Вилья на час, Каринья навсегда

15.

Я проснулась, когда Альберт уже был полностью одет. Только галстук не повязал. Наверное, чтобы хоть немного выглядеть по-деревенски, потому что даже со щетиной он оставался щеголем. Я вылезла из-под толстого одеяла вся мокрая и попросила пять минут на душ. Альберт все это время простоял подле портьер, не решаясь отдернуть. Это сделала я, когда он позволил мне к ним подойти. Еще не стемнело, но солнце спряталось за толстой пеленой облаков.

— Будет дождь? — спросила я настороженно.

— Нет, дождя не будет. Но ветренно. Возьми плащ. Он теплый.

Я согласилась на маскарад. Женщинам финты с одеждой простительнее, чем мужчинам. К тому же, я не надела капюшон и закатала рукава по локоть. Получилось почти что пончо. Альберт не позволил мне взять сумку. Боялся моей кредитки, наверное. Ну и пусть — даже приятно, когда за тебя платят, зная, что могут получить тело бесплатно. Машину он тоже не взял. Мы прошли всю деревню и спустились к трассе. Лучшим местом для дегустации штруделя оказалось задрипанное придорожное кафе, меню которого поддерживала пластмассовая фигура пузатого повара.

— Никогда не суди конфету по обертке, — напомнил Альберт, когда мои ноги отказались перешагнуть порог. Скатерти не первой свежести, такие же грязные темные занавески и — о, Боже! — мухи. Неимоверное количество мух! Проглотив недоумение, я шагнула к столику, или все же меня туда отконвоировали железные руки Альберта. Он и заказ делал с обворожительной улыбкой, разговаривая с толстой фрау в засаленном фартуке, будто с королевой. Я никогда не считала себя брезгливой, но у меня начались рвотные позывы от одной лишь мысли, что на кухне у них может быть куда хуже.

— Расслабься!

Я вымученно улыбнулась, едва не сказав: «Тебе-то хорошо, ты есть не будешь!» Неужели он и сейчас не будет есть? Сколько времени прошло с его последней еды? Сутки? Может, нынче Йом Кипур, и он еврей, вот и постится до заката солнца? Но лучше не уточнять. И все равно я спросила:

— Ты есть будешь?

— Нет, — улыбнулся он. — Я украду у тебя немного яблок из штруделя, если ты не против?

Я кивнула — хоть что-то!

— Ну… — протянула я, поняв, что шницеля так быстро не дождусь, а слушать жужжание мух больше не в состоянии.

— Что? — Альберт сделал вид, что не понял меня, а потом театрально хлопнул ладонью по столу — А, Бах…

Я не удержалась от смеха. И даже пара неопределенно-среднего возраста и слишком деревенского вида обратила на нас взоры. До этого он молча глядел в полупустой пивной стакан, а она — в одну точку на стене у него над головой. Альберт откинулся на стуле и принялся рассматривать меня, будто видел впервые. Хотя да, без косметики я в первый раз. И плевать. С каким лицом он меня уже только не видел. Сегодняшнее, возможно, самое лучшее. Волосы уж точно в любом виде вызывают зависть во всех крашеных блондинках!

И все равно вынести серый взгляд оказалось нелегко, и я стала заинтересованно следить за полетом мухи. Да, мне действительно стало интересно, на какое из пятен на скатерти она сядет, но, увы, в этот момент принесли пиво и закрыли им пятно, на которое я делала ставку. И вдруг бедной мухи не стало — Альберт ловко прихлопнул ее, а потом — о, черт! — сунул в рот. Хорошо, я не успела отхлебнуть пива. Желчь, поднявшаяся к горлу, вытолкнула бы его наружу. Я ничего не сказала — даже элементарное «что» ни на каком языке сейчас не было мне подвластно.

— А ты что, хотела, чтобы она утонула в пиве? — понял меня Альберт и без всяких слов. — Я бы тогда остался без ужина. В ней хоть капелька крови, но есть.

— Ты ее проглотил? — наконец выговорила я.

— Пока еще нет, — и Альберт выплюнул мертвую муху на ладонь.

Я с трудом удержалась от такого же движения, чтобы закрыть себе рот. Альберт положил муху на край стола и щелчком пальцев отправил несчастную на пол.

— Ты совсем заигрался? — выдохнула я в его улыбающееся лицо. — Ты мух глотаешь?

— Нет. А ты поверила? — Альберт расхохотался, и на нас снова обернулись. — Я держал ее все время в кулаке.

— Идиот!

Я схватила стакан и почти выплеснула пиво в его довольную рожу, но Альберт успел перехватить его, расплескав на скатерть лишь пену.

— Есть немного. Но ведь, не делая глупостей, жить скучно.

— Меня чуть не стошнило!

— Так запей тошноту пивом!

И Альберт принудил меня отхлебнуть из стакана, а потом пальцем стер с моих губ пену и перенес на свои.

— Пивной поцелуй!

Конченный придурок! Мог утром поцеловать меня, а также днем и вечером — но ведь даже не сделал и попытки поздороваться так, как это принято у любовников. Хотя да, мы не любовники. Мы случайные знакомые, которым нравится друг с другом танцевать. Под простыней!

— Шницель пока не несут, так что начну. Я караулил для отца очередную лишь слегка пьяную жертву и вдруг узнал в вошедшем мужчине второго органиста. Он заказал пива и поставил на стойку увесистую черную сумку. Спустя мгновение сумка поднялась в воздух и с грохотом опустилась на стойку, а мужчина заорал на кельнера, что сейчас эта сумка окажется у того на голове, если он не уберет пену из его кружки и не дольет пиво до самого края.

И Альберт вновь скривил губы, чтобы изменить голос:

— Если не пошевелишься, я побрею тебя вон тем ножом, которым ты откупориваешь бочки, и вот этой самой пеной, которая вместо пива находится в моей кружке.

Какое счастье, что Альберт орал все это по-английски! Здесь, похоже, языка Шекспира не знали. Во всяком случае, на нас обернулись все с тем же пренебрежением на лицах, но никак не с опаской.

— Отец тоже узнал его, хотя сидел за столиком в другом конце зала. Я поспешил к нему и лишь успел сесть, как огромная фигура в черном сюртуке выросла передо мной. «Вы позволите присесть тут на минуту?» — и, не дожидаясь согласия отца, органист опустился на скамью рядом со мной. Вернее, сначала на стол опустилась кружка, затем сумка, и когда я отодвинулся, органист сказал: «Не стоит беспокоиться. Я на край присяду», — и сел, чтобы сделать первый глоток. Я не смел поднять глаз и потому рассматривал длинные холеные пальцы музыканта. «Вы только окажете нам честь, господин Бах?» — сказал отец. Надо же, даже имя запомнил! «О, откуда вам знать меня? Я ведь здесь всего несколько дней», — удивился музыкант и даже поправил парик, и когда отец пояснил, добавил: «Да, не часто встретишь в кабаке ценителя органной музыки». Бах пожал протянутую руку в кожаной перчатке, но как-то быстро отдернул свою и спросил настороженно: «Прошу прощения, но что аристократу делать в заведении, подобном этому? В такую погоду даже девку тут не подцепишь…» Отец выдержал взгляд прищуренных глаз и ответил: «Мы просто хотели скоротать часок другой, потому что привыкли спать днем, а не ночью. Ночью мы гуляем, но погода, вы правы, не располагает к пешим прогулкам. Знакомых у нас здесь нет, потому что мы проездом — завернули специально, чтобы насладиться величественным органом. Мой сын Альберт немного играет на клавесине…» К тому времени я уже был начеку — отец ни с кем прежде не был настолько откровенен. Я разволновался и видно побледнел еще больше. Бах скривил рот: «Я бы рекомендовал вам спать по ночам, а то цвет вашего лица не совсем здоровый. А ваш сын и вовсе плох. Я вот тоже все детство тайком при луне читал книги. По музыке. Теперь вот вижу не очень хорошо, так что ночью надо спать — надо!» И Бах шарахнул по столу пустой кружкой.

Альберт замолчал, и лишь тогда я поняла, что между делом осушила стакан до дна и сейчас выбивала им по столу чечетку и потому даже не заметила, как принесли ужин. К счастью, без мух.

— Отец поблагодарил за заботу и приплел что-то про привычки, от которых трудно избавиться. Бах тем временем шарил по карманам. После нескольких безуспешных попыток отыскать в них деньги, он вытащил из внутреннего кармана крейцер и подбросил на ладони. Я отпрянул и даже взвизгнул. Отец глянул на меня сурово. Бах тоже. Я же почти свалился со скамьи — усидеть на ней мне помешал крест, изображенный на монете. «Совсем поиздержался в дороге», — вздохнул Бах и закатил глаза. — «Женушка моя недавно преставилась…» И когда он осенил себя крестным знамением, я свалился на пол. Только Бах этого не заметил, он продолжал сетовать на жизнь: «Семерых детей поднять нелегко, но грех жаловаться — при принце Леопольде живется привольнее, чем при герцоге в Вейрнаре. Да, схожу-ка я еще за пивом…»

— Я больше не хочу! — чуть не подавилась я куском мяса. — Я не пью пива!

Альберт улыбнулся, вынул у меня из руки вилку, поднял нож и нарезал шницель на крохотные кусочки. Может, хоть один возьмет? Но нет, он направил вилку мне в рот, и я стянула с нее мясо.

— Если бы я желал напиться вместе с тобой, то заказал бы шнапс. Но я даже пива не пью, а твои поцелуи уже и так пьяные.

И Альберт привстал и через стол поцеловал меня — впервые на публике.

— Я вообще-то говорил про Баха. Это он хотел вторую кружку. Там пиво явно подавали лучшего качества. А этим напиваются лишь те, которые не выносят друг друга по-трезвому, но мы не из их числа. Ну так вот, Бах хотел пива, а отец хотел заполучить Баха мне в учителя и попросил его послушать мою игру и дать какой-нибудь совет. Тот только руками развел: «А чем ему помогут мои советы? Музыка — это что, по-вашему, огород? Вот если бы вы спросили меня, когда морковь высаживать, тогда бы я дал вам ценные советы, а тут…» Но от отца так просто не избавишься. «Вы как-то сумели отлучиться от принца, чтобы приехать в Гамбург. Быть может, вы смогли бы пожить месяц в моем замке? Я щедро оплачу ваши уроки…» Отец достал из кармана пригоршню золотых подарочных талеров. Бах с усмешкой посмотрел на золото, потом перевел взгляд на мое бледное от страха лицо и начал думать. Он даже вспотел под пристальным отцовским взглядом, потому достал из кармана платок и, приподнимая парик, принялся промокать лоб, ворча: «Не люблю я придворную музыку… Я вот наконец-то при принце начал писать серьезные вещи…» Но отец шел к своей цели напролом: «В нашей трансильванской деревне у вас будут все дни, чтобы заниматься серьезной музыкой. Только вечером перед сном я буду просить вас немного заниматься с моим мальчиком. Вы согласны?» «А потом еще и на балах играть попросите? Нет, развлекал я уже герцогов…» — не соглашался никак Бах. И тут отец шарахнул кулаком по столу, и я наконец вскочил с пола и вытянулся по струнке — после смерти матери у нас не было гостей. «Я балы не даю», — отец сумел смирить гнев. — «Вас никто не потревожит. Быть может, вы желаете, чтобы я послал письмо принцу Леопольду с просьбой отпустить вас ко мне в Трансильванию на месяц?» Бах тут же рявкнул: «Я ни у кого не спрашивал разрешений. И впредь не стану этого делать. Даже если мне вновь будет грозить тюрьма за самоуправство. Принц не заметит моей отлучки. Только месяц — это максимум. Я в такую глухомань еще ни разу не забирался. Там хоть церкви есть? «Да, там народ очень набожный», — усмехнулся отец. — «Все с серебряными крестами ходят и со святой водой в кармане. Ну, вы же знаете всю эту суматоху последних лет. Но у меня тихо. Мой замок, конечно, не дворец, но во всяком случае лучше тюрьмы… для некоторых…» Я спрятал глаза — эта фраза предназначалась мне. Бах продолжал изучать золотые монеты, сияющие на черной перчатке отца, и бормотал: «Да, семь детей… Большие расходы…» Отец предложил дать задаток, но Бах отказался: «Я не совсем нищий. Добраться я доберусь, но не рассчитывайте, что задержусь дольше весны, у меня огород — посевная начнется…» Бах поднялся со скамьи и вновь смерил меня взглядом: «А сын у вас, случаем, не немой?» «Он просто очень стеснительный», — отец схватил меня за шкирку и выволок из-за стола. Я поклонился своему будущему учителю, но так и не смог открыть рта — в раскрытой сумке я заметил Библию. Отец поволок меня дальше, потому что я с трудом переставлял ноги, и, бросив золотой на стойку, велел принести господину в черном еще пива. А вот и твой штрудель.

Я хотела потребовать продолжения, но меня живо заткнули полной ложкой пирога. Под смеющимся серым взглядом всякая дрянь примет божественный вкус. На мою удачу в яблочном повидле не завязло ни одной мухи, но Альберт видимо расстроился, потому отправлял мне в рот ложку за ложкой, позабыв про обещание есть пирог вместе. Тогда я вырвала ложку, наскребла с тарелки начинки и подняла глаза — Альберт уже держал рот открытым, ну как тут было не расхохотаться!

На нас уже устали обращать внимания, и я преспокойно стряхивала крошки с губ Альберта и его колючего подбородка, пока он слизывал с моих ногтей яблочную начинку.

— Пойдем отсюда, — взмолился он наконец, протирая мои руки салфеткой.

Альберт прижал купюру пустым стаканом, который у нас так и не забрали. Слишком большую для такого ужина, но не стал дожидаться ни счета, ни сдачи. Обрадовавшись его нынешней щедрости, я натянула снятый на входе плащ и стрелой выскочила из царства мух на свежий воздух. Ветер разогнал тучи, и светила луна. Почти полная. Фонари быстро закончились, но лунный свет не давал сбиться с пути. Я догадалась, что мы идем к озеру, только не со стороны пристани, а с другой, где, наверное, берег принадлежит государству. Только сейчас вода явно холоднее утренней и желания потрогать ее ногой не возникнет. Зато хорошо погуляем, и Альберт закончит наконец свою самую длинную историю.

Только он отчего-то не думал продолжать рассказ. Шел молча и все наглаживал мне плечо и спину. Сначала я думала отстраниться и взять его под руку, как раньше, но вовремя сообразила, что это он так себя успокаивает. Рассказ про Баха явно основан на каких-то реальных событиях его жизни — и уж лучше не иметь никакого отца, чем жить в вечном страхе подле такого тирана!

Молчание теперь, казалось, стало тяготить нас обоих, и я решила подсказать Альберту тему — к черту Баха! Пусть выговорится, пусть выплеснет на меня боль, что грызет его изнутри.

— Так вампиры все-таки боятся распятий, чеснока, серебра?..

Рука Альберта спустилась на мою талию и нырнула под плащ, чтобы нащупать под кофтой голое тело.

— Не берусь судить всех вампиров, но я боялся всего, чего велел мне бояться отец. Это помогало ему держать меня в полном подчинении. Я боялся лишний раз покинуть замок, ведь там меня ждали кресты, святая вода, колокольный звон… Не скоро я понял, что это глупые поверья, и ничего более.

Я обвила руками его шею. Вокруг тишина и покой. И намека нет на близость цивилизации, хотя до деревни рукой подать.

— Зачем он это делал? — спросила я, когда Альберт увернулся от моего поцелуя.

— Затем же, зачем Моисей дал людям десять заповедей. Чтобы подчинить своей воле, чтобы я слепо делал то, что он мне велел делать. Он полностью подчинил себе того, кто отнял у него единственное, что он когда-то любил — жену, мою мать. Чтобы я, не дай бог, не отнял у него еще чего-нибудь… Его собственную жизнь, например.

— Какая глупость! — Я попыталась вернуть руки на колкие щеки, но Альберт вновь их скинул. — Ну в чем был виноват ребенок… Женщины веками умирали при родах. Это данность.

Альберт сделал шаг в сторону и уставился в темноту убегающей тропинки.

— Не важно, виноват я или нет в том, что мать умерла. Главное, что отец считал меня причиной всех своих неудач.

Альберт обернулся — такой бледный и жутко печальный, и я почувствовала раскаяние, что столько времени приставала к нему с Бахом. Да пропади он пропадом с органом и Библией, когда Альберту так тяжело говорить про отца.

— Послушай, — Я сумела взять его под руку. Осторожно, как в вечер знакомства. — Раз тебе так тяжело говорить про отца, забудь про Баха. Я сама себе что-нибудь нафантазирую… Я рассказывать красиво не умею, но фантазией меня не обделили.

— Ну уж нет, — Альберт накрыл мою руку теплой ладонью. — О великих только правду… Я стану говорить о себе в третьем лице. Думаю, так даже получится интереснее и смешнее. Ведь когда смешно, уже не страшно, верно?

Я кивнула. Пусть говорит. Мне нравится его голос. Безумно нравится.