякой поддержки в народе, то Папен ответил, согласно заявлению, подписанному Гитлером, Фриком и Ремом, следующее: «Да, и если бы Вы вступили в мое правительство, то через три недели Вы и так уже были бы там, куда Вы так сегодня стремитесь».
Правительственное коммюнике о встрече между Гинденбургом и Гитлером было опубликовано вечером 13 августа. Шлейхер, глубоко задетый поведением Гитлера, настоял на кратком и остром тексте. Сообщение настолько отвечало этой рекомендации, что статс-секретарь Планк в разговоре со своим предшественником Пюндером сравнил его с «Эмской депешей»[63]. Ключевая фраза гласила: рейхспрезидент отклонил требование господина Гитлера передать ему всю полноту государственной власти, обосновав свой отказ тем, что «перед своей совестью и своим долгом перед Родиной он не может нести ответственность за передачу всей правительственной власти исключительно национал-социалистическому движению, которое намеревается односторонне использовать эту власть».
Гитлеру совершенно не помогло то, что он тотчас же и формально с полным основанием заявил, что он отнюдь не требовал себе всю полноту государственной власти. Перед немецкой и мировой общественностью он был скомпрометирован как никто из партийных лидеров, которые когда-либо удостаивались приема у Гинденбурга. Гитлер воспринял обращение с ним Гинденбурга как тяжелое политическое поражение. И в самом деле, со времен провала Мюнхенского путча 8–9 ноября 1923 г. он не переживал такой неудачи, как 13 августа 1932 г.
Спустя два дня имперский кабинет министров подвел итоги. Папен настаивал на том, что в будущем необходимо продолжать пытаться приобщать национал-социалистическое движение к государственной власти, хотя она и не должна предоставляться им бесконтрольно. Всеобщее одобрение вызвало утверждение рейхсканцлера о том, что «надпартийное президентское правительство» нуждается в укоренении в народе, который будет оценивать его деятельность исходя из успехов в борьбе с безработицей. Лозунг правительства должен был гласить: «Действовать, действовать и действовать».
Шлейхер, в свою очередь, полагал самым важным с точки зрения внутренней политики выставить противника (под которым подразумевалась НСДАП) неправой стороной и называл уроком всех гражданских войн то, что агрессор всегда виновен. На внешнеполитической арене, по его словам, не должно было произойти ничего такого, что могло бы быть воспринято народом иначе, чем «защита национальных интересов». Особенно откровенно снова высказался Гайл: «С парламентаризмом на обозримое будущее покончено», а до народа необходимо донести путем предварительных переговоров с партиями мысль о том, что продуктивное сотрудничество между правительством и этим рейхстагом невозможно. Во всем остальном министр внутренних дел, как и Шлейхер, а вслед за ним и остальные министры, поддержал призыв канцлера заложить своими достижениями основу для доверия к правительству в народе.
Первый блин вышел комом. 18 августа 1932 г. было опубликовано полицейское постановление о правилах купания, автором которого выступил уполномоченный на посту прусского министра внутренних дел Брахт. В нем преемник Северинга запрещал купание в обнаженном виде в общественных местах, безнравственное поведение на воде и посещение общественных закусочных в купальных костюмах. В целях единообразного применения постановления появился так называемый «Указ о ластовицах» от 28 сентября. С этого момента купание женщин в общественных местах в Пруссии разрешалось лишь в том случае, если они носили купальный костюм, «который спереди на верхней части туловища полностью закрывал грудь и живот, плотно прилегал к телу подмышками, а также имел цельнокроеные штанишки с ластовицей». Насмешки, которыми осыпали Брахта, попадали также и в Папена, поскольку он возглавлял заседание уполномоченного прусского государственного министерства от 12 августа, на котором Брахт объявил о планируемых им мерах{559}.
Прежде чем правительство рейха смогло всерьез перейти к претворению в жизнь своих намерений, высказанных 15 августа, Гитлер навязал ему пробу сил. 22 августа особый суд Бейтена вынес свое решение по делу в Потемпе. На основании чрезвычайного внепарламентского постановления о борьбе с политическим террором от 9 августа 1932 г. четверо из обвиняемых национал-социалистов были приговорены к смерти по обвинению в групповом политическом убийстве и еще один — по обвинению в подстрекательстве к политическому убийству. Поскольку убийцы проделали на грузовике 20-километровый путь, чтобы совершить преступление, то таким образом речь шла о заранее спланированном и подготовленном нападении, а также об умышленном убийстве.
Объявление приговора вызвало чудовищное возбуждение уже в зале суда. Фюрер СА в Силезии Гейнес крикнул судьям, что немецкий народ в будущем вынесет другой приговор, и угрожающе добавил: «Бейтенский приговор станет прологом немецкой свободы». Вслед за этим на улицах верхнесилезского города произошли масштабные беспорядки. Национал-социалисты громили еврейские магазины и били витрины, в которых были выставлены газеты СДПГ и Центра. Гитлер отправил осужденным следующую телеграмму: «Мои товарищи! Перед лицом этого чудовищного кровавого приговора я чувствую себя соединенным с Вами безграничной верностью. С этого момента Ваша свобода есть вопрос нашей чести, а борьба против правительства, допустившего все это — наша обязанность».
В этот же день, 22 августа, Особый суд Брига вынес приговор по делу о беспорядках в Олау, когда были убиты двое штурмовиков. По обвинению в нарушении общественного порядка и спокойствия, повлекшем за собой тяжкие телесные повреждения, два ведущих функционера «Рейхсбаннера Рот-Шварц-Гольд» были приговорены к трем и соответственно к четырем годам заключения. Столь разные приговоры двух особых судов объясняются тем, что преступление в Олау было совершено до, а в Потемпе — после вступления в силу нового чрезвычайного постановления правительства. Несмотря на это, Гитлер использовал приговоры особых судов в качестве повода для объявления войны правительству. «Господин фон Папен, я не хочу знать Вашу кровавую “объективность”!» — говорилось в его призыве, распространенном «Фелкишер Беобахтер» 24 августа. Он заканчивался словами: «Перед лицом такого кровавого приговора жизнь для нас имеет теперь только единственный смысл: борьба и еще раз борьба. Мы освободим понятие “национальный” от ограничительных рамок, наложенных на него “объективностью”. Приговор в Бейтене вынесен против национальной Германии, он только будоражит и разжигает ее внутреннюю сущность. Господин фон Папен тем самым вписал свое имя в анналы немецкой истории кровью национальных борцов. Урожай гнева, который теперь взойдет, уже нельзя будет утихомирить наказаниями. Борьба за жизнь наших пятерых товарищей начинается!»
Йозеф Геббельс даже попытался превзойти своего «фюрера». Под заголовком «Евреи виновны!» он писал в издававшемся им «Ангрифе»: «Мы… спросим немецкий народ, был ли этот приговор вынесен от его имени, а если нет, то не пришло ли время смести со сцены тех политиков и те партии, которые здесь в своей дерзкой надменности присваивают себе право использовать законы якобы во имя народа и его блага. Мы не успокоимся до тех пор, пока эта клика с ее газетными подпевалами не будет отстранена от власти… Евреи виновны… Но суд для них грядет… Пробьет час, когда у государственной власти будут иные задачи, чем защищать предателей народа от народного гнева. Никогда этого не забывайте, товарищи! Говорите сами себе сто раз на дню, чтобы это преследовало вас в ваших самых глубоких снах: евреи виновны! И они не избегнут заслуженного наказания».
Имперское правительство ответило на атаки национал-социалистов официальным сообщением, в котором говорилось, что в случае необходимости будет задействован весь силовой потенциал государства, чтобы добиться претворения в жизнь правовых установлений вне зависимости от воли партий, и оно не потерпит, если какая-либо партия будет противиться его распоряжениям. Правда, следующее предложение звучало уже значительно менее жестко: «Прусское правительство также не поддастся политическому давлению в ходе проверки возможности применения своего права помилования в случае со смертными приговорами, вынесенными судом Бейтена».
Действительно, вопрос о помиловании относился к компетенции прусского правительства. Но так как с 20 июля рейхсканцлер отправлял в качестве рейхскомиссара высшую государственную власть в Пруссии, Папен сам стоял перед принятием тяжелого решения. С одной стороны, приведение в исполнение смертного приговора могло стать сигналом к развязыванию гражданской войны. С другой — помилование бросало на рейхскомиссара и на исполняющее обязанности правительство Пруссии подозрение в том, что они капитулировали под натиском национал-социалистов. Вторая возможность была расценена ведущими действующими лицами немецкой политики как менее угрожающая. 30 августа рейхспрезидент фон Гинденбург заявил во время беседы с Папеном, Гайлом и Шлейхером, состоявшейся в Нейдеке, что лично он выступает за помилование преступников исходя при этом не из политических, а из чисто правовых причин. Ведь преступление было совершено спустя всего полтора часа после вступления в силу декрета о борьбе с политическим террором, и нельзя предположить, что убийцы знали о таком обострении карательных мер. Именно с таким обоснованием прусское правительство под председательством Папена приняло 2 сентября решение помиловать убийц из Потемпы и назначить им в качестве меры наказания пожизненное заключение.
У этого решения тут же нашлись оправдания. Либеральная «Франкфуртер Цайтунг», причисленная национал-социалистами к «еврейской прессе», требовала помилования преступников уже непосредственно после вынесения Бейтенского приговора, оперируя теми же аргументами, которые использовали Гинденбург и исполняющее обязанности прусское правительство. Противники смертной казни тем более не могли протестовать против того, что в отдельном конкретном случае казнь не была приведена в исполнение. Политический скандал в случае с «Потемпским делом» заключался не в акте помилования, а в том, что лидер самой крупной политической партии Германии безоговорочно выступил на стороне своих единомышленников, которые зверским образом убили своего политического противника. После 22 августа 1932 г. как никогда стало ясно, что ожидает Германию, если Гитлер так или иначе придет к власти{560}.
Противостояние вокруг приговора в Бейтене еще было в полном разгаре, когда 25 августа имперское правительство очертило контуры новой экономической политики. В этот день состоялось совещание с участием представителей Имперского союза немецкой промышленности, инициатором которого выступил министр финансов фон Крозиг. На этом совещании министр экономики Вармбольд впервые смог связно изложить, как он себе представляет успешную борьбу против дальнейшего сокращения экономики. Нагрузка на предпринимателей должна была быть снижена в течение года двумя способами: во-первых, в результате отказа от взимания определенных сборов и налогов, во-вторых, благодаря более гибкой процедуре оформления трудовых договоров. Вся проблема состояла в том, чтобы сохранить на плаву предприятия с более низкими заработными платами, в противном случае им грозил крах. Решающим моментом был набор рабочей силы на новых условиях. В отличие от времен Брюнинга на этот раз Вармбольд получил полную поддержку своего канцлера. По мнению Папена, продолжение дефляционной политики означало бы крушение национальной валюты.
Предложения, которые правительство сделало 25 августа предпринимателям, означали радикальный поворот в экономике. Кабинет Папена был полон решимости проводить активную конъюнктурную политику. Государственные стимулы должны были оживить частную инвестиционную деятельность, и ради достижения этой цели правительство также было готово более широко проводить кредитование.
Но ни один из рейхсминистров не дал понять, что проведение новой экономической политики существенно облегчается решениями, принятыми Лозаннской конференцией по вопросу репараций. Это сделал лишь председатель Имперского союза немецкой промышленности Густав Крупп. Реакция промышленности была в целом весьма позитивной. «Ослабление тарифных оков» отвечало старому требованию предпринимателей, и то, что оно уже начало осуществляться, наполняло работодателей удовлетворением. Так, директива министра труда Шеффера предписывала государственным третейским судьям начиная с 15 июня не объявлять свои третейские приговоры обязательными для исполнения и предоставить согласование условий оплаты труда сторонам коллективного договора.
В ходе четырех министерских совещаний, состоявшихся между 26 августа и 3 сентября, экономическая программа правительства была выработана окончательно. Начиная с 1 октября 1932 г. все налогово-финансовые управления должны были в течение года выдавать предпринимателям государственные долговые обязательства за часть подлежащих ими уплате налогов. Такие же государственные долговые обязательства, принимаемые в зачет налогов, получали работодатели, создавшие дополнительные рабочие места. Для банков государственные обязательства служили основанием для предоставления кредита; они также принимались под залог для выдачи ссуды, и была допущена торговля ими на бирже. Период налоговых послаблений должен был начаться для предпринимателей с 1 апреля 1934 г., бонификация распределялась на пять лет.
Система бонов кабинета Папена представляла собой смелый пример антициклического «deficit spending»[64] в духе английского экономиста Джона Мейнарда Кейнса, который, однако, представил свою теорию в оформленном виде только в 1936 г. Экономические действия в данный момент за счет будущих налоговых поступлений уже не были летом 1932 г. русской рулеткой. Как раз 27 августа 1932 г. Институт конъюнктурных исследований опубликовал свой квартальный отчет, в котором речь шла о «тенденции к перелому в экономике», которая является «продолжительной и прослеживается по всему фронту». Силы противодействия кризису, которых так долго не было и которые на предыдущих стадиях конъюнктурного спада постоянно элиминировались, теперь снова начинали оживляться, поощряемые прежде всего в США и Великобритании государственной поддержкой. Экономисты оценивали дальнейшие перспективы развития мировой экономики весьма оптимистично: очевидно «в уже неоднократно похороненном частном предпринимательстве снова сработал автоматизм, а вместе с ним, согласно прежнему конъюнктурному опыту, возобновился циклический процесс».
Но государственные долговые обязательства были только одной частью новой экономической программы. Другая ее составляющая была направлена на устранение существующей системы положений о тарифах. Работодатель, принимавший на работу дополнительную рабочую силу, мог в крайнем случае снизить заработную плату, ранее установленную тарифным соглашением, на 12,5 %. Еще большее послабление предусматривалось для предприятий, которые иным путем невозможно было спасти от закрытия: они получали право понизить зарплату по тарифу на 20 %. Эту часть экономической программы правительства профсоюзы могли воспринять только как брошенную им государством перчатку.
Основные положения экономической программы получили свое развитие в речи Папена, произнесенной им в Мюнстере 28 августа на съезде Вестфальского крестьянского союза. Акцент в ней был сделан в гораздо большей степени на оживлении экономики, чем на ослаблении социальной защищенности населения. В частности, Папен заявил, что самой важной движущей силой экономической жизни является личная инициатива: «Усиление личной энергии и рост персональной производительности, повышение чувства собственной ответственности — вот те духовные средства, благодаря которым индивидуальное хозяйство и в будущем будет в состоянии удовлетворять человеческие потребности, и, возможно, даже лучше, чем какая-либо другая навязываемая нам экономическая система».
«Мюнстерский курс» обеспечил Папену большой прирост доверия со стороны предпринимателей. И если до этого, по крайней мере у ориентированных на экспорт отраслей промышленности и у торговли, были серьезные предубеждения в отношении «кабинета национальной концентрации» из-за его протекционистской аграрной политики, то теперь произошла смена настроения в пользу авторитарного правительства. Свой вклад внесло и разочарование в национал-социалистах. «Экстренная экономическая программа», с которой НСДАП вступила в предвыборную борьбу, расценивалась в предпринимательском лагере как «государственносоциалистическая» и тем самым как в высшей степени опасная. Многие промышленники, в том числе и те, кто финансово поддерживал партию Гитлера, с озабоченностью наблюдали за переговорами вокруг образования черно-коричневой коалиции. Союз НСДАП и Центра казался им связанным не только с опасностью возврата к парламентской системе, но и мог повлечь за собой повышение значимости интересов рабочих и служащих, представляемых обеими партиями. Исходя из этого кабинет Папена поздним летом 1932 г. буквально за одну ночь превратился в правительство, желанное для большинства немецких предпринимателей.
Поддержка со стороны промышленности много значила для рейхсканцлера уже потому, что Ландбунд, который в значительной степени контролировался национал-социалистами, 22 августа угрожал имперскому правительству «самыми серьезными политическими последствиями» в случае, если оно не предпримет энергичные меры для защиты немецкого сельского хозяйства. Сначала Папен отреагировал на эту угрозу весьма резко. Он назвал Ландбунд «представителем односторонних интересов», которому недостает «кругозора и проницательности в деле общего управления экономикой». Однако 27 августа правительство приняло решение повысить ввозные пошлины на ряд сельскохозяйственных продуктов, такие как огурцы, фруктовые соки, живые и забитые гуси, а в будущем, насколько это допускалось действующими торговыми соглашениями, также ограничить ввоз количественно. В августе 1932 г. баланс интересов, представляемых кабинетом, несколько сместился в пользу промышленности. Однако правительство не могло позволить себе пренебречь требованиями со стороны сельского хозяйства, учитывая позицию рейхспрезидента{561}.
Спустя день после программной речи Папена в Мюнстере кабинет выступил на внешнеполитической арене под девизом, который был выдвинут Шлейхером за две недели до этого. Он убедил правительство сделать демонстративный шаг и пойти тем самым навстречу национальным «потребностям» населения. 29 августа министр иностранных дел фон Нейрат в присутствии министра рейхсвера передал ноту французскому послу Франсуа-Понсе, касающуюся конференции по разоружению. В этой ноте имперское правительство требовало для Германии полного военного равноправия и объявляло о «реорганизации» рейхсвера, причем особенно подчеркивалась необходимость создания военнообязанного ополчения, которое должно было оказать помощь в поддержании внутреннего порядка, а также в обеспечении несения пограничной службы и береговой охраны. Также заявлялось, что Германия не может удовлетвориться достигнутым в настоящий момент результатом на конференции по разоружению в Женеве. Германия обладает таким же правом на национальную безопасность, как и любое другое государство. Поэтому вопрос немецкого равноправия не может и далее оставаться открытым: «Если в конце концов исчезнет дискриминация Германии в военном отношении, которая воспринимается немецким народом как унижение и которая одновременно препятствует установлению равновесия в Европе, то это будет существенно способствовать устранению напряженности и стабилизации политических отношений».
Отклики на ноту были негативными не только во Франции. Великобритания, с которой Франция непосредственно после завершения Лозаннской конференции по репарациям заключила консультативный пакт, также решительно отвергла немецкие планы по перевооружению. Значительным недовольство было также в США и Италии, обычно с большей благосклонностью воспринимавших притязания Германии на равноправие. Принесла ли нота от 29 августа правительству Папена внутриполитические дивиденды, было в высшей степени сомнительным. Что же касается внешнеполитического аспекта, то эта акция привела прежде всего к изоляции Германии{562}.
Днем, когда была переведена стрелка немецкой внутренней политики, стало 30 августа 1932 г. Рейхспрезидент принял у себя в Нейдеке Папена, Гайла и Шлейхера. Гинденбург выразил свое согласие с экономической программой правительства, посчитав уместным добавить, что связанные с ней тяготы необходимо равномерно распределять на все профессиональные сообщества. Одобрение рейхспрезидента получил также проделанный канцлером общий анализ ситуации, заканчивавшийся следующим выводом: т. к. в новом рейхстаге исходя из всех прогнозов не удастся сформировать большинство, готовое к сотрудничеству с правительством, а возможная черно-коричневая коалиция сможет образовать только «мнимое» или «негативное» большинство, то правительство, очевидно, в скором времени будет рекомендовать ему, Гинденбургу, произвести роспуск рейхстага.
Вследза этим собравшиеся обсудили предположительную длительность переговоров о создании коалиции между Центром и национал-социалистами с тем, чтобы потом обратиться к следующей, весьма взрывоопасной проблеме. После роспуска рейхстага, сказал Папен, возникнет вопрос, должны ли будут новые выборы состояться в 60-дневный срок, установленный конституцией. «Если выборы будут перенесены на более поздний срок, то формально это, конечно же, будет нарушением соответствующих предписаний конституции, однако налицо бедственное положение государства, которое без сомнения дает право господину рейхспрезиденту отложить выборы. Господин президент, принося свою клятву, также взял на себя долг защищать немецкий народ от бедствий; новые выборы в столь политически беспокойное время со всеми его террористическими актами и убийствами означали бы большое бедствие для немецкого народа».
Рейхсканцлеру вторил министр внутренних дел Гайл, который 10 августа первым в кабинете высказался за перенос новых выборов. Сам же Папен в заключение заверил: «Если генерал-фельдмаршал и рейхспрезидент фон Гинденбург, который всегда был верен конституции, придет к решению единственный раз отклониться от конституции по причине особо бедственного положения страны, то немецкий народ полностью примирится с этим шагом». После этого Гинденбург выступил с заявлением, которого и ожидали трое его посетителей: «Господин рейхспрезидент высказывается в том смысле, что он, отвечая перед своей совестью и принимая во внимание бедственное положение государства, которое наступит после роспуска рейхстага, чтобы отвратить от немецкого народа эти беды, толкует положения статьи 25 Конституции таким образом, что в условиях особой ситуации новые выборы в рейхстаг могут быть перенесены на более поздний срок».
Для Папена, Гайла и Шлейхера это согласие Гинденбурга было по меньшей мере таким же важным, как и беспрепятственно выданное и тотчас же им подписанное полномочие произвести роспуск рейхстага. Рейхспрезидент и три главнейших члена правительства считали вполне допустимым нарушить конституцию, обосновывая это тем, что бедственное положение государства не оставляет им иного выбора. Не было недостатка и в немецких правоведах, которые были готовы оправдать подобный шаг как ultima ratio. Самый знаменитый среди них — Карл Шмитт в своем сочинении «Легальность и легитимность», законченном за 10 дней до «удара по Пруссии», развивал тезис о двух конституциях, на которые собственно распадается Веймарская конституция: первая, организационная часть, является формальной и нейтральной, а вторую часть, включающую основные права, Шмитт характеризовал как субстанциональную и ценностно определяющую. При благоприятных обстоятельствах обе эти части могут сосуществовать друг с другом, но эти условия, согласно Шмитту, отошли в прошлое. Первая часть была фактически аннулирована самими органами государственной власти, в то время как вторая продолжает действовать. Эту, подлинную, часть конституции можно спасти только в том случае, если окончательно поступиться первой частью. Во имя более высокой, плебисцитарной легитимности рейхспрезидент имеет право объявить войну чисто формальной «легальности» плюралистического партийного государства и устранить ее.
Следуя логике построений Шмитта, планы создания авторитарного государства также освящались легитимностью, поскольку рейхспрезидент поддерживает их своим авторитетом.
Аргументация Иоганна Хекеля, коллеги Шмитта, была более разносторонней. В своей статье «Диктатура, право издания чрезвычайных постановлений и бедственное конституционное положение, с особым учетом бюджетного права», опубликованной в октябре 1932 г. в «Архив дес оффентлихен Рехтс», Хекель доказывал, что начиная с момента выборов в рейхстаг 31 июля Германия находится в состоянии паралича конституции. Поскольку две враждебные конституции партии, НСДАП и КПГ, располагают в парламенте абсолютным большинством мест, рейхстаг выпадает из системы органов власти как недееспособный конституционный орган. И изменения этого положения нельзя ожидать и от новых выборов. Согласно Хекелю, в этой ситуации острого бедственного конституционного кризиса рейхспрезидент может апеллировать к своей обязанности «воздать должное общему политическому смыслу конституции вопреки аномальному положению и приспосабливаясь к нему». Однако Гинденбург не имел права использовать перенос новых выборов для достижения цели, к которой стремились Папен и Гайл — принятия новой авторитарной конституции. В качестве фактического обладателя диктаторской власти Гинденбург мог фигурировать только в качестве «dictator ad tu-endam constitutionem», но не в качестве «dictator ad constituendam constitutionem» — он обязан был защищать конституцию, но он не имел права переписывать ее заново{563}.
Действия демократических партий образца августа 1932 г., направленные на разрешение немецкого государственного кризиса, были не в состоянии опровергнуть тезис о параличе конституции. Социал-демократы в своем большинстве склонялись к тому, чтобы рассматривать черно-коричневую коалицию как меньшее зло в сравнение с кабинетом Папена. Некоторые из них, как председатель Афа-Бунда и депутат рейхстага Зигфрид Ауфхойзер, даже расценивали как возможную, от голосования к голосованию, «социалистическую коалицию» в составе СДПГ, КПГ и НСДАП. Центр после скандала 13 августа прилагал дополнительные усилия к созданию коалиции с НСДАП как в рейхе, так и в Пруссии. Причем заместитель председателя партии Иозеф Йосс, бывший до этого одним из самых острых критиков национал-социализма, он же один из авторитетных лидеров Союза католических рабочих и горнорабочих корпораций Западной Германии, теперь особенно активно выступал за сотрудничество с национал-социалистами. Среди прочего он выдвигал аргумент, что обе партии могут договориться о программе практического создания рабочих мест, которая в отличие от ориентированной только на предпринимателей экономической программы Папена, найдет широкий отклик в народных массах. Похожую точку зрения также представляли находившийся под эгидой немецких националистов Союз торговых служащих — самый большой профсоюз служащих, и часть христианских профсоюзов.
Самый уважаемый и влиятельный политик Центра Генрих Брюнинг все же, как и ранее, не был готов предоставить национал-социалистам посты министра-президента и министра внутренних дел Пруссии. Возможно, с таким отказом смирился бы Грегор Штрассер. Он всерьез стремился к созданию коалиции с участием Центра и Баварской народной партии, но создатель всегерманской политической организации НСДАП не отважился выступить против своего «фюрера». Сам же Гитлер, вступивший 29 августа в переговоры с Брюнингом, продолжал настаивать на получении тех постов, от которых политик Центра стремился удержать национал-социалистов на дистанции.
Таким образом, спустя четыре недели после выборов рейхстага парламентский путь выхода из кризиса по-прежнему не был виден. Действительно, в случае с планами создания черно-коричневой коалиции речь всегда шла не более чем о фантоме и мираже. Чтобы вступить в союз с Центром на его условиях, национал-социалисты должны были отказаться от того, чтобы быть тоталитарной партией, т. е. перестать быть самими собой. Союз с партиями политического католицизма мог иметь для Гитлера смысл только в одном-единственном случае: если он был уверен, что в течение непродолжительного времени сможет избавиться от таких партнеров. Так как Гитлер не мог рассчитывать на такой вариант, то для него оставалась только возможность возглавить президентское правительство — возможность, которую Гинденбург, пока рейхспрезидент хранил верность своей присяге, не хотел и не имел права предоставлять.
Термин «бедственное государственное положение» адекватно описывает немецкую действительность начиная самое позднее с 31 июля 1932 г. С этого момента Веймар уже было не спасти, поскольку буква конституции одержала победу над ее смыслом. Но для руководства страны, которое 30 августа 1932 г. выработало свой план действий, речь шла совсем не о спасении сути конституции, но об использовании государственного кризиса для утверждения авторитарного режима. Пути выхода из кризиса, обсуждавшиеся в конце августа 1932 г. в правительстве и партиях, вели не из пропасти, но погружали в нее все глубже и глубже{564}.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Персональные книжные рекомендации
Что почитать?
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги