Вилья на час, Каринья навсегда

35.

Сколько времени я провела на камнях подле решетки, не знаю и знать не хочу, но первый человек, который заглянул в еврейский квартал, был, конечно же, Пабло. Он молча протянул мне руку и, когда я подала ему левую, тихо попросил правую. Мне потребовалось длинное мгновение, чтобы сообразить, что левая забинтована, и он прекрасно понимает, что скрывает оторванный от рубашки рукав.

— Я принес воду.

Пабло не отпустил меня, но держал теперь за талию, чтобы я могла правой рукой взять ледяную бутылку. Никогда еще вода не была настолько вкусна. Но сил она мне не принесла.

— Тебе нужно съесть что-нибудь сладкое и выпить вина. Пойдем. Только вот это…

Он смотрел на мою руку. А через минуту на меня будут пялиться все прохожие, поэтому я вернула Пабло полупустую бутылку и принялась раскручивать руку. Кровь уже не шла, но порез был большой и сделан так неуклюже, что вся рука оказалась в кровоподтеках. Пабло вылил мне на руку оставшуюся воду и осторожно промокнул скомканным рукавом.

— Больно?

— А ты зачем спрашиваешь? Пожалеть хочешь?

Я смотрела ему прямо в лицо, хотя мне это и давалось с большим трудом: хотелось закрыть глаза и облокотиться о холодную стену, но за спиной была только его рука.

— Тебе больно? — упорствовал Пабло в своей тупости.

— Да, мне больно, — сказала я жестко. — А вот если бы ты предупредил, зачем привез меня сюда, у меня бы не тряслись в тот момент руки.

— Ты бы не согласилась…

— Я согласилась еще дома! — перебила я громко. — Ты считаешь меня полной дурой? Я предполагала, что ему понадобилась моя кровь, которую я ему пообещала дать при первой же просьбе. Почему ты не сказал мне, в каком он состоянии?

Пабло вновь держал темные очки на блестящем от пота лбу: веки его дрожали, как и голос:

— Еще неделю назад он был намного лучше.

— Уверена, еще вчера он был намного лучше, — с трудом произнесла я. — Почему ты не сказал, что он умирает…

Голос отказался поставить в конце фразы знак вопроса. Я пошатнулась, но рука Пабло не дала мне упасть.

— Давай уйдем с солнца, пока тебе не сделалось плохо.

Я положила больную гудящую руку на его согнутую в локте и сделала первый шаг. Идти я могла, пусть и медленно. Шаг, два, три, ступенька, угол дома, за который можно подержаться, переводя дух, и вот мы ушли на безопасное от ушей Альберта расстояние.

— Ты забыла шляпку…

Я зачем-то притронулась к пустой голове.

— Ты вернул ключ? — спросила я, хотя и понимала, что мы не будем за ней возвращаться.

— Мы сделаем это вместе. Прямо сейчас. Я никуда не уходил. Сидел под окном. Можешь считать, что подслушивал.

— Я не сказала ничего интересного… — Да, да, но сейчас вспыхнула за свое признание в любви к нему, как к художнику.

— И он ничего не сказал, — даже не улыбнулся Пабло. — Но, думаю, это не совсем честно с его стороны. Он оберегает тебя от чувства вины, но я хочу, чтобы ты испытала вину в полной мере… И чем сильнее ты будешь себя корить, тем лучше для меня. Знай, что все это из-за тебя!

Я остановилась, как вкопанная, и Пабло сначала потянул меня за руку, а потом сделал шаг назад. Солнцезащитные очки лежали в шляпе: вся моя защита осталась в склепе Альберта. Перед Пабло я стояла совершенно беззащитная.

— Альберто заплатил своей жизнью за то, чтобы ты увиделась с матерью, — отчеканил он зло, будто выплевывал каждое слово мне в лицо.

Я не опустила глаз — зачем, я не видела больше перед собой Пабло. Я вернулась на берег австрийского озера к рыдающему Альберту, который требовал от меня расправить крылья и лететь на небо. Да, он называл меня неблагодарной сучкой и кричал, что отдал за мои крылья жизнь. Альберт… И говорил, что не думал, что будет так больно… Он говорил тогда не только про мои крылья, которые я обламывала перо за пером, но и про себя тоже… А я не видела его боли, погруженная с головой в свою собственную. И он год умирал — видимо мучительно — и даже не подумал дать мне знать…

— Почему ты не сказал мне сразу?!

Откуда-то взялись силы, и я схватила Пабло за ворот футболки, но потрясти не смогла: руки больше не слушались, и я просто рухнула ему на грудь и зарыдала. В голос! Наконец-то…

Он прижал меня к себе, но не гладил — кажется, просто пытался удержать в вертикальном положении, а то ведь я и правда могла упасть к его ногам и начать биться головой о мостовую.

— Не сказал, потому что пытался тебя убить.

Он отстранил меня, держа двумя руками за плечи. Я продолжала плакать и видела его, как в тумане, и такой же туман стоял сейчас в моей голове. Убить?

— Все эти картины… Это моя попытка проникнуть в твое прошлое и сделать так, чтобы ты не дожила до того рокового дня… — Пабло говорил монотонно, точно всеми силами пытался не сорваться на крик. — Мой дед был не просто врачом, он занимался историей медицины, и у него был доступ к богатейшей коллекции старинных манускриптов — гримуаров. Завещание Соломона, Ключ Соломона, Гримуар Гонория… Вряд ли эти названия о чем-то тебе говорят. С их помощью можно вызвать демонов, а вот через Гептамерон можно обратиться даже к ангелу. Но в детстве меня привлекала лишь книга святой магии Абрамелина: там такая красивая кожаная обложка с массивным замком, на которой изображена шестирукая фигура с рогами и женской грудью со скрученным змеиным хвостом вместо ног. Магические книги надо было кормить кровью, и я резал себе пальцы, поэтому в итоге деда выгнали из хранилища. Но я успел законспектировать «Чёрную курицу», в которой собраны всевозможные заклинания. Там описан ритуал, предписанный мужчине, который хочет, чтобы ни одна женщина перед ним не устояла. Для его выполнения необходим перстень с любым чёрным камнем. На внутренней стороне кольца необходимо выгравировать магические слова и рисунок…

— Ты зачем это говоришь мне?

Я бы тоже плюнула ему в лицо, да воды оказалось мало — во рту вновь была Сахара.

— Чтобы понять, слушаешь ты меня или нет.

— Я тебя слушаю… Но меня не интересуют заклинания на любовь. Что ты сделал, чтобы спасти Альберта? Ты что-нибудь сделал?! — сумела наконец закричать я, когда он с полминуты буравил меня взглядом.

— Если бы я знал, как ему помочь, я бы даже свою жизнь отдал, но я не знаю. А картины я не дорисовал. Изначально глаза не были закрыты, я просто замазывал неудачные попытки…

— Врешь! — я орала горящим саднящим горлом. Получался хрип, но, к счастью, не шепот. — Это акварель. Ее нельзя замазать!

— Окей! Я забыл, что ты тоже рисуешь! — Вот Пабло действительно кричал. — Я рисовал тебя мертвой. Это была часть ритуала.

— А яблоки?!

Пабло прикрыл глаза и со стоном откинул голову. Очки свалились, но он их не поднял: отпускать мои плечи не входило в его планы.

— Это я просто разозлился на очередную неудачу.

— И бросил холст под кровать?

Он продолжал смотреть в яркое небо, и я видела лишь горький изгиб его губ.

— Только профессионалы выкидывают неудачные работы, а я любитель. Мне было жалко… Мне там хорошо удались волосы.

— Я продырявила холст.

Он резко опустил подбородок и сильнее сжал на моих плечах пальцы.

— Спасибо, Вики. Если ты отнесешь картину на помойку, я еще раз поблагодарю тебя.

— А скажу тебе спасибо, когда ты скажешь, как помочь Альберту.

— Я же сказал, что не знаю. Он отказывался от любой крови. Даже моей. Кто знает, может, именно это ему и нужно было, и сейчас он начнет оживать. Нам остается только ждать. Мы вернемся сюда завтра, а сейчас надо отдать ключ Марисе.

— Она знает, что там Альберт?

Пабло кивнул.

— Он с октября здесь, поэтому теперь так мало экскурсий. Ему стало все труднее и труднее подниматься на ноги и стоять позади группы.

— Почему здесь? Он ведь нормально проводит дни в обычном доме.

— Это его выбор. Мы с ним не спорим. Ему нужен холод, влага, темнота и покой. А тебе нужен сладкий хлеб и вино. И чем быстрее, тем лучше, а потом сон. Я попытаюсь стать для тебя врачом — вернее было бы сказать, фармацевтом для Альберто. Вдруг ты понадобишься ему и завтра. Я должен быть уверен, что микстура не испортится за ночь.

Я дернула плечами и получила свободу.

— Странно ты заботился о микстуре прошлой ночью, — прошипела я, пытаясь сберечь силы, чтобы остаться на ногах без помощи сеньора аптекаря.

Но он схватил меня за предплечье и притянул к себе, чтобы наши лбы встретились.

— А я не хотел отдавать тебя ему. Ты мне понравилась. Но утром понял, что не имею права быть эгоистом. Что ни ты, ни я, никто другой и пальца Альберто не стоим… Думаешь, мне тебя не жалко? Жалко, Вики, жалко, — Пабло все сильнее и сильнее сжимал мне руку. Но я не вырывалась, терпела боль. — Но еще больше мне жалко тех несчастных, которых ты лишила его помощи. Год, целый год мы пытаемся выжить без него… Это очень тяжело. Ты не представляешь, как нам не хватает порой чуда…

— Кто мы?

— Мы, — усмехнулся Пабло и отпрянул от меня, схватил за пальцы и потащил по ступенькам вниз, прочь от еврейского квартала. — Я знаю, что ты не виновата, что это было его решение. Я просто не могу заставить себя злиться на него… Боже, как он мог поставить тебя выше смысла своего существования! Зачем? Я искал ответы и не находил… В тебе нет ничего, что могло привлечь такого, — Пабло запнулся на минуту и произнес по слогам: — Человека, как Альберто. Я следил за тобой целый год. Твое существование бессмысленно, ты пустышка, за таких не умирают…

Он остановился и встряхнул меня за плечи.

— Наш секс был последней проверкой. Я уж думал — может, у него крышу сорвало… Ну ведь бывает такое у мужиков… Но нет, ничего особенного. Ты обыкновенная сучка, каких много… Даже не так: ты сучка в квадрате. Я все ломал голову, как уложить тебя в постель, а оказалось элементарно… И ради тебя мы теряем Альберто… Это ужасно!

Он резко отпустил меня — точно прикасаться ко мне стало ему противно. От неожиданности я пошатнулась, но он сжалился — поймал мое тело. Или побоялся разбить склянку с эликсиром жизни. Оправдываться? В чем? В том, что Альберт по какой-то только ему понятной причине решил поставить на мне точку. Я виновата? Нет. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы вырвать Альберта из лап смерти, даже если придется совершить равноценный обмен: я готова отдать всю себя до последней капли.

Мы шли довольно медленно, но на мост я вышла полностью мокрой и в здании туристической информации меня начало знобить не на шутку. Пабло что-то сказал Марисе, и та вынесла мне шерстяное пончо. Я поблагодарила, стуча зубами, и, пошатнувшись, схватила со стенда проспект, который, конечно же, не удержал меня.

— Ты в порядке? — спросила Мариса, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться с пола, на котором я растянулась почти что в полный рост.

Я встала и обнаружила, что Пабло в здании нет.

— Он пошел тебе за едой.

Я сидела на стуле, полностью привалившись к спинке: ужас! Альберт почти ничего не выпил из меня, а меня вело, как после выпитого из горла шампанского. Проспект оставался у меня в руках — сначала мне показалось, что он на каталонском, а потом до меня дошло, что это французский: он рассказывал о достопримечательностях восточных Пиреней по ту сторону границы. Я тупо пялилась на картинки, пока не вернулся Пабло: он протянул мне в бумажном пакетике посыпанную сахаром лепешку и, когда я прожевала первый кусочек, подал бумажный стакан с красным вином.

— Ей сейчас помогла бы святая вода из визиготского саркофага, — проговорила Мариса медленно по-английски, кося глазами в мою сторону.

— Смешно, — фыркнул Пабло, забирая у меня стакан с вином, чтобы мне легче было отвернуть липкую бумагу и откусить еще чуть-чуть лепешки.

— А я не смеюсь, — это последнее, что Мариса сказала по-английски.

Дальше пошла жестикуляция и пулеметный испанский. Пабло перебивал, но она настаивала на чем-то своем и в запале даже пару раз ударила его в грудь, потом вырвала у меня карту и стала тыкать в нее пальцем, называя какие-то цифры, а потом я услышала имя Альберта и даже вскочила со стула. Они оба воззрились на меня, мгновенно замолчав. Я не села на место, я уже достаточно крепко стояла на ногах. Пабло протянул мне стакан, и я, скомкав бумажный пакетик, допила оставшееся вино, которое после голого сахара казалось еще кислее.

— Мне надо вымыть руки, — сказала я и, отказавшись от помощи Марисы, сама пошла в туалет, вход в который находился на улице.

Бледная, как смерть, но все еще живая и с чистыми руками, я вышла под солнце к Пабло.

— Ты давно не была во Франции? — спросил он меня и тут же ответил: — Через час будешь. Мы едем в гости к визиготам. Их саркофаг действительно пока необъяснимое наукой чудо, а именно чудо может спасти сейчас Альберто и больше ничего.

Я спросила, куда все же мы едем, но не получила ответа. Пабло привел меня к машине, которую я не могла не узнать — номер на ней был румынский.