Видение о Петре Пахаре

Король и его рыцари отправились в церковь

Слушать заутреню, а затем обедню.

Тут пробудился я от моего сна и был опечален,

Что не спал более крепким сном и не увидел больше.

5 Но прежде, чем я прошел ферлонг,[92] на меня напала такая слабость,

Что я больше не мог держаться на ногах от сна.

И я тихонько уселся на земле и стал говорить свое «Верую»,

И так бормотал свои молитвы, что они меня усыпили.

И тогда я увидел гораздо больше того, о чем прежде рассказал,

10 Ибо я увидел поле, полное народа, о котором я прежде говорил,

И как Разум стал готовиться проповедовать по всему королевству,

И как с крестом перед королем он начал так поучать:

Он доказывал, что эти моровые язвы были посланы исключительно за грехи,

А юго-западный ветер в субботу вечером —

15 Очевидно, за гордость, а не за что другое.

Груши и сливы были пригнуты к земле

В назидание вам, людям, чтобы вы поступали лучше.

Буки и толстые дубы были согнуты до земли,

А корни их выворочены кверху в ознаменование ужаса,[93]

20 Что смертный грех в день суда погубит их всех.

Об этой истории я могу мямлить очень долго.

Но я буду говорить то, что видел, — да поможет мне Бог, —

Как открыто перед народом стал проповедовать Разум.

Он советовал расточителю идти делать то, что он лучше всего умеет,

25 И зарабатывать каким-нибудь ремеслом то, что он расточает.

И просил Перонеллу оставить свои наряды

И держать их в своем сундуке — авось они на что-нибудь пригодятся в нужде.

Он учил Тома Стоу взять две дубины

И увести Фелицу домой и избавить от женского наказания.

30 Он предупреждал Уотта, что его жена достойна порицания

За то, что ее головной убор стоит полмарки, а его шапка не стоит и грота,

И предлагал Бетту вырезать суковатую палку, а то и две,

И бить ими маленькую Бетоун, если она не хочет работать.

А затем он обязывал купцов наказывать своих детей.

35 Пусть барыши не портят их, пока они юны;

И не балуйте их неразумно из страха перед чумой.

Так мне сказал мой господин, и то же сказала моя госпожа;

Чем более любимо дитя, тем больше надо его учить.

И Соломон, который создал Мудрость, сказал то же самое:

Qui parcit virge, odit filium.[94]

40 Кому хочется это знать, по-английски эта латынь означает:

Кто бережет лозу, тот портит своих детей».

А затем он просил прелатов и вместе с ними и священников:

«То, что вы проповедуете народу, показывайте на самих себе

И делайте это на деле, и оно приведет вас к Добру.

45 И если вы будете жить так, как вы нас учите, тем больше будем вам верить».

А затем он советовал монашеским орденам соблюдать свой устав,

«Чтобы король и его совет не нанесли урона вашим общинам

И не сделались управителями ваших владений, пока вы не станете лучше соблюдать ваши уставы».

А затем он советовал королю любить общину:

50 «Она — твое сокровище, если только нет измены, и самое верное средство в нужде».

А затем он просил папу сжалиться над святой церковью

И, прежде чем оказывать милость, управлять самим собою.

«И вы, которые должны охранять законы, пусть правда будет целью ваших домогательств

Больше, чем золото или другие подарки, если вы хотите угодить Богу,

55 Ибо кто идет против правды, о том сказано в Евангелии,

Что Бог не знает его и ни один святой на небе:

Arnen dico vobis, nescio vos[95].

И вы, что ищете святого Якова и святых Рима,

Ищите святую Правду, ибо она может спасти вас всех,

Qui cum patre et filio[96]. Пусть счастливы будут те,

60 Которые будут следовать моей речи».

И так закончил Разум свою речь.

Тогда прибежал Покаяние и повторил то, что он сказал,

И заставил Уилла пролить воду из своих глаз.

Перонелла с гордым сердцем распростерлась на земле

И долго лежала, прежде чем подняла глаза вверх и стала кричать «Господи, прости!»

65 И обещала тому, кто всех нас создал,

Что разошьет свою рубашку и наденет власяницу,

Чтобы укрощать свою плоть, что так падка была на грех.

«Никогда не овладеет мною гордость, но я предамся смирению

И буду переносить клевету. Так я никогда не поступала.

70 Но теперь я буду унижать себя и умолять о прощении,

Потому что все это я ненавидела в сердце моем».

Затем Невоздержанность сказал: «Увы!» — и воззвал к нашей госпоже,

Чтобы та простила ему грехи его, как посредница между Богом и душою,

Если он будет затем по субботам целые семь лет

75 Пить только с уткой воду и обедать только один раз.

Зависть с тяжелым сердцем попросил, чтобы его исповедовали

И усердно стал показывать mea culpa[97].

Он был бледен, как каменный шар, и казался разбитым параличом.

И был одет во вретище, которое я не могу описать,

80 И в жилет, и в жакет; возле бедра был у него кинжал.

Из монашеского платья были его рукава.

И как порей, долго пролежавший на солнце,

Так выглядел он со своими впалыми щеками, отвратительно мрачный.

Его тело раздулось от гнева так, что он кусал себе губы,

85 И шел он, сжимая руки в кулаки. Он думал отомстить, за себя

Делами или словами, когда придет его время.

Каждое слово, которое он произносил, было полно коварства,

Брань и обвинение были его главной жизненной потребностью

Вместе с злословием, клеветой и лжесвидетельством.

90 В этом состояла вся его галантность, в чем бы он ни показывал себя.

«Я бы хотел исповедоваться, — сказал этот грешник, — если бы осмелился на это, как мне ни стыдно.

Я был бы более рад, клянусь Богом, чтобы с Джиббом случилось несчастье,

Чем чтобы я добыл в эту неделю кусок эссекского сыра.

Возле меня был сосед; я часто его беспокоил

95 И лгал на него лордам, чтобы он потерял свое серебро,

И моим лживым языком делал его друзей его врагами,

Его счастье и благосостояние очень меня огорчало.

Среди многих и многих я часто заводил перебранку,

Так что из-за моих слов они теряли и жизнь, и члены свои.

100 А когда я встречаю на рынке того, кого я больше всего ненавижу,

Я любезно приветствую его, как будто я был его другом.

Ведь он храбрее меня, и иначе поступать я не осмеливаюсь.

Но если бы я имел власть и силу, Бог знает, что я бы хотел сделать!

А когда я прихожу в церковь и становлюсь на колени перед распятием,

105 И молюсь за людей, как учит священник,

За пилигримов и паломников, а затем за всех людей,

Тогда я громко взываю на коленях, чтобы Христос послал горе тем,

Которые унесли мою деревянную тарелку и мою изорванную простыню.

Я отворачиваю тогда мои глаза прочь от алтаря

110 И замечаю, что у Елены новое платье;

Тогда у меня является желание, чтобы оно было мое, а затем и весь кусок ткани.

Над потерями людей я смеюсь, это приятно моему сердцу,

А когда они в барышах, я плачу и все причитаю

И нахожу, что они делают худо там, где я делаю гораздо хуже.

115 Кто порицает меня за это, того я потом смертельно ненавижу.

Я бы хотел, чтобы каждый человек был моим слугою,

Ибо тот, кто имеет больше, чем я, тот страшно меня раздражает,

И вот поэтому я живу никем не любимый, как злая собака,

Так что все мое тело раздувается от горечи моей желчи,

120 Я не могу есть по целым годам так, как должен это делать человек,

Ибо зависть и зложелательство плохо переваривают.

Не может ни сахар, ни другая сладкая вещь смягчить моей злобы,

Ни мокротогонное средство изгнать ее из моего сердца,

Ни покаяние, ни стыд. Но что же может тогда очистить мою утробу?»

125 — «Ну, нет, — сказал Покаяние и дал ему самый лучший совет, —

Сокрушение о грехах есть спасение для души».

— «Я сокрушаюсь, — сказал этот человек, — но я лишь редко бываю другим,

И это делает меня таким изможденным, потому что я не могу отомстить за себя.

Среди горожан жил я в Лондоне

130 И подучал маклера клеветнически охаивать товары других людей.

Когда другой продавал свой товар, а я нет, тогда я был готов

Лгать и злобно смотреть на моего соседа и порочить его товар.

Я хочу исправить это, если это для меня возможно, властью Бога всемогущего».

Вот пробуждается Гнев с двумя белыми глазами

135 И с сопливым носом и с повисшей шеей.

«Я — Гнев, — говорит он. — Некогда я был нищенствующим монахом

И монастырский садовником, чтобы прищеплять деревья.

Монахам, собирающим подаяние, и монахам-чтецам я прищеплял ложь,

Пока они еще были покрыты листьями раболепных речей, чтобы понравиться лордам.

140 А затем они пышно расцвели в дамском будуаре, чтобы слушать исповедь.

Теперь же на них вырос такой плод, что люди гораздо охотнее

Открывают им свою исповедь, чем исповедуются у своих приходских священников.

И вот, когда приходские священники увидели, что нищенствующие получают часть их доходов,

То эти собственники стали в своих проповедях поносить нищенствующих монахов,

145 А монахи, с своей стороны, стали обвинять их в том, как свидетельствует об этом народ,

Что когда священники поучают народ, то будто бы во многих местах

Я, Гнев, иду рука об руку с ними и учу их по моим книгам.

Так они говорят о духовной власти, что один презирает другого,

Пока те и другие не сделаются нищими и станут жить моей духовной властью,

150 Или, наоборот, все сделаются богатыми и будут разъезжать в свое удовольствие.

Я, Гнев, никогда не переставал следовать

За этим злым народом, ибо такова моя привилегия.

У меня есть тетка — монахиня и вместе с тем аббатисса.

Она скорее бы согласилась упасть в обморок или умереть, чем испытать какую-нибудь неприятность.

155 Я был поваром у ней на кухне и служил монастырю

Много месяцев вместе с монахами.

Я должен был варить суп для настоятельницы и других бедных дам,

И приготовлял им супы из болтовни о том, что дама Джен — незаконнорожденная,

А дама Кларисса — дочь рыцаря, а ее муж — рогоносец,

160 А дама Перонелла — дочь священника и настоятельницей никогда не будет,

Потому что она имела ребенка во время сбора вишен; весь наш капитул это знал.

Из злых слов я, Гнев, приготовлял им пищу,

Пока «Ты лжешь» и «Ты лжешь» не вырвалось как-то,

И одна другую они не хватили по щекам.

165 Будь у них ножи, клянусь Христом, они убили бы друг друга.

Святой Григорий был хороший папа, и у него было много проницательности,

Поэтому он и постановил, что настоятельница не может быть священником,

Иначе они в первый же день навлекли бы на себя бесславие: они ведь так плохо умеют хранить тайны.

Среди монахов я мог бы быть, но я много раз убегал от них.

170 Потому что там много злых людей, чтобы шпионить за моими товарищами, —

И приор, и субприор, и наш pater abbas[98];

И если я, бывало, вздумаю рассказывать какие-нибудь истории, они собираются

И заставляют меня поститься по пятницам на хлебе и воде,

И распекают меня в доме капитула так, как будто я был ребенком,

175 И бьют по голому заду, и штанов нет на мне;

Поэтому я не имею никакой охоты жить с этими людьми.

Я ем там мелкую рыбу и пью слабое пиво.

А иной раз, когда появляется за столом вино и когда я напьюсь вина вечером,

То у меня после этого целых пять дней течет из грязного рта.

180 Всякий грех, какой я знаю за кем-нибудь из наших братьев,

Я узнавал о нем в нашем монастыре, так что о нем знает вся наша обитель».

— «А теперь покайся, — сказал Покаяние, — и никогда не открывай

Тайны, которую ты знаешь, ни из расположения, ни по праву;

Не пей ни сверх меры, ни до дна,

185 Чтобы твое желание пить не было причиной того, что может довести до гнева.

Esto sobrius[99]», — сказал он, и отпустил ему грехи,

И советовал ему плакать, чтобы исправить свою греховность.

А затем явился Жадность. Я не могу его описать,

Столь голодный и тощим выглядел сэр Херви.

190 У него были нависшие брови и толстые губы,

Два гноившиеся глаза, — настоящая слепая ведьма,

И, как кожаная мошна, висели его щеки;

Ниже его подбородка тряслись они от старости;

И, как у мужика ветчиною, засалена была его борода.

195 С чепцом на голове, а сверху полная вшей шляпа,

В порыжевшей верхней одежде, продержавшейся двенадцать зим,

Совершенно изорванной и грязной, и полной ползущих вшей.

Но если бы эта вошь умела лучше прыгать,

Она бы не ползала по этому камзолу: так он был изношен.

200 «Я был жаден, — сказал этот негодяй, — я в этом здесь сознаюсь.

Некоторое время я служил Симу

И был отдан к нему в ученики, чтобы смотреть за его барышом.

Прежде всего я выучился лгать мало-помалу;

Недобросовестно отвешивать — был мой первый урок.

205 В Уай и в Винчестер я ходил на ярмарку

Со множеством сортов товаров по приказу моего хозяина.

Не приди вместе с моим товаром из расположения ко мне Обман,

Товар оставался бы непроданный все эти семь лет, да поможет мне Бог!

Затем отправился я к суконщикам учить моего Доната:[100]

210 Растягивать кайму в длину, чтобы она казалась длиннее.

Находясь среди дорогих полосатых сукон, я выучился

Прокалывать их толстою иглой и сшивать их,

И клал их под пресс и сильно сжимал их,

Пока из десяти или двенадцати ярдов не получалось тринадцати.

215 Моя жена была ткачихой и ткала шерстяное сукно.

Она поручала прядильщицам прясть шерсть;

Но фунт, за который она платила им, весил на четверть больше,

Чем показывали мои собственные весы, если взвесить его ими правильно.

Я покупал ей ячменный солод, она варила из него пиво на продажу.

220 Жидкое пиво и густое пиво она наливала из одного и того же отверстия бочки

Для рабочих и для простого народа; это пиво было в ее распоряжении.

Самое лучшее пиво находилось в моей комнате или в моей спальне;

И кто ни пробовал его, тот после этого покупал его

По гроту за галлон, не меньше, знает это Бог.

225 Но оно сразу расходилось кубками; это искусство знала моя жена;

Роза-торговка было ее настоящее имя.

Она занималась мелочной торговлей всю свою жизнь.

Но теперь, клянусь, как ни прибыльно все это, я оставлю этот грех

И никогда больше не буду неправильно взвешивать и торговать гнилым товаром,

230 Но пойду в Уолсингем, и жена моя также,

И буду молиться у бромхольмского распятия оставить мне долги мои».

— «Каялся ли ты когда-нибудь, — сказал Покаяние, — и возмещал ли причиненный тобою ущерб?»

— «Как же; однажды я ночевал, — сказал он, — с большой группой купцов,

Я встал, когда они еще почивали, и утащил их мешки».

235 — «Это ведь не было возмещение, — сказал Покаяние, — но воровство и грабеж.

За него ты более заслуживаешь того, чтобы тебя повесили,

Чем за все то, что ты здесь показывал».

— «А я думал, что грабеж и есть возмещение, — сказал он, —

Я никогда не учился читать по книге

240 И, ей-ей, не знаю по-французски: ведь я из самого далекого угла Норфолка».

— «Занимался ли ты когда-нибудь ростовщичеством, — сказал Покаяние, — за всю свою жизнь?»

— «Право же нет, — сказал он, — разве только в моей юности.

Я выучился у ломбардцев и евреев

Взвешивать пенсы на весах и обрезывать самые тяжелые

245 И отдавят их взаймы из любви к кресту с тем, чтобы мне давали залог и теряли его.

Такое условие я писал на случай, если будет нарушен срок.

Я приобрел больше маноров,[101] собирая недоимки, чем путем miseretur et comodat[102].

Я ссужал моим товаром лордов и леди

И затем был их маклером и сам покупал его.

250 С таким товаром я произвожу меновые сделки

И даю взаймы людям, которые хотят потерять часть на каждом нобле.

Вместе с письмами ломбардцев я возил золото в Рим

И брал его здесь под расписку, а там отсчитывал его меньше».

— «Ссужал ли ты когда-нибудь лордов из желания иметь их покровительство?»

255 — «Да, я ссужал лордов, и они потом никогда меня не любили,

И сделал многих рыцарей мелочными торговцами и суконщиками,

Хотя они не заплатили за свое обучение и пары перчаток».

— «Имеешь ли ты жалость к бедным людям, которые по нужде должны брать взаймы?»

— «Я столько же имею жалости к бедным людям, сколько коробейник к кошкам,

260 Который охотно убивает их, если поймает, желая получить их шкуру».

— «Делишься ли ты милосердно со своими соседями пищей и питьем?»

— «Я считаюсь столь же любезным среди моих соседей,

Как собака на кухне; как раз так меня и называют».

— «Если ты только как можно скорее не раскаешься, — сказал Покаяние, —

265 Бог никогда не дает тебе своей милости на то,

Чтобы на этой земле добро твое принесло хороший плод,

Ни чтобы твое потомство после тебя наслаждалось тем, что ты приобретаешь,

Ни чтобы твои душеприказчики хорошо распорядились серебром, которое ты им оставляешь;

Но то, что приобретено неправдой, будет расточено нечестивыми.

270 Ведь если бы я был монахом такой обители, где господствует честь и милосердие,

Я бы не хотел, чтобы мы одевались в твое добро и украшали им нашу церковь,

И я не брал бы из него ни одного пенни для моего пайка, клянусь спасением моей души,

За самую лучшую книгу в нашей обители, хотя бы листы ее были из самого чистого золота,

Если бы я знал наверное, что ты таков, как ты говоришь,

275 Или мог бы узнать это каким-нибудь другим способом.

Servus es alterius cum fercula pinguia queris,

Pane tuo potius vescere, liber eris[103].

Ты — злое создание, я не могу отпустить тебе грехов,

Пока ты не сделаешь возмещения и рассчитаешься со всеми,

И пока Разум не запишет затем этого в небесной регистре,

Что ты сделал добро каждому. Я не могу отпустить тебе грехов:

Non dimittitur peccatum, donec restituatur ablatum, etc[104].

280 Ибо все, кто имеют что-нибудь из твоего добра, Бог да будет тому свидетель,

Будут обязаны на высшем суде помочь тебе сделать возмещение,

А кто не верит, что это правда, пусть посмотрит в толковый псалтырь,

В miserere mei Deus[105], правду ли я говорю.

Ессе enim veritatem dilexisti, etc[106].

Никогда трудящийся в этом мире не разбогатеет тем, что ты приобретаешь.

285 Cum sancto sanctus eris[107]; переведи мне это на английский язык».

Тогда этот грешник пришел в отчаяние и хотел повеситься,

Если бы Покаяние не поспешил утешить его таким образом;

«Подумай о милосердии и попроси его своими устами;

Ибо Божье милосердие больше значит, чем все его другие дела;

Misericordia eius super omnia opera eius, etc[108].

290 И все прегрешения в этом мире, которые человек может сотворить или помыслить —

Не больше перед милосердием Бога, чем искра в море:

Omnis iniquitas quantum ad misericordiam dei, est quasi sintilla in medio maris[109].

Поэтому имей милосердие в уме своем, а торговлю оставь,

Потому что ты не имеешь достаточного основания добывать себе ею крупитчатый хлеб;

Ты можешь добывать себе его только своим языком или своими двумя руками,

295 Ибо все нажитое тобою добро началось обманом,

И пока ты живешь им, ты ничего не платишь, но все только берешь взаймы.

И если ты никогда не знаешь, за что и кому сделать возмещение,

То отнеси его епископу и попроси у него милости,

Чтобы он сам распорядился им так, как это будет лучше всего для твоей души,

300 Ибо он даст ответ за тебя на высшем суде,

За тебя и за многих других дает этот человек отчет.

Чему он учил тебя постом, только этому и верь, и ничему другому,

И тому, что он дал тебе из добра нашего Господа, чтобы удержать тебя от греха».

Вот и Объедало собирается к исповеди

305 И направляется в церковь открывать свои грехи.

Как вдруг трактирщица Бетон пожелала ему доброго утра

И спросила его при этом, куда это он хочет идти.

«В святую церковь, — сказал он, — чтобы слушать обедню,

А затем я буду исповедоваться — и нет больше грехов».

310 — «У меня есть хороший эль, кум Объедало, — сказала она, — не хочешь ли попробовать?»

— «А есть ли у тебя в буфете что-нибудь из горячительных специй?»

— «У меня есть перец и пионово семя, — сказала она, — и фунт чесноку,

На фартинг укропного семени для постных дней».

Тогда Объедало вошел в дом, и за ним вошли великие клятвы.

315 Сис-башмачница сидела на скамье,

Уотт, сторож заповедника, и с ним его жена,

Тимм-медник и двое его учеников,

Хикк, содержатель извозчичьей биржи, Хью, продавец иголок,

Кларисса из Кок-Лейн, церковный клерк,

320 Доу-землекоп и дюжина других;

Сэр Петр Прайди, Перонелла из Фландрии,

Странствующий музыкант, крысолов, мусорщик с Чипсайда,

Канатный мастер, конный господский слуга,

Роза, продавщица металлической посуды,

Годфри из Гарликхайса, Гриффин из Уэльса

325 И продавцы старого платья толпою рано утром

Угощают с радостными криками Объедалу хорошим элем.

Клемент, починщик старой обуви, снял свой плащ

И назначил его к продаже на Новом рынке.

Хикк, содержатель конной биржи, сбросил затем свою шляпу

330 И попросил мясника Бетта быть на его стороне.

Были избраны торговцы оценить этот товар.

Кто имеет шапку, должен получить взамен плащ.

Двое поспешно поднялись, и стали шептаться,

И оценивать эти грошовые вещи, отойдя в сторону.

335 Они не могли по совести согласиться в правильной оценке,

Пока, наконец, Робин, канатный мастер, не поднялся — и это было правильно —

И не вызвался быть третейским судьей, чтобы не было больше споров,

И чтобы уладить дело об этом товаре между ними троими.

Хикк, содержатель постоялого двора, получил плащ

340 С условием, что Клемент должен наполнить кубок

И получить шапку Хикка, содержателя постоялого двора, и считать себя удовлетворенным.

А кто раньше всех станет жалеть об этом, тот должен встать

И поклониться сэру Объедало галлоном эля.

Были тут и смех, и брань, и песня «Пусть чаша гуляет».

345 И так сидели они до вечерни и по временам пели,

Пока Объедало успел проглотить галлон и джилл.[110]

Его брюхо начало ворчать, как две прожорливые свиньи;

Он испустил две кварты мочи за время, которое нужно, чтобы прочесть pater noster[111],

И начал дуть в свой рожок, что на конце спинного хребта,

350 И все, кто слышал этот рожок, соответственно держали нос

И желали, чтобы он был заткнут пучком дрока.

Он не мог ни ходить, ни стоять, пока не получил своей палки,

И затем он пошел, подобно собаке странствующего музыканта,

То в сторону, то вперед,

355 Как тот, что расставляет силки, чтобы ловить птиц.

А когда он дотащился до дверей, в глазах у него потемнело,

Он споткнулся о порог и повалился на землю.

Клемент, починщик старой обуви, подхватил его,

Чтобы поднять его и поставить на колени;

360 А Объедало был рослый и тяжелый

И выблевал кушанье на фартук Клименту.

Нет в Герфордшире такой голодной собаки,

Которая бы стала жрать эти извержения — до того они отвратительны.

Со всем горем этого мира его жена и его наложница

365 Отнесли его домой к его постели и положили его там.

После всех этих излишеств на него напала такая лень,

Что он спал субботу и воскресенье, пока солнце не отправилось на покой.

Тогда он проснулся и стал протирать свои глаза.

Первое слово, которое он произнес, было: «Где же моя тарелка?»

370 Жена стала упрекать его за то, что он живет так нечестиво,

И Покаяние точно так же журил его в это время:

«Так как словами и делами ты наделал зла в своей жизни,

То ты исповедуйся и стыдись этого, и расскажи это своими устами».

— «Я, Объедало, — сказал этот человек, — считаю себя виновный в том,

375 Что я грешил моим языком, и не знаю, как часто,

Клялся «душою Бога» и «помоги мне Бог и святые»,

Когда в этом не было никакой надобности, девятьсот раз,

И обжирался за ужином, а иногда и за обедом до того,

Что я, Объедало, извергал его прежде, чем успевал пройти милю,

380 И расточал то, что могло бы быть сбережено и издержано на какого-нибудь голодного.

В постные дни слишком вкусно пил и ел

И иногда так долго засиживался за этим, что спал и ел в одно и то же время.

Из любви к рассказам и чтобы выпить побольше, я обедал в тавернах

И спешил приняться за еду раньше обеденного часа, когда были постные дни».

385 — «Эта откровенная исповедь, — сказал Покаяние, — будет для тебя заслугой».

И тут стал Объедало плакать и сильно сокрушаться

О своей грешной жизни, которой он жил,

И дал обет поститься: «Невзирая ни на голод, ни на жажду,

Никогда рыба не будет в пятницу вариться в моем желудке,

390 Пока Воздержание, моя тетка, не дает мне разрешения.

А я ведь ненавидел ее всю мою жизнь».

Затем приходит Леность, весь заслюненный, с двумя заспанными глазами.

— «Я должен сесть, — сказал этот человек, — иначе я засну.

Я не могу ни стоять, ни нагибаться, ни становиться на колени без помощи стула.

395 Если меня уложили в постель, то, коли я испражнился,

Никаким звоном меня не разбудишь, пока я не захотел обедать».

Он начал benedicite[112] с отрыжкой, бил себя в грудь,

Сопел и кряхтел и, наконец, захрапел.

— «Как! Проснись! — сказал Покаяние, — и поспеши к исповеди».

400 — «Если бы мне даже пришлось сегодня умереть, мне бы не захотелось думать об этом,

Я не знаю как следует pater noster, как его поет священник,

Но я знаю стихи о Робине Гуде и Рандольфе, эрле Честерском,

Но не о нашем Господе, ни о нашей Госпоже, — даже самого малого, что о них было написано.

Я давал по сорока обетов, но к утру их забывал.

405 Я никогда не каялся, как приказывал мне священник,

И никогда как следует не сокрушался о грехах моих,

И если я читал когда-нибудь молитвы, то лишь когда был сердит.

То, что я говорил моим языком, — в двух милях от моего сердца.

Я занят каждый день — будь то праздник или другой какой день —

410 Праздной болтовней за элем, а иногда и в церкви,

О казни Бога и об его страстях, об этом я редко думаю.

Я никогда не посещал немощных, ни заключенных в темницах.

Я охотнее слушал непристойные рассказы и смотрел на летние представления сапожников

Или услаждался смешными историями про моего соседа,

415 Чем слушал то, что когда-то написали Марк, Матфей, Иоанн и Лука,

А навечерия и постные дни — все это я оставлял без внимания,

А постом лежал в постели в объятиях любовницы,

Пока не оканчивались заутрени и обедня, я не иду к монахам.

Если я прихожу к ite, missa est[113], — я чувствую себя удовлетворенным.

420 Я иногда не исповедуюсь и двух раз в два года,

Разве болезнь побудит к этому; тогда только я догадываюсь пойти к исповеди.

Несмотря на то что я был священником и настоятелем прихода более тридцати лет,

Я не умею ни петь по нотам, ни служить, ни читать жития святых;

Но я умею найти на поле или на борозде зайца

425 Лучше, чем в beatus vir[114] или в beati omnes[115].

Хорошенько разобраться хотя бы в одной фразе и объяснить ее моим прихожанам.

Я умею устраивать дни помочей и выслушивать отчет управляющего.

Я не умею прочесть и строчки ни в каноническом праве, ни в декреталиях.

Если я что-нибудь покупаю или беру взаймы, то, если только это не отмечено на бирке,

430 Я забываю об этом охотно, и если у меня требуют это

Шесть или семь раз, я клятвенно отрицаю это

И таким путем тысячу раз наношу честный людям урон.

Моим слугам иногда поздно выплачивается жалованье:

Ведь неприятно выслушивать требование расчета, когда мы хотели бы читать отчеты о доходах.

435 Таким образом, дурными пожеланиями и гневом расплачиваюсь я с моими рабочими.

Если кто-нибудь мне оказывает благодеяние или помогает мне в нужде,

Я с недобрым сердцем принимаю его услугу и не могу понять ее,

Ибо у меня есть и были отчасти повадки сокола:

Меня не приманишь одной любовью, если только нет чего-нибудь съестного в руке.

440 Доброту, какую в отношении ко мне прежде показывали мои собратья-христиане,

Я, Леность, шестьдесят раз забывал тотчас же.

За разговором и воздерживаясь от разговора, я истреблял много раз

И мясо, и рыбу, и много других припасов.

Хлеб, эль, масло, молоко и сыр

445 Портились у меня до того, что больше никто не мог бы уже есть их.

В юности я бил баклуши и не предавался учению,

И с тех пор всегда был нищим из-за моей гнусной лени.

Heu mihi, quod sterilem vitam duxi iuvenilem!»[116]

— «Неужели ты ни в чем не раскаиваешься?» — сказал

Покаяние, и тотчас же Леность упал в обморок и лежал без сознания,

450 Пока страж Vigilate[117] не брызнул водой ему в глаза

И не облил ею его лицо и не крикнул громко на него,

Сказав: «Берегись отчаяния: оно тебя предает!»

“Я сокрушаюсь о грехах моих”, — так скажи самому себе,

И бей себя в грудь и проси его о милосердии.

455 Ибо нет здесь такой вины, больше которой не было бы его милосердие».

Тогда Леность поднялся и крепким крестом перекрестился,

И дал перед Богом обет вопреки своей гнусной лени:

«Не пройдет ни одного воскресенья в эти семь лет, если только не помешает этому болезнь,

В которое я не пошел бы еще до наступления дня в дорогую церковь

460 И не слушал бы заутрень и обедни, как какой-нибудь монах.

С этих пор я не буду пить эля после еды,

Пока не выслушаю вечерни; обещаю это перед распятием.

Но, кроме того, я верну назад, если у меня есть столько,

Все, что я неправедно приобрел с тех пор, как я пришел в разум.

465 И хотя бы у меня оказался недостаток в средствах к жизни, я не хочу допустить,

Чтобы кто-нибудь не получил своего прежде, чем я отсюда уйду,

А с остатками, — клянусь честерским крестом, —

Я пойду искать Правду прежде, чем увижу Рим!»

Роберт разбойник взглянул на reddite[118],

470 И так как не было у него, чем сделать это, то он прегорько заплакал.

Однако этот великий грешник сказал самому себе:

«Христос, ты, который умер на Голгофе на кресте,

Когда Дисмас, мой брат, попросил у тебя милости,

И ты смиловался над этим человеком за memento[119],

475 Сжалься поэтому и над этим разбойником, который не имеет чем отдать взятое

И никогда не думает приобретать каким-нибудь ремеслом то, чем владеет.

Только зная твое великое милосердие, я прошу о смягчении моей участи,

И не осуди меня на Страшном суде за то, что я поступал так дурно».

Что сталось с этим преступником, я не могу как следует рассказать.

480 Хорошо я знаю только, что он лил воду обоими своими глазами

И признавался в своей вине перед Христом вскоре после этого, обещая,

Что он заново отполирует penitencia[120], свой посох

И с ним всю свою жизнь будет бродить по земле,

Ибо его надо положить возле Латро, тетки Люцифера.

485 Тут Покаяние сжалился над ними и велел всем им стать на колени:

— «Ибо я буду молить нашего Спасителя о милосердии для всех грешных,

Снять с нас наши прегрешения и помиловать всех нас.

Боже, — сказал он, — ты, который по своей благости стал творить мир

И из ничего создал все и человека, больше всего тебе подобного,

490 А затем за наши грехи послал всем нам болезни,

И все это к лучшему, как я верую, о чем говорит книга:

О felix culpa! О necessarium peccatum Ade! etc[121].

Ибо благодаря этому греху твой сын был послан на эту землю

И родился человеком от девы, чтобы спасти род человеческий,

И ты сделал себя вместе со своим сыном и нас грешных подобными

Faciamus hominem ad imaginem et similitudinem nostram[122],

Et alibi: qui manet in caritate, in deo manet, et deus in eo[123];

495 А затем в образе своего сына Ты умер в нашей плоти

В великую пятницу, за людей, при полном свете дня.

Ни Ты, ни Твой Сын не чувствовали в смерти никакой скорби,

Но в нашей плоти была скорбь, и Твой Сын победил ее.

Captivam duxit captivitatem[124].

Солнце в горе об этом на время лишилось своего света

500 Около полудня, когда бывает больше всего света и когда обеденное время святых.

Ты напитал своей свежей кровью наших праотцев, пребывавших во мраке.

Populus, qui ambulabat in tenebris, vidit lucem magnum[125];

И светом, который изошел от Тебя, Люцифер был ослеплен,

И все Твои блаженные были перенесены в блаженство рая.

На третий день после этого Ты явился в нашей плоти,

505 Грешная Мария тебя увидела раньше святой Марии, твоей госпожи,

И все это ты допустил для утешения грешников:

Non veni vocare iustos, sed peccatores ad penitenciam[126].

И все, о чем написали Марк, Матфей, Иоанн и Лука

О твоих геройских деяниях, было совершено тобою в наших доспехах:

Verbum caro factum est, et habitavit in nobis[127].

И потому мы можем, мне кажется, с большей уверенностью

510 Просить и молить, если есть на то Твоя воля,

Чтобы Ты, наш отец и наш брат, смилостивился над нами

И сжалился над этими разбойниками, которые горько здесь раскаиваются,

Что они когда-то гневили Тебя в этом мире словом, помышлением или делом».

Тогда Надежда взяла рог deus, tu conversus viuificabis nos[128]

515 И стала дуть в него: beati quorum remisse sunt iniquitates[129],

Так, что все святые на небе сразу запели:

Homines et iumenta saluabis; quemadmodum multiplicasti misericordiam tuam, deus, etc[130].

Тысяча людей здесь толпилась.

Они взывали ко Христу и его Пречистой Матери,

Чтобы получить милость идти с ними искать Правду.

520 Но среди них не было человека, настолько мудрого, чтобы он знал туда дорогу,

И потому они блуждали, как звери, по берегам и холмам;

И только уже поздно, пройдя длинный путь, они встретили человека,

Одетого сарацином, как одеваются пилигримы.

Он нес посох, обвязанный широкой лентой,

525 Обвивавшейся вокруг него подобно ползучему растению.

На боку у него была кружка и мешок.

Сотня пузырьков сидела у него на шляпе,[131]

Памятки с Синая и раковины из Галисии,

И множество крестов на его плаще и ключи из Рима,

530 И нерукотворный образ спереди, чтобы люди знали

И видели по его памяткам, кого он посетил.

Эти люди прежде всего спросили его, откуда он идет.

— «С Синая, — сказал он, — и от гроба Господа нашего.

Я был в Вифлееме и в Вавилоне,

535 В Армении, в Александрии и во многих других местах.

Вы можете видеть по моим памяткам, которые сидят у меня на шляпе,

Что я очень далеко странствовал и в дождь, и в засуху

И посещал Божьих святых для блага моей души».

— «А знаешь ли ты некоего святого мужа, которого люди называют Правдой?

540 И не можешь ли ты указать нам путь туда, где живет этот человек?»

— «Нет, да поможет мне Бог! — сказал тогда этот человек, —

Я никогда не видел паломника с посохом и мешком,

Который бы спрашивал о нем; только вот теперь на этом месте».

— «Клянусь Петром! — сказал пахарь и выставил вперед свою голову, —

545 Я знаю его так же близко, как ученый знает свои книги.

Совесть и Здравый смысл проводили меня к его жилищу

И заставили меня представить им надежное ручательство, что я буду служить ему вечно

И сеять, и сажать, пока я могу трудиться.

Я следовал за ним вот уже пятьдесят зим.

550 Я сеял его зерно и ходил за его скотом,

Дома и вне дома я заботился об его прибытке.

Я рою и копаю землю, я делаю, что велит мне Правда.

Иногда я сею, иногда молочу,

Занимаюсь ремеслом портного и ремеслом медника, если Правда мне укажет,

555 Я тку, и пряду, и делаю, что велит Правда.

Ибо хотя я и говорю, что служу ему для его удовольствия,

Но я получаю от него хорошую заработную плату, а иногда и больше.

Он — исправнейший плательщик, какого только знают бедные люди.

Он не удерживает у себя платы своего слуги, чтобы тот не получил ее вечером.

560 Он кроток, как агнец, и приветлива его речь,

И если вы хотите знать, где он обитает,

Я укажу вам безошибочно путь к его жилищу».

— «Да, дорогой Пирс», — сказали пилигримы и предложили ему плату,

Чтобы он шел с ними к месту, где живет Правда.

565 — «Нет, клянусь спасением моей души, — сказал Пирс и стал при этом клясться, —

Я не возьму и фартинга, хотя бы вы давали мне раку святого Фомы![132]

Правда стал бы меня меньше любить после этого!

Но если вы хотите идти, куда следует, — вот путь туда,

Который я укажу вам и приобщу вас к правде.

570 Вы должны идти через Кротость, как мужчины, так и женщины,

Пока не придете к сознанию, что Христос знает правду,

Чтобы вы любили Господа Бога нашего больше всего,

А затем ничем не обижали ваших ближних,

Если вы не хотите, чтобы и они делали вам то же.

575 А затем направляйтесь мимо ручья Будьте скромны в своей речи,

Пока не найдете канала Чтите ваших отцов.

Honora patrem et matrem, etc.[133]

Войдите в эту воду и хорошенько в ней омойтесь,

И вы будете всю вашу жизнь легче ходить.

И тогда ты увидишь Не клянись, разве только по нужде,

580 И в особенности не клянись всуе именем Бога всемогущего.

Затем ты будешь проходить мимо огорода, но не входи в него;

Этот огород называется Не пожелай скота ближнего своего, ни жены его,

Ни единою из слуг его, что может нанести ему урон.

Смотрите, не ломайте здесь сучьев, если только они не ваши собственные.

585 Два пня стоят там, но вы там не останавливайтесь,

Они называются Не укради, не убий, быстро проходите мимо них обоих,

Оставив их за собой с левой стороны и не оглядываясь на них.

И соблюдай строго праздник до самого вечера.

Затем ты повернешь мимо холма Не лжесвидетельствуй.

590 Он обсажен флоринами и множеством другого добра.

Смотри же, не срывай здесь ни одного растения, чтобы не погибла твоя душа.

Затем вы увидите Говори правду, так должно быть сделано,

И никоим образом иначе, кто бы об этом ни просил.

Затем ты придешь ко двору, светлому как солнце.

595 Вокруг этой усадьбы ров из милосердия,

А стены из разума, чтобы сдерживать желания,

И снабжены зубцами из христианства, чтобы спасать род человеческий,

И подпорами верь так, или ты не будешь спасен.

И все дома, залы и отдельные комнаты покрыты

600 Не свинцом, но любовью и кроткой речью как братьями.

Мост из молись усердно, тем лучше ты преуспеешь.

Каждый столп из раскаяния и молитв святым,

Из дел благотворительности петли, на которых висят ворота.

Милостью называется привратник, хороший человек по своей честности,

605 Его помощник называется Исправьтесь, и многие его знают.

Скажите ему этот пароль, чтобы Правда знал истину:

«Я принес покаяние, как велел мне священник,

И очень сокрушаюсь о моих грехах и всегда буду это делать,

Когда буду думать о них, хотя бы я стал папой»,

610 Просите Исправьтесь, смиритесь, как некогда его господин,

Чтобы открыть калитку, которую заперла женщина,

Когда Адам и Ева съели неиспеченные яблоки;

Per Evam cunctis clausa est, et per mariara virginem iterum patefacta est[134].

Ибо у него ключ и щеколда, когда король спит.

И если Милость позволит тебе войти таким путем,

615 Ты увидишь в себе самом, что правда сидит в твоем сердце

В цепи из милосердия, как если бы ты был ребенком,

Чтобы быть с ней в согласии и ничего не говорить против воли твоего господина.

Но затем остерегайся Сердись: это злой негодяй,

Он питает зависть к тому, кто сидит в твоем сердце.

620 И изгоняй гордость, которая заставляет тебя хвалить себя.

Тогда самомнение от твоих добрых дел ослепляет тебя,

И ты будешь изгнан как роса, и дверь будет закрыта за тобой,

Заперта на ключ и на засов, чтобы не пускать тебя.

Счастьем будет, если через сто зим ты опять войдешь туда.

625 Так ты можешь потерять его любовь, слишком много думая о себе,

И, может быть, никогда не войдешь туда опять, если только не получишь милости.

Но там есть семь сестер, которые всегда служат Правде;

Они привратницы задних дверей, которые ведут в это помещение.

Одна из них называется Воздержанием, а другая — Смирением,

630 Милосердие и Чистота — его главные девы;

Терпение и Мир — они многим людям помогают.

Леди Щедрость — она впускает очень многих

И помогла тысячам выбраться из дьяволова загона.

И кто родня этим семи, — да поможет мне Бог! —

635 Того принимают удивительно ласково и радушно.

Но если только вы не сродни какой-нибудь из этих семи,

Очень трудно, клянусь моей головой, — сказал Пирс, — для каждого из вас

Получить пропуск через какую-нибудь дверь здесь, если милость не будет усугублена».

— «Клянусь Христом, — сказал вор-карманник, — у меня нет там родни».

640 — «И у меня, — сказал человек с обезьяной, — клянусь всем, что я знаю».

— «Да защитит нас Бог, — сказала продавщица вафель, — знай я, что это правда,

Я бы никогда и шагу не сделала на проповедь монаха».

— «Да, — сказал Петр Пахарь и стал всех их направлять к добру. —

Есть там дева Милосердие, она имеет власть над ними всеми,

645 И она родня всем грешным. Есть там и ее сын.

С помощью их обоих (не надейся ни на кого другого)

Ты можешь получить там милость, если только ты пойдешь к ним вовремя».

— «Клянусь святым Павлом, — сказал продавец индульгенций, — на случай, если меня не узнают там,

Я пойду и захвачу мой ящик с моими грамотами и буллу вместе с письмами папы!»

— «Клянусь Христом, — сказала публичная женщина, — я пойду с тобой;

651 Ты скажешь, что я твоя сестра. Я не знаю, куда они пошли».