Вилья на час, Каринья навсегда

30.

Я никогда так не радовалась дождю, как сегодня — он стекал ручьями с одежды и волос, холодил тело, но не смывал с губ довольной улыбки. Лицо Пабло чуть просветлело, как и небо, хотя еще пять минут назад он не знал, на каком языке еще извиниться за то, что утащил меня с пляжа.

— Я был на все сто уверен, что дождь закончился!

Ты не ошибся, мачо. Он просто начался снова, чтобы охладить твой пыл и смыть следы твоих рук с моего тела! Говорил мой взгляд. Возможно, по-русски, потому Пабло так и не понял, что произошло.

Барселонец держал меня подле себя с такой силой, что на коже запястья остались красные следы, точно от наручников. Ужас! Странно он помогает Альберту, очень странно. И уж я точно не давала ему повода за собой ухаживать, если заключение в кандальные браслеты все же зовется в этих краях лаской. Крыса не в счет, это был форс-мажор — я бы на любого запрыгнула с еще большей страстью, чем в воде на него!

— Хочешь кебаб?

Есть мне действительно хотелось, но влезать в карман барселонца — увольте. Однако он уже толкнул дверь забегаловки. Спрашивает моего согласия он просто так, чтобы не молчать, наверное.

Район жилой, никакой пресловутой барселонской красы тут днем с огнем не сыщешь. Общепит подстать месту. Пластиковая стойка, высокие столы, табуреты, холодильник с прохладительными напитками и телевизор с вечным футболом. Такого даже в самой жуткой питерской дыре не встретишь.

Но какой у меня выбор? Кто платит, тот и еду заказывает. Я сама — увольте. От картинок и запахов мой организм вырабатывал вовсе не слюни. Однако когда мы вышли на улицу и через квартал уселись на скамейку, я сумела оценить местную арабские кухню: не зря, видимо, испанцы под мусульманами восемь веков жили! Хотя картошка, жареная в масле со специями, и в Африке картошка! Что уж говорить про шаверму в руках голодной питерской девушки… В общем, целые десять минут я не скучала ни по австрийской обходительности, ни по румынской бесшабашности, но вот сытый желудок тоска по Альберту скрутила куда сильнее голода.

Мы двинулись дальше, мимо жилых многоэтажек, мимо людей со своей собственной жизнью, мимо машин и автобусов, и мимо дождя. Тучи ушли далеко, и ни один человек, кроме меня, не мог предположить, что к ночи они вернутся и даже, возможно, принесут на своих черных крыльях грозу.

А нас уже чуть подсохшие крылья вынесли к лестнице, уносящейся в небеса. Я устала переставлять по ступенькам ноги, пока мы наконец поднялись на холм, с которого открывался вид на парк Гуэль. В пряничные домики надо было покупать билеты, и я несказанно обрадовалась, что они все закончились на сегодня — зачем Пабло вообще подошёл к кассе? Не таскает же он в кармане пятидесятиевровые купюры?

Обойдя очередь, мы сначала начали спускаться по дорожке вдоль разноцветных вложенных мозаикой бордюров, мимо разношерстной туристической толпы, потом пошли снова вверх под сень переплетенных деревьев и на звуки музыки.

— Вот ради этого я и привел тебя сюда, — вздохнул подле моего уха Пабло, а я даже не дернулась.

Еще не придя в себя от открывшегося с горы вида на город и подсчета шагов, которые мы только что сделали от моря до парка, я погрузилась в новый транс: на тенистой площадке двое старичков играли на глюкофонах. С этим медным тазом я познакомилась на улицах Таллина, но исполнение того парня не шло ни в какое сравнение со звуками, извлекаемыми руками этих бородатых мастеров. Музыка взрывала мозг, заставляла нервы дрожать и сердце биться в неимоверном ритме. Во всем мире этот музыкальный инструмент называют космической тарелкой или барабаном счастья, но сейчас мое состояние было созвучно русскому варианту. Звенящие звуки действительно привели меня в состояние эйфории, и я, точно под действием наркотика, покорно позволила Пабло вывести меня на середину смотровой площадки, не помня уже, что секунду назад говорила в качестве отказа на его вопрос: «Можно пригласить тебя на танец?»

— Я не танцую фламенко…

— С где ты слышишь фламенко? Это даже не танго…

Я не знаю, что это была за музыка, что за танец, что за дурь в моей голове… Но я безропотно позволяла вертеть себя во все стороны, поднимать, опускать, прижимать к бедрам, откидывать назад и заглядывать чуть ли не в декольте, которое, кажется, открывало не только ему всю мою грудь… Я не смотрела ни на его шаги, ни на мои, не считала их, не предугадывала рутину танца — я вообще с трудом представляла, как наше скольжение по асфальту выглядит со стороны, какой чувствительностью обладает и попадает ли в такт музыки хоть один раз из пяти. В конце мне начало казаться, что мы танцуем самый медленный из самых запущенных медляков и такой же грязный. Вернее — танцевал Пабло, а я лишь перекатывалась в пространстве с одной его руки на другую, не выказывая в танце никакой инициативы. Если он сейчас еще и протащит меня между своих ног, это станет апогеем моего падения. Но в конце я повисла на руке — безвольным пляжным полотенцем.

Пабло так и не отпустил меня взглядом — и именно он, точно магнит, привел меня в вертикальное положение. Что это было? Точно не танец… Но танцевать он бесспорно умеет, только на свой лад, под внутреннюю музыку, слишком медленную… Зачем все это было? Предлог полапать меня или удивить?

Получилось и то, и другое. Первое меня взбесило, а второе взбесило еще больше. Собрав весь гнев в кулак, я отступила от кавалера на один шаг и сухо поблагодарила за танец. Но не за доставленное мне удовольствие. Его получил именно партнер. Вернее, взял без спроса. Мне же хотелось отряхнуться от танца, как отряхивается после купания собака — и я встряхнула плечами, придавая осанке королевский вид. Пусть Пабло уже вспомнит свое назначение при мне пажом, а не тем, кем он там себя возомнил, воспользовавшись моей растерянностью и воспитанностью.

— А ты, Викки, действительно классно танцуешь…

Это что еще за «Викки» такая — куда делась «Виктория»? Впрочем, он, кажется, обращался ко мне по имени только при первой встречи да по телефону. А теперь ему что, стало мало английского «ты», и он решил исковеркать мое имя?

— Альберто оказался прав…

Упоминание Альберта заставило меня прикусить язык и проглотить гневную тираду, готовую сорваться с него.

— В чем?

Спросила я зря, только перебила. Пабло не говорил такими короткими фразами. Предпочитал монологи.

— Что ты хорошо танцуешь.

— Вы обсуждали меня? — спросила я растерянно. Скорее импульсивно, чем подстегиваемая желанием узнать о себе много интересного.

— Нет. Не обсуждали, — голос Пабло сделался предельно серьезным. — Он просто рассказал чуть-чуть о тебе, и все.

— Что именно? — теперь я чувствовала в себе силу гестаповца на допросе пленного.

— Ничего личного, — ответил Пабло с гадкой усмешкой, которая не появлялась на его лице с выхода из квартиры. Ух, хамелеон! — Так, общие детали, чтобы я был в курсе…

— В курсе чего? — Я даже схватила его за руку, когда он отвернулся, чтобы отойти от музыкантов, которые выжидающе смотрели на нас: типа, будем еще танцевать или как? Но у нас по плану намечалась ссора.

— Как себя с тобой вести, как тебя развлекать… — тоже уже завелся испанец, и акцент в его английском сделался вдруг до безумия жутким. Он издевался надо мной, коверкая прекрасную речь!

— Не надо меня развлекать! — Я знала свой акцент и проклинала неумение говорить чисто. Но понять меня можно было без проблем. При желании, конечно. — Проводи меня до дома и можешь быть свободен.

Я вложила в голос достаточно силы, чтобы фраза прозвучала приказом, но Пабло все мои слова были по барабану.

— Для начала мы поужинаем, — это прозвучало вызовом.

Только на что? На дуэль? Или на свидание? Ни того, ни другого мне не было нужно. Быстрее домой, повернуть засов и выдохнуть. Входную дверь теперь откроет только Альберт. Хватит!

— Я не голодна. После шаурмы не уверена, что захочу даже завтракать.

— А как же вермут? А то я чувствую себя полным идиотом с пляжной сангрией.

Я чувствовала себя полной идиоткой с пляжной крысой. От взгляда на тело Пабло у меня ничего не включалось по женской части, а у него, похоже, ничего не выключилось со вчерашнего утра!

— Я не хочу пить…

В его обществе лучше оставаться абсолютно трезвой. Сангрию вышибло из меня крысой. Другого адреналина я надеялась не искать.

— Какое пить? — Пабло оставался до безобразия гадким. — Только попробовать…

Попробовать… Я попробовала его урезонить, но мне не хватило силы духа и словарного запаса. Однако ж мы вернулись к лестнице и пошли в сторону метро. Я старалась держаться от него подальше, и он не стремился взять меня за руку — что удивительно. Наверное, ждал, когда я малость подобрею после выпитого. И поэтому пить с ним я не буду ни при каких условиях…

— Эй…

Я не поняла продолжения. Все было на испанском. Несколько голосов: женский и мужской. Обернуться я не успела: Пабло схватил меня за руку и протащил пару метров, потом обернулся, и я с ним, но ничего не увидела.

— Что?.. — и дальше я не сумела ничего спросить, рука Пабло легла мне на талию и притянула к его жаркому телу. Если поцелует, я врежу ему по яйцам, точно.

— Кто-то решил, что я слишком сильно тобой увлекся.

Я смотрела ему в глаза. Смеющиеся и слышала какое-то шуршание… Потребовалась пара секунд, чтобы понять, что Пабло переложил деньги из заднего кармана шорт в передний, и последнее движение закончилось совсем уж неприличным прикосновением к кнопке на моей ширинке. Конечно, это вышло у него случайно — мы стояли друг к другу слишком близко, но я вздрогнула, отступила на шаг, и он как-то слишком неловко убрал провинившуюся руку себе за спину.

— Ребята предупредили о карманнике. Я его, признаюсь, не заметил. В другой раз буду аккуратнее убирать деньги. Спешка до добра не доводит. Ни в чем.

Я заставила себя смотреть ему в лицо. Это мелочь, которая ничего не значит. Так вышло и все. Забыть и идти дальше. И мы пошли к метро, и наши руки соприкоснулись лишь тогда, когда я протянула ему бумажный билет, чтобы пройти через турникет. В поезде мы сидели чинно. Я — у окна и делала вид, что любуюсь пестрыми домишками, мелькающими за стеклом. Пабло молчал, но не потому, что ему нечего было сказать, а потому что давал мне время соскучиться по его голосу. А я не скучала — я считала минуты до нашей станции, приплюсовывая к ним ходьбу бодрым шагом до квартиры, и «Адьёс, мучачо», «Финита ля комедия…» Я не твоя Коломбина, сколько бы ты ни желал этого!

Рамбла снова была многолюдна, шумна и радостна. Но я не радовалась со всеми, потому что Пабло рванул меня к первому же пустому столику с яростью разъяренного быка, и я подчинилась, точно поднятая на рога.

— Я не буду пить! — лишь сумела запротестовать я, почувствовал голыми ляжками холод железного кресла.

— Не пей, — ответил Пабло спокойно, устраиваясь напротив. — Просто посидим. Мы успели первыми…

Сумасшедший какой-то! То бежим от карманника, то играем в перегонки непонятно с кем за свободный столик. Хорош паж, ничего не скажешь! Конечно, в Альберте не меньше дури. Только его дурь романтична, а эта… слишком уж приземленная. Но приземлиться на стул оказалось делом очень приятным — сиденье и холодило, и давало отдых ногам, которым двадцать минут в метро не помогли прийти в норму после намотанных за день километров вплавь и по суше.

— Нет, Бакарди нам не надо. Тогда каву. Небольшую бутылку…

Я не успела открыть рот для очередного протеста. Официант сразу убежал через дорогу обратно в ресторан.

— С вермутом тоже не везет. Мартини можно купить и в магазине. Собственно можно и местный вермут купить в бутылках, но в ресторанах иногда бывает что-то необычное. Увы, не здесь… На Рамбле в Барселоне точно искать бесполезно. Туристы предпочитают знакомый им Мартини.

Пабло смотрел мне в глаза и видел полное отсутствие интереса к тому, что он говорил, и все равно продолжал сотрясать душный вечерний воздух.

— Скажи лучше, как ты познакомился с Альбертом? — перебила я единственным вопросом, на который меня интересовал ответ. Не то, чтобы эта информация имела существенное значение для моего пребывание в квартире Пабло, но уж точно лучше слушать вампирскую историю, чем обсуждать выпивку.

— Никак. Я с ним не знакомился.

Мои солнцезащитные очки лежали на столике рядом с салфеткой. Его — тоже, и все равно ни он, ни я не были в состоянии прочитать в глазах друг друга что-то дельное. Перед нами возникло блюдо с фруктами и сырами. Мне до него не было никакого дела. Я хотела получить нормальный ответ от этого ненормального барселонца.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросил он.

— Потому что ты не отвечаешь на мой вопрос.

Он усмехнулся. Так гадко… Брр…

— Я ответил. Я с ним не знакомился. Я знал его с пеленок. Вернее, он знал меня… Я вообще мало, что помню из детства, странная память… И его почти не помню, но он был рядом, всегда… Ну не всегда…

Теперь, кажется, мы начнем говорить правду или хотя бы связно! Или снова станем юлить, скрывая правду? Зачем? Спросил бы он меня, я бы прямо ответила — мы познакомились на концерте классической музыки. Так он не спрашивает. Видимо, он все про меня знает… Ужин, выпивка… Нет, милый, тебя я в свою постель уж точно не приглашу. Сегодня она занята. И завтра тоже, и послезавтра, и так до последнего моего дня под палящим каталонским солнцем. Впрочем, сейчас душно из-за надвигающейся грозы. Дождик не особо помог с прохладой. Но ночью мое сердце будет громыхать вместе с раскатами грома.

— Альберто бывал у нас наездами. Иногда оставался на неделю, иногда исчезал бесследно на несколько месяцев. Я никогда не знал и до сих пор не знаю, зачем он приезжает в Барселону. Моего деда и бабки давно нет в живых, родителей тоже, а я… Не думаю, что хоть каплю ему интересен…

Вот, наконец-то я услышала правду. О нем, пусть горькую, но такую правдивую. Ты не интересен не только Альберту, но и мне и именно потому, что не интересен Альберту. Такие личности, как ты, просто не могут быть интересны людям искусства.

— А что ты делаешь по жизни? — спросила я в лоб.

Пабло потупился, схватил виноградину и расплющил в пальцах.

— Правду?

— Ничего, кроме правды.

— Телефоны продаю в представительстве Водафона. Достаточно хорошо продаю… А ту салюд, — повторил он тост с пляжа.

А ту, а ту… Каву хотелось еще вчера. Но вот она в бокале, на губах и в организме. А всего-то для исполнения желания надо было подождать какие-то сутки. Я целый день ждала Альберта. От ожидания остался какой-нибудь час, пусть даже два.

— Я обязан Альберту жизнью, — сказал Пабло так неожиданно, что я чуть не захлебнулась последним глотком.

— Я тоже, — отозвалась я почти сразу.

— Ты не так, — он снова улыбался.

Он узнал обо мне, кажется, даже то, что я хотела бы держать в секрете от постороннего. Я тете Зине почти ничего не рассказала, а Альберт, выходит, трепло? Или вампирам тоже не чужды мужские разговоры? Все возможно… Он слишком импульсивен: выболтает сначала, и лишь потом задумается над сказанным.

— Слышала что-то о бомбежках тридцать восьмого года? — Я отрицательно мотнула головой. — И не важно. Бомбили Барселону несколько дней. В одну из бомбежек дом, где жил мой дед, был полностью разрушен. Он был совсем крохой, ничего не помнит, а Альберто просто сказал, что вытащил его и еще одну девочку, соседку, из-под развалин и сумел передать врачам. Родители обоих малышей погибли. Он забрал потом из больницы моего деда и мою, — Пабло мило улыбнулся, отводя глаза в сторону, — и мою бабушку… И передал их в довольно дорогой приют, за который платил. Навещал их иногда, и оба почему-то стали звать его папой… В общем-то больше о своем, можно сказать, прадедушке мне сказать нечего, — и Пабло пододвинул ко мне тарелку с сырами. — Не игнорируй. Хочешь еще кавы?

Я отрицательно мотнула головой. С меня хватит и пузырьков, и историй, и даже сыра.

— Я хотела бы уйти. Мне нужно личное время. Ты не против?

Пабло засуетился и сразу же встал.

— Конечно, конечно… Я просто думал, что тебе наоборот скучно одной…

— Спасибо за пляж, — ответила я, чтобы пресечь никому не нужный обмен любезностями.

Мы пошли знакомой мне уже дорогой. Я держала руки в карманах шортов, чтобы Пабло не вздумалось поймать мои пальцы. Южане не держат дистанции, но я-то северянка и уж точно не допускаю до тела посторонних мужчин. Один, второй, третьего не будет…

Мастерская закрыта, собаки нет, пьяного мужика тоже. А вот и мотоцикл.

— До завтра, — бросил Пабло, оседлав своего железного коня.

Я многозначительно промолчала и просто сказала:

— Буэнас ночес…

Что в переводе с испанского на общедоступный должно было прозвучать так: вали отсюда и не возвращайся. Мне так хотелось верить, что хоть в своем родном языке он разбирает оттенки и подтексты. Доброй ночи… Мне. У меня она будет бессонной, но точно доброй… Стараниями прадедушки Пабло.