Вилья на час, Каринья навсегда

38.

— Какая ж ты, Викусь, красивая! — чуть ли не хлопала в ладоши тетя Зина.

Она до сих пор свято верила, что мой жених и есть тот незнакомец, вернувший меня к нормальной жизни в Австрии, и она никогда не узнает правды.

— Какая красивая! — не унималась тетя Зина, вертя меня из стороны в сторону, хотя у меня и так кружилась голова от всего произошедшего и происходящего в моей жизни.

Пабло старался, чтобы у меня не оставалось ни одной свободной минутки, чтобы сесть, раскинуть оставшимися холодными мозгами и пожалеть, что приняла его рабочее и личное предложение. Руки у него были теплые — по ночам даже обжигающие —, только сердце точно оставалось холодным круглые сутки. Да и откуда взяться чувствам, когда наше знакомство было чистым расчетом с его стороны, а я просто попалась в хорошо расставленные сети вины перед всем человечеством за непредумышленное убийство Альберта.

Нет, не так… За доведения его своим нытьем до самоубийства. Больше я не ныла. Коллеги и друзья Пабло видели меня только с улыбкой, а он сам отворачивался, как только уголки моих губ опускались, точно в трагической маске.

Нет, мне не плохо, мне хорошо, у меня вообще все в шоколаде — так считает тетя Зина, а она со своей житейской мудростью никогда не ошибается. Мне просто надо поверить в это!

— Какая ты красивая…

Да, в платье за тысячу евро и в бриллиантовом колье как мне быть другой?! А до боли в сердце хотелось быть другой — пусть некрасивой, зато счастливой. Однако пока, даже имея все предпосылки для счастья, ощущения полёта не возникало.

Но в этот свадебный день, оставив на холодной земле бездушное, закутанное в белое, тело, легковесная обнаженная душа унеслась высоко под сводчатую крышу монастыря. Того самого, во французских Пиренеях, где, казалось, ещё звучали отголоски свадебного марша, сыгранного на прощание для нас с Пабло несравненным Альбертом. Сейчас ту же музыку исполнит для нас уже другой органист, сам не зная, что играет на струнах моих нервов, ставшими полыми, точно органные трубы.

Я не выла, нет — в день смерти Альберта я точно впала в летаргический сон и жила с одной только мыслью проснуться и найти его рядом живым… Ну, хотя бы осязаемым. Но пока рядом бессменно находился его внук. Тихий, заботливый и… нелюбимый. Впрочем, претензий к Пабло у меня не было никаких. Если только к свадебному подарку: художник преподнёс своей невесте ее портрет — с глазами и… крыльями за спиной. Я ничего не сказала, кроме «спасибо» и «как красиво», но Пабло без лишних слов читал все мои сокровенные мысли:

— Я тоже мечтаю подарить тебе крылья.

И это хорошая мечта, достойная настоящего мужчины. Только даже в случае смертного она достигается не дорогими подарками, а дорогими делами… А их у нас было предостаточно. Я мало вставала из-за рабочего стола, и спину действительно ломило, но не от прорезавшихся новых крыльев и не от обломанных старых, а потому что на мои плечи лёг груз ответственности за чужое счастье — слишком тяжелый, почти неподъемный.

До встречи с Альбертом и Пабло я работала за спасибо и за деньги, но никогда прежде — за чужую жизнь. Нам выдавали предоплату надеждой и мы не имели права не оправдать оказанного нам доверие. А когда оказывались бессильны помочь, плакали куда сильнее наших подопечных. Но слезы не облегчали душу — слишком жалостливую для избранного не нами, но для нас пути. Ее следовало закалить для долгосрочной работы. Мы не бессмертные, но дело наше должно жить вечно. Если люди не будут помогать людям, то мир рухнет…

Мой рухнул, а новый еще не построился, хотя я просыпалась каждое утро со своим новым и кажется уже таким старым мужчиной. Я раскрыла ему объятия, потому что Альберт этого желал, и сейчас я окончательно сомкну кольцо сильных рук барселонца у себя за спиной.

— Согласен?

— Согласен.

— Согласна?

— Согласна.

На все, что мне дала судьба в виде обворожительного герра Вампира. Как смешно! И вот я улыбаюсь сквозь слезы, которыми блестят глаза — пусть все думают, что невеста плачет от счастья, и только жених знает причину слез избранницы…

— Ты тоже думала, что он как-то проявит себя сегодня? — спросил Пабло, когда прием, который мы устроили во дворе монастыря подходил к концу.

Я промолчала — зачем отвечать на вопрос, ответ на который очевиден и мне, и моему мужу. Мужу… Я посмотрела сначала на руку, на которой сверкали теперь два кольца, и бриллианты соперничали в блеске с камнями колье, и потом только в горящие глаза мужчины, с которым у меня теперь была общей не только постель, но и фамилия. Да, почти забыла: еще и работа, и жизнь.

— Я верю, что он наблюдает за нами и обязательно придет на помощь, когда мы действительно перестанем справляться, — Пабло потянулся ко мне губами, но так и не поцеловал, точно действительно устыдился невидимого Альберта. — Но мы справимся сами. Я в нас верю.

— Я тоже, — отвела я глаза, чтобы муж не прочитал в них совсем иной ответ.

Одной веры мало. Да и веры во мне действительно мало, чтобы победа действительно снизошла к Виктории. Пока я «Вики» и не только в устах Пабло, но и по жизни: еще маленькая неоперившаяся вилья, но я еще станцую свой танец, похоронив под тяжелыми надгробными плитами все сомнения, неудачи и любовь к другому мужчине, который даже не был мужчиной, не был человеком, не был реальностью. А этот осязаем, горяч и очень хочет, чтобы мы были счастливы. Один шаг с моей стороны и…

Мы уже кружимся в танце, хотя и понимаем, что оскверняем своим приземленным счастьем святое место. Хотя святость не в камнях, она в людях, в их душах — и сейчас, в полете, наши с Пабло души чисты аки у агнца и горлицы божьих. Ведь мы призваны нести в мир добро. А добро всегда идет под руку со злом. Той страшной силой, которая порой может быть очень добра к людям.

Люди в лице гостей тоже должны проявить к нам милость и отпустить. Для всех мы остаёмся в шикарном номере деревенского отеля, но для себя — ищем уединение на реке. Сбросив красивые свадебные одежды, набросив на бренные тела будничные обноски нашего века, по тихим улочкам, неприметные, проходим мы мимо стен аббатства, за которыми уже убрали все следы нашей свадьбы. Мы уничтожим сейчас последние — костюм жениха и платье невесты зажаты в руках, у каждого свой пакет и своя рука: мужская и женская.

Прошло полгода. Всего шесть месяцев. Нет, минула, наверное, целая вечность. И все же Пабло спокойно отыскал место старого костра, чтобы развести новый. Увы, рядом не было машины, чтобы спрятаться. Да и куда убежишь… От себя.

— Ты первая…

Пабло смотрел на меня исподлобья: так же прямо и жестоко, как в номере, когда не подошёл, чтобы помочь расстегнуть на платье пуговицу. Каждый за себя. Да, он прав. Это последние минуты нашей свободы — потом мы станем единым целым — муж и жена — на века. Или век. Или полвека? Надеюсь, мы проживём под одной крышей хотя бы четверть столетия.

Я опустилась на колени, не уверенная, что удержусь вприсядку, и достала из пакета платье, чтобы разложить его по земле. Лишь мгновение задержав на белоснежной ткани взгляд, я поднялась и отступила, пропуская вперед Пабло, костюм которого уже висел на руке и поэтому очень быстро лег поверх свадебного платья.

Теперь мой муж полез в карман за зажигательной жидкостью, чтобы костер запылал без всяких дров. Через минуту мы уже стояли от огня на безопасном расстоянии, но не сводили с него глаз, и пальцы нашли друг друга на ощупь: рукопожатие вышло крепким и почти что дружеским.

Я помнила, как вчера, костер, в котором сгорели последние человеческие воспоминания об Альберте. Мы тоже сжигали сейчас одежду двух умерших людей. Мы родились заново под звуки свадебного марша, став по-настоящему парой. Возможно даже, что Альберт водил по клавишам руки обычного органиста, настолько прекрасной была музыка, или в наших ушах до последнего вздоха будет звучать музыкальное прощание бессмертного пианиста, который оказался смертен.

Не выдержав яркости пламени и боли воспоминаний, я отвернулась, но Пабло так крепко держал меня за руку, что отойти я смогла всего на шаг. Муж не двинулся с места. Если ему и было больно, то он держал боль в себе. Мне бы поступить также, но я женщина, я не могу и не хочу тягаться с ним в мужской силе.

— Вики, потерпи минут пять, — коснулся он моего уха горячими губами. — Мы не можем уйти, не похоронив их.

Их? Нас… Пабло имел в виду наше прошлое. Оно уже тлело. Присыпать пепел — и все, свобода… И я взлечу на собственных крыльях, которые сумела отрастить за полгода несвободы в объятьях чужого мужчины, который сегодня официально стал моим.

Взяло еще четверть часа, чтобы замести следы нашего дерзкого прощания с прошлым. Пабло зажал мои щеки локтями, боясь испачкать кожу грязными пальцами. Хотя для первого семейного поцелуя вовсе не нужно было держать меня в тисках. Может, он испугался, что я улечу?

Улыбнувшись таким наивным мыслям, я раскрыла ему навстречу сухие губы, не желая их заранее облизывать. Теперь это его супружеский долг утолять мой голод и жажду, какими бы сильными те ни были.

— Пойдем…

Он позвал меня тихо, так же, как и поцеловал — точно обжегся. Да, нам обоим передался жар от погребального костра, и не составит никакого труда донести его до постели, в которую мы рухнем уже отмытыми от сажи и прошлых горестей.

В номере наш ждала джакузи. Пабло, отмыв руки в обычной раковине, зажег в ванной комнате свечи. Я улыбнулась глупой человеческой романтике, но все же поблагодарила за заботу. Если богини любви выходят из пены, то их жрицы в нее входят, и я скрестила на груди руки, чтобы унять бешеное биение сердца.

Пабло привалился к стене и смотрел на меня, хотя видел из-за плотной пены одно лишь лицо, а я прятала глаза на его груди, которую сотрясало волнением не меньше моего.

— Скажи, что эта свадьба хоть немного напоминала ту, о которой ты мечтала девочкой?

Я рассмеялась, не ожидая от Пабло подобного вопроса.

— Я о такой и мечтать не могла…

— Тогда перефразирую вопрос, — усмехнулся наглец как-то уж очень коварно. — Мечтала ли ты хотя бы девочкой о таком муже?

Я откинула голову на мягкую подушку и подняла над носом пенящуюся ладонь.

— Нет, — усмехнулась я. — Я никогда не мечтала о несбыточном…

И я снова посмотрела на мужа, а он уже стоял у бортика на коленях и шарил рукой в воде в поисках моей ноги, которую я тут же — на всякий пожарный случай — подтянула к носу.

— А сейчас что? Боишься поверить в реальность?

Теперь уже обе его руки утонули в пене и нашли мои щиколотки: только бы не рванул меня за ноги, как в фильмах. Я не сумею задержать дыхание. Но я это сделала заранее — снова на всякий случай — и потому не смогла ответить про шампанское. Пабло ушел без моего согласия и вернулся с полными бокалами и без… всего, что недавно еще немного прикрывало его татуировки.

— Вода еще теплая или тебя уже надо согреть? — усмехнулся он, погружая в пену теперь уже ногу.

Но только одну: не стал рисковать бокалами и протянул мне оба. Я честно продержала их над головой, пока Пабло устраивался рядом.

— Думаю, тебя стоит остудить шампанским…

Это он проверил температуру моего тела — или сердца — через грудь и так притянул меня к себе, что между нашими носами не в силах был уместиться даже тонкий высокий бокал. Хотя, конечно же, не ради сладкой шипучки не хотелось разрывать объятий, а потому что они были более сладкими. Пабло научился быть со мной нежным — или всегда умел, просто тогда, на кухне барселонской квартиры, ему необходимо было сохранить образ мачо.

— За нас!

Мы все же умудрились пригубить шампанского — нет, даже выпить до дна, уткнувшись подбородками в плечи друг друга.

— За Вену, за Зальцбург, за наш медовый месяц…

О, да… Когда тебя бросают перед самой свадьбой, не стоит расстраиваться. Жених освобождает место для другого. Того, кто более него достоин носить гордое имя мужа. Я сама предложила поехать в Австрию. Хотелось доказать себе, что я полностью освободилась от власти воспоминаний о тех сумасшедших днях с Альбертом. Пабло чувствовал мою боль, мой страх, а, может, даже разделял его. Мы только-только начинали строить отношения. Но ведь мы не первые — раньше браки тоже устраивались не на небесах, а родителями. Нас свели вместе и теперь наша работа остаться вместе в память тех, кто сделал невозможное, чтобы познакомить нас: моя мама и его… Альберт.

Бокалы звякнули об пол, но не разбились. Разбивалась лишь сверкающая в свете свечей пена под натиском наших рук и сомнения — под напором поцелуев, которые оставались терпкими от шампанского и от страха причинить друг другу боль.

Боли больше не будет — она ушла вместе с Альбертом, он взял на себя все наши грехи, давая карт-бланш для новой, семейной, жизни. Жизни, полной ответственности перед миром, который не прощает тех, кто не оправдал оказанного им доверия.

Но мы оправдаем… Мы не можем оступиться, потому что танцуем на краю пропасти, отделяющей мир живых людей от мира мертвых внутри, не верящих в доброту и человечность. Не проходите мимо страждущих. Аминь.

Конец