Вилья на час, Каринья навсегда

32.

Футболка Пабло промокла от моих слез, и я закрутила ее край до самой его груди, полностью отдавая себе отчет в последствиях таких действий. Мне уже плохо — хуже быть просто не может. Дура, какая же я дура… Даже секунды не сомневалась, что Альберт ждет меня с распростертыми объятиями. Зачем я ему? Зачем… ради стопочки горячей крови! Дура, дура, дура! Какой же наивной я была, полагая, что оставила настолько глубокий след в душе бессмертного вампира, что тот с превеликим трудом пережил без меня год… Точнее одиннадцать месяцев… Дура… Но не настолько, чтобы не понимать, зачем я нужна Пабло.

Я — трофей. Возможность на пару минут встать с прадедом на одну ступеньку, уложив в постель его случайную любовницу… Я даже не была бывшей. Случайной… Хотя бы на родном языке я верно подбирала слова. Но не ответы… на незаданные никому, только самой себе, вопросы. Зачем я примчалась в Барселону?

Что же такого Альберт рассказал про меня своему правнучку, что тот захотел и сумел отыскать меня в соцсетях? И еще интересней, что так приглянулось во мне испанскому художнику, что он взялся меня рисовать? Скука? Туристки в Барсе нынче в дефиците и их приходится вызывать самым что ни на есть дурацким методом — обманом! И ради чего? Ради короткой интрижки с сексуально озабоченной особой?

Но я не задавала никаких вопросов. Даже тех, что обязана была адресовать лично Пабло. Задать их было нечем. Пабло вобрал в себя мои губы полностью, чтобы ни одно слово не проскользнуло в уголок рта и не разрушило приземленной романтики: плачущая дура, утешаемая мачо!

Я ответила на поцелуй, который сама же и спровоцировала. Что же… Тетя Зина права в двух вещах: я действительно полная дура и я помчалась в Барселону на самолетных крыльях за сексом. Что ж… Я получу его, пусть не от сверхсущества, а от обычного человека, пусть в крохотных долях от ожидаемого мною количества и качества, пусть… Пусть в этом отпуске будет хоть что-то! Завтра он закончится. Я отправляюсь в аэропорт и поменяю билет на вечерний рейс. А сегодня можно уже не думать ни о чем. Это же как раз то, что я собиралась сделать до получения открытки — снять в баре мужика на одну ночь.

Снять, но не быть снятой, и я подтянула футболку прямо к подбородку, заставляя Пабло дать моим губам свободу. И когда его лицо исчезло под тканью, на долю секунды мной овладело дикое желание собрать ткань на темной кудрявой макушке в крепкий узел и держать так, покуда наглый испанец не задохнется.

Испугавшись жестокой ясности своего действия, я быстрее рванула футболку вверх, хватая по пути волосы, но Пабло не пикнул, ахнула я, когда его широкие ладони накрыли мне грудь, пропуская сквозь пальцы острые соски. Губы сжимали мой язык, умело снимая с него стон за стоном. Я не чувствовала больше холода плитки, хотя шорты едва прикрывали ягодицы: подо мной горел пол, вокруг пылал воздух, а внутри тлел фитиль, готовый вот-вот подобраться к взрывчатке, которую я бережно складировала целый год.

Я отчаянно сбирала с губ Пабло влагу, пытаясь сбить полыхающее в животе пламя, но оно только больше искрило — я собрала на каждый палец по одному угольку, и теперь даже от легкого моего прикосновения, будь то к щекам или к низу живота, Пабло дергался, как от укуса змеи, а во мне все сильнее и сильнее закипала кровь. Мне нравилось наблюдать за нервными движениями его пальцев, пытавшихся освободить меня от одежды, которая давно пришла в негодность и ничего уже не скрывала…

«О, нет, кухня слишком мала для нас двоих!» — сумела я лишь подумать, но не произнести вслух, когда шорты на секунду задержались на большом пальце устремленной к потолку ноги. Но вот мое колено согнулось на плече Пабло, и акробатическим рывком он сумел поднять мое прилипшее к плитке тело к самому потолку. Пальцы второй ноги затормозились чуть ниже его живота, а колено упиралось ему в губы, потому Пабло молчал и тихо отступал в узкий коридор, минуя все острые углы.

Но вот на входе в гостиную я уперлась руками в потолок и выпрямила ноги. Лишившись твёрдой опоры, губы Пабло припали к ямочке на моей шее. Сделай это Альберт, я сжалась бы от страха, а с Пабло громко, почти дико, расхохоталась.

— Скажи, — выдохнула я, не веря, что способна еще говорить, — зачем на стенах висят пустые рамы?

Он поднял на меня глаза, собрав лоб в морщины. Открыл рот: только звуки из него вылетали хриплые, и я с трудом составила их в слова, затем в предложение, потом уже в мысль. Он ответил просто:

— Чтобы напоминать себе, что завтра новый день и ты не должен останавливаться на достигнутом. Всегда есть что-то, что ты не успел пока сделать. То, чем потом сможешь гордиться… В общем, это то, что заставляет меня просыпаться каждое утро.

Я крепче обвила его шею руками, но не позволила себя поцеловать, спешно запрокинув голову, и тут же застонала, потому что губы Пабло спустились по шее к моей пылающей груди.

— Где ты учился рисовать? — вопрошала я через силу, едва не прикусываю себе язык от сладкой пульсирующей внизу живота боли.

— Нигде я не учился…

Я удерживалась на Пабло ногами, как в море, а может еще крепче. Мне приятно было чувствовать его возбуждение, и я специально отвлекали его расспросами от основного действа.

— Я во всем любитель. Кроме телефонов. Их я продаю довольно профессионально.

— Зачем?

— Затем, что я не хочу продавать частичку себя. Ту, что вкладываю в свои работы. Порой я их дарю, но очень редко. Только проверенным людям, которые точно не отнесут их на помойку.

— Твой дед был врачом?

— Дед был врачом, отец был врачом, и только я неуч…

— Ты — художник. Свободный.

— Да, сейчас я свободен. От телефонов и прочих дел. Я весь твой. Без остатка.

— Да, ты мой…

А вот я не твоя. Только ты не узнаешь до самого утра, что будущей ночью меня уже здесь не будет. Возможно, если ты будешь в постели хорошим мальчиком, я побуду часик твоей моделью, но не больше. Ты станешь последней, самой горькой, каплей лекарства, которым щедро опоила меня судьба. Я проглочу его не поморщась и сделаю все возможное, чтобы перестать мечтать о нереальных мужчинах и начать наконец жить…

— Вики…

Я не позволила ему укоротить мое имя. Оно означает Победа, и я выйду из этого поединка победительницей, а ты будешь повержен… пусть и на ложе, которое ты для нас приготовил. Только оно, увы, будет устлано для тебя не мягким клевером, а розами с острыми шипами, и ты никогда не сможешь заснуть на нем спокойно, не вспоминая эту ночь со мной, которую ты вырвал низким обманом.

Иди же ко мне, негодяй! Дай же я тебя поцелую так, как никого и никогда не целовала. Сделаю все то, за что с другим почувствовала бы на утро стыд, но с тобой этого утра не будет… Будет плавный переход в вечер, вечер моего прощания с испанской землей. Но не с тобой, Пабло! С тобой я простилась еще в крохотном душном квадрате кухни, а сейчас это совсем не ты. Это просто мачо с татуировками и крепким членом, который может доставить мне удовольствие, в котором я зачем-то отказывала себе целый год. Вот и все…

Я вновь поцеловала его первым, провела зубами по дрожащему языку, все сильнее и сильнее сжимая челюсти, точно акула. Он не противился, только сильнее и сильнее прижимал меня к бедрами и пятился. Конечно, он знает каждый сантиметр квартиры, потому и вписывается в прямоугольники дверей в миллиметре от косяка. И в итоге точно рассчитал, куда ляжет подушка. Да, прямо под мою шею, открывая ее полностью для поцелуев…

Увы, я больше не в силах держать зубы стиснутыми, я больше не в силах руководить, я больше не в силах поднять даже руки, чтобы не лежать на кровати крестообразно. То ли кава подействовала с многочасовым опозданием, то ли слезы опустошили меня настолько, что тело, минуя мозг, подчинилось неизвестному человеку…

Пабло не передалась моя агрессия. Ярость первых поцелуев сменилась неспешным заигрыванием. Мы лежали на покрывале абсолютно голые, но Пабло растягивал и растягивал прелюдию, словно боялся, что я выставлю его за порог, как только он сделает свое мужское дело. Значит, надо делать свое, женское…

Я попыталась ускорить процесс, но он ловко скидывал с себя и мои руки, и ноги, продолжая, точно скульптор, наглаживать мое тело, которое уже растеклось под его ласками горячим воском. Где-то там, за его сгорбленной спиной, без устали работали вентиляторы, но для меня доходил лишь жаркий ветер пустыни. И такими же горячими были сейчас губы Пабло, которые он сжимал то на моей мочке, то на подбородке, то на сосках, то снова украдкой подбираясь к моим губам…

Пальцы двумя гребнями вошли в разметанные по подушками волосы, и я потянулась за ними, вцепившись в татуированные предплечья. Поцелуй стал глубже, жёстче, требовательнее, и я дала волю своим рукам, но лишь на миг — Пабло рванулся от меня и прижал мои шаловливые руки к моему горячему животу.

— Вики, я на пределе… Если тронешь еще раз, все, конец… А я не хочу, чтобы ты считала меня эгоистом…

Последнее слово он уже прошептал мне в губы. Я закрыла глаза… Синьор художник не только не видит моих глаз, он также не чувствует растекшейся подо мной лужи… Я схватила его за шею и перевернула на спину, прижала ногой, как можно сильнее, и слила наши тела воедино. Мы вздрогнули в унисон, а потом, отыскав с трудом темп вальса, вдруг перешли на чачу… И все…

Он сорвал меня с себя, и я рухнула между его ног, коснувшись волосами пола. Потом нащупала покрытые мягким ворсом коленки и приподнялась. Пабло лежал неподвижно, и я знала, что ему сейчас нужно: ему — покой, а мне — его бешенство. Осторожно, осторожно, точно змея, я скользнула по смятому покрывалу к его плечу, прилегла на миг, вслушиваясь в гулкие раскаты грома в его дрожащей груди, и не дожидаясь объятий, скользнула губами вниз, собирая языком приторную росу, застрявшую в темных завитках.

— Вики…

Но я уже не могла ответить. Под моим языком его плоть оживала, и через минуту я уже не могла дышать. Пришлось выпустить ее на волю, и тут же лишилась свободы сама: Пабло перевалился через меня, чтобы достать из второй тумбочки резинку. Звук рвущегося пластика заставил меня зажмуриться… Свет из коридора едва рассеивал сумрак, но не придавал ему романтики наших с Альбертом ночей.

Да зажги мы с Пабло хоть все свечи на свете, засыпь кровать лепестками роз… Даже убери природа нестерпимую жару, все останется приземленным, банальным, недостойным воспоминаний. И я не хочу и не буду ничего вспоминать: я возьму то, что требует тело, с закрытыми глазами, оглохшая, забывшая все языки, кроме одного — языка тела…

Пабло перестал быть художником, а музыкантом никогда и не был. Я чувствовала себя мотоциклом, который долго заводили, а потом так же долго куда-то гнали, то и дело поднимая на дыбы. На спине Пабло явно остались следы моих ногтей, и с кожи человека они не исчезнут ни к утру, ни даже к вечеру, но я не жалела его, как он не жалел меня. Мы не знали, где подушки и не желали знать. Иногда я находила край матраса, чтобы вцепиться в него, но тут же отпускала, перекинутая Пабло на противоположный край кровати.

Какое счастье, что он не носил креста или иного украшения, иначе я пыталась бы ухватить его зубами. Сейчас я хватала воздух, боясь разбудить своим криком соседей, но через минуту уже забыла про всякий страх и стыд. Я ждала эту ночь целый год и не отдам от нее ни минуты — превращусь в животное, которое знает лишь слово: хочу. Да, я хотела еще и еще. С закрытыми глазами, в полной темноте, я прижимала к себе влажное тело барселонца, вдавливала его голову себе в грудь, чтобы Пабло ненароком не увидел моих слез. В них смешалось все: страсть и обида, радость победителя и горечь побежденной, злость и отчаяние и лишь капелька самодовольства. Я отдала ему тело, на одну ночь, но не душу, даже самую маленькую ее частичку… Души у меня больше нет: ее унес с собой Альберт, тихо затворив за собой дверь гостиничного номера.

Дверь вновь хлопнула, и я открыла глаза. Светло. Я в кровати одна, но подушка Пабло примята, и одеяло откинуто и не расправлено. Я скрутила узлом на макушке волосы и вылезла из кровати. Открыла дверь и прошла в коридор, не заботясь о своей наготе.

— Я думал сварить нам кофе, — сказал Пабло, с трудом отрывая от меня профессиональный взгляд.

Да, я чувствовала, что он смотрит на меня, как художник, не как любовник.

— Я выпью его здесь…

— В таком виде?

— Будто ты в другом?

Я не смотрела на него оценивающе. Я сделала все выводы в первые минуты знакомства. Ему есть чем гордиться, мне — тоже, и я сильнее вжалась бедром в дверной косяк и подперла его плечом. Барселонец шумно сглотнул, так шумно, что я расслышала этот звук за гудением кофейной машины. Я ликовала — больше он моего тела не получит. Пусть даже не пытается поцеловать…

Он протянул мне чашку, я взяла ее и пригубила пенку, следя за тем, как он нехотя отворачивается, чтобы загрузить в машину свежую капсулу. Снова гул и снова тяжелый вздох.

— Вики, я понял, что должен это сделать…

Пабло повернулся ко мне без кофе. Чашка осталась на столешнице. Он снова гулко сглотнул и даже зажмурился.

— Я отвезу тебя к Альберто. Прямо сегодня. Прямо сейчас.

Моя рука дрогнула, но не выронила чашку, а подняла над головой, и чашка полетела Пабло в лицо. Он увернулся, но стекло окна выдержало, и осколки посыпались в раковину.

— Мразь! — вырвалось у меня по-русски, и я не собиралась ничего ему переводить.

Мой вид, одновременно грозный и растоптанный, в переводе не нуждался.