Вилья на час, Каринья навсегда

4.

— Так мы и познакомились с Моцартом, а через четверть часа уже поднимались на второй этаж в его квартиру. Увы, нам пришлось отказаться от предложенного Констанцей ужина и сразу перейти к цели своего визита. Моцарт по-отечески взял трясущегося меня под локоть, и я, как марионетка, на негнущихся ногах проследовал за ним к клавиру. Моцарт присел рядом на стул и тепло посмотрел на смертельно-бледного меня, и в тот момент мне казалось, что у меня пылают уши. Он недоуменно глянул на мои довольно длинные ногти, и я их тут же обгрыз, чем вызвал еще большее недоумение. И все же Вольфганг предложил мне сыграть что-нибудь на мой вкус, и я заиграл мазурку собственного сочинения, повергнув отца в ужас — тогда он явно в очередной раз пожалел, что не убил меня. Моцарт же глядел с улыбкой, тихо отбивая такт ногой, то и дело теряя домашнюю туфлю.Закончив играть, я сложил на коленях руки и в ожидании приговора, стал изучать клавиши первой октавы. И вот тут случилось то, чего я никак не ожидал. Моцарт поднялся со стула и, став позади, обхватил руками мои плечи и заиграл только что услышанную мазурку. С моего лица сошла последняя краска — от стыда за отсутствие музыкального таланта и близости живого человека. У меня кружилась голова, будто я не ел месяц. К счастью, Вольфганг скоро закончил играть и молча вернулся на свой стул. «Что вы хотите услышать от меня, молодой человек?» — спросил он тихо. Я молчал, не в силах вымолвить и слова из-за заполнивших рот клыков. Да и сказать, по правде, мне было нечего. Отец пришел мне на выручку, отчеканив, что мы прекрасно поняли, что мастерства не хватает, и что посредственное сочинение его сына, сыгранное мастером, звучит намного эффектнее. На что Моцарт спокойно улыбнулся и, встретившись голубыми глазами с моим печальным взглядом, спросил, знаком ли я с его сочинениями? Я кивнул, и он сказал: «Тогда сыграйте что-нибудь на свой выбор!» Я опять внутренне покраснел и заиграл сонату соль минор, которую Моцарт написал еще в детстве. Моцарт все так же отбивал такт ногой. Я нарочно брал неверный размер — это моя природа требовала близости человека. Я манил к себе Моцарта, и тот покинул стул, не зная, что-то уже не его собственное желание, а желание монстра, охваченного жаждой человеческой крови. Монстра, позабывшего, что рядом с ним гений…

— И ты его укусил? — не выдержала я длинной паузы в конце такого же длинного монолога.

Альберт улыбнулся, и я поймала себя на мысли, что высматриваю под его тонкими губами клыки. Вот дура-то! Но это жирный плюс рассказчику!

— Нет. Отец вновь пришел мне на выручку. Не буду пересказывать тебе тогдашние его мысли в отношении меня, потому что к музыке они имели весьма отдаленное отношение. Заняв свое прежнее место, Моцарт спросил, кто был моим учителем. Всему, что я знаю, меня научил отец, но мне было стыдно за свою игру, и я не решился позорить отца еще больше и сказал, что моими учителями были музыканты, играющие на деревенских свадьбах. Тогда Моцарт улыбнулся еще мягче: «Вы неплохо играете для самоучки, несомненно у вас талант. Но я бы вам посоветовал хотя бы немного отойти от народных мотивов и играть более лирические вещи. И еще, мой мальчик, вы не пробовали играть на скрипке? У нее такой нежный звук. Я лично до сих пор храню свой детский инструмент…» А, затворив за нами дверь, Моцарт подумал, что в Трансильвании вряд ли кто-то узнает его творения в исполняемых мною произведениях… Виктория, ты уже посетила квартиру Моцарта? — спросил Альберт так неожиданно, что я чуть не провалилась каблуком в выбоину на асфальте — мы тогда переходили дорогу к ресторанчику.

— Планирую завтра. Я только сегодня приехала в Зальцбург.

— После моего рассказа тебе будет интересно ее посетить, — улыбнулся Альберт, придерживая для меня дверь.

Я кивнула. Он джентльмен. И разбивает шаблон чопорных немцев. О, да, он же трансильванец, то бишь венгр. Или это только нынешнее его амплуа?

— Так ты играешь еще и на скрипке? — спросила я, присаживаясь на отодвинутый официантом стул.

— Я больше ни на чем не играю. Надо уметь признавать свои поражения.

— Тогда ты танцуешь? — И когда Альберт покачал головой, я воскликнула, наплевав на остальных посетителей. — Не ври! Я с тобой танцевала!

— Я никогда не вру, — все так же открыто улыбнулся вампирский брехун.

Я поспешила согласиться, чтобы не обижать Герра Сочинителя. Согласилась дважды, потому что он решил сделать заказ за меня и только для меня, чтобы не выпадать из образа вампира. Отлично! Вот выдержка! Каким бы плотным ни был его ранний ужин, в ресторане витали такие запахи, перед которыми устоять обычному человеку было выше всяких сил. Только Альберт не был обычным. Он был сумасшедшим. А, может, он просто актер? И как подтверждение моей догадке, Альберт заговорил о Камю.

— Ты и не пьешь? — спросила я, стукнув своим бокалом по салфетке. — Ах, да, это же вино, не кровь…

Я попыталась сделать серьезную мину, но поддалась на улыбку, осветившую лицо Альберта солнечным светом:

— Я просто за рулем.

Альберт замолчал и устало взглянул в окно на мокрый город. Наверное, размышляет, как ему добраться до машины. Не дело ему грустить. Раз он так шикарно приподнял мне настроение, валявшееся больше месяца под плинтусом, я обязана развеселить его.

— Альберт, — Он взглянул на меня, и я заметила в глубине серых глаз радостный блеск. — А к Реквиему ты имеешь какое-нибудь отношение?

Он заулыбался во весь свой неклыкастый рот.

— Мне и сейчас рано заказывать для себя панихиду, а отца я хоронил в гробовой тишине. Однако в письме советовал Моцарту не браться за этот заказ так рано, а то вечно замотанный Дер Тод неверно его истолкует. Увы, Моцарт не прислушался к моему совету. Я, правда, пытался еще замолвить за него словечко перед Дер Тодом, но тот ответил, что уже расписал все свои визиты на тот день и планы менять не будет даже ради всего человечества, а через три часа прислал мне записку, в которой было лишь это: «Гений мертв и забыт». Я истолковал его слова верно и бросился в Вену — не покоиться же музыкальному гению в общей могиле. Я выкопал тело и похоронил на своем фамильном кладбище.

Я дожевала последнюю колбаску и попыталась поймать сочинителя на неувязочке.

— Так для чего же ты тогда ездишь в Зальцбург, если Моцарт покоится во дворе твоего замка? Ведь у тебя замок?

— Замок, — кивнул Альберт, улыбаясь немного смущенно. — Но там лишь тело, которое не способно перевернуться в гробу даже от моего музицирования, а здесь его душа, его музыка… Единственный час в обществе гения навсегда остался в моем сердце. В час, порой, может уместиться целая жизнь.

Альберт вновь глядел на дождь. Наверное, пришло время расставаться. Или же…

— Где ты оставил машину?

Альберт встрепенулся и уставился мне в глаза — вернее, на губы, которые я нервно покусывала.

— Три-четыре квартала отсюда. Можно вызвать такси.

Такси или… Была ни была. Тетя Зина, держи за меня кулачки!

— А можно переждать дождь в моем номере, — выдохнула я и не отвела взгляда. Но не от глаз, а от губ. Именно они должны были выдать мой приговор.

— А если будет лить до утра? — вылетело из них.

— Значит, останешься до утра, — выдала я и с трудом не зажмурилась. Как же страшно впервые предлагать себя совершенно незнакомому человеку.

— Я рад, что ты предложила это сама, — Альберт шумно поднялся. — У меня духу не хватало спросить…

Я не смела взглянуть ему в лицо. На стол легла банкнота в пятьдесят евро. Он отлично считает. Истинный немец. Ни одного лишнего евро на чай. Я натянула плащ и нащупала в кармане пару монет. Пять, шесть евро, я не считала, просто ссыпала, что было, на купюру.

— Хочешь мое вино?

Я приняла бокал — немецкая экономность сейчас играла мне на руку, и я осушила его стоя, для храбрости. Потом вложила мокрые пальцы в сухую холеную ладонь и выскочила под дождь. Как хорошо, что все в тучах — мама не увидит, что творит ее непутевая дочь.