Вилья на час, Каринья навсегда

17.

Мы дали приличного кругаля, чтобы выйти к той же злосчастной пристани. Альберт наплевал на знак и свесил в воду босые ноги, закрутив брюки до самых колен.

— Мало вампирских штампов, — сказала я, чтобы вызвать на губах рассказчика улыбку. — А где осиновый кол в сердце?

— Сейчас будет. На следующий вечер Бах, поджидая ученика, проверял на прочность палочки, сохранившиеся с прошлого урока. А мальчик тем временем покорно протягивал отцу палец за пальцем, чтобы тот спилил наконец острые когти, с которыми мальчик безумно мучился, до сих пор не поняв их назначения. За опоздание Баху хотелось отстегать ученика уже не только по рукам, но, заметив аккуратно подстриженные ногти, он оставил палочки на клавесине.

— Приступим. У вас должно сегодня получиться очень хорошо.

Мальчик по памяти — а память у него, как у любого вампира, была отменная — заиграл вчерашний марш. А у Баха был отменным слух, поэтому палочка тут же опустилась на пальцы ученика и тут же сломалась, и следом за ней еще три.

— Да что ж это за палочки такие… Я же самые крепкие ветки выбирал!

— У нас копья есть, — сказал ученик. — Вон, из рыцарских доспехов у стены можете вынуть.

— Вам, молодой человек, инструмент не жалко?

— Так они ж о мои пальцы сломаются. Вы, конечно, могли бы сходить за вашей метлой, но тогда мы потеряем драгоценное время урока. Мой отец не скупится на мои экзекуции, верно?

— Так вы еще смеете дерзить! Отлично, у меня осталось три палочки. Надеюсь, осина не подведет!

При слове «осина» мальчик побелел окончательно и вылетел из залы в мгновение ока, то есть Баху даже пришлось протереть глаза, но стул, на котором только что сидел юный ученик, действительно был пуст.

«Чертовщина какая-то!» — перекрестился Бах, и тут же узрел перед собой хозяина замка.

— Осиновые палочки на моего сына, увы, не подействуют. Выстругайте сразу осиновый кол и бейте прямо в сердце. Вы правы, если мой сын не в состоянии играть, то зачем он вообще нужен…

— Альберт, хватит! Я не могу больше слушать про твоего отца, — вскочила я с мостков и чуть не поскользнулась.

Альберт пару раз вынимал из воды ноги, явно замерзнув, но упорно совал обратно. Возможно, отец его ребенком и в прорубь кидал.

— Но лучше получите разрешение от австрийских властей на вскрытие его саркофага. И возьмите в помощь солдат! А то он только с виду такой ягненок, — не унимался Альберт, и я вернулась и присела рядом на корточки, не желая мочить одежду. — Разве по нему не видно, кто он на самом деле?

Я положила ему на плечо руку в надежде, что он перестанет следить за лунной дорожкой и посмотрит на меня. Давно надо было запретить ему говорить про отца. Запретить!

— Ну! — Альберт схватил меня за плечи. Больно, но я не дернулась. Ему нужно дать успокоиться. — Кто я? Ну!

— Вампир, — ответила я как можно четче и спокойнее. Именно этого ответа он от меня ждал. Его и получил. И сразу вернул моим плечам свободу.

— А вот Бах не читал австрийских газет. Он предпочитал классическую литературу — а в ней не попадалось слово «вампир». Он спросил отца: «А что вы собственно подразумеваете под словом „вампир“? И, кстати, из какого оно языка?» «Сербского», — ответил отец. — «А подразумеваю я — мертвых, встающих из могилы и пьющих кровь живых, чтобы продлить свое существование. Это я имел в виду, говоря о семейном проклятие…» Бах и тогда не поверил, усмехнувшись: «Как мне помнится, мы говорили только о ногтях. А теперь выясняется, что проклятие коснулось еще и вашего рассудка. И не только вашего собственного, но и вашего сына. Тогда понятно, почему он не может сыграть даже марш! Прошу меня извинить, но тогда я только зря трачу на него свое время и ваши деньги. Что же касается вампиров, то их только двое — Лилит и Каин, так в Библии написано. Ваш сын немного похож на Лилит, но вот вы с Каином имеете мало общего…»

— Альберт! — попыталась я докричаться до него шепотом, но Герр Вампир уже сидел ко мне спиной каменным изваянием. — Пойдем погуляем?

Я протянула руку, но не успела коснуться его плеча: он повернулся, схватил меня за запястье и прорычал:

— Ты умеешь царапаться, как кошка?

Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Серые глаза горели кладбищенским огнем. Я попыталась сглотнуть слюну, как можно тише, и подняла руку, согнув пальцы — зря я попросила коротко подрезать ногти, чтобы не мешались в путешествии. Они бы мне сейчас ой как пригодились. Только бы этот ненормальный не утопил меня в озере — не зря же столько времени мутил ногами воду.

— Умница, — Альберт чуть больше согнул мне пальцы. — Бах говорил, что это самая верная позиция для клавиш. Кто бы мне сказал раньше — мои пальцы знали эту позицию с раннего детства. Отец часто запирал меня в темноте, и я скреб дверь, убеждая себя, что просто играю в тигра — сильного, красивого и жестокого.

— Альберт, пойдем погуляем, — попыталась я повторить просьбу, но в ответ он начал целовать мне пальцы.

— Я обдирал их до крови, а потом слизывал ее — горькую, противную, желая унять боль и заодно победить страх одиночества и темноты.

Я даже не пыталась вырвать руки, зная уже силу его хватки. Сопротивление только вызовет в нем недовольство. Остается надеяться, что отец не учил сына плавать, топя под водой.

— Так Бах согласился тебя учить? — попыталась я освободить его рот от моих пальцев.

— А куда бы он делся? Ему нужны были деньги. Отцу нужен был надзиратель. На смену палочек пришла Библия. Бах обещал бить меня по голове всякий раз, как я буду брать неверную ноту. А я знал со слов отца, что Библия оставит на голове вампира ожог на долгие месяцы. Потому стал играть намного лучше. Вот она, сила священного писания!

— Я бы очень хотела, чтобы ты сыграл для меня, — говорила я отрывисто, боясь каждого своего слова. — Это должно быть очень красиво.

— Я больше не играю. Возможно, если бы Бах не нашел в бумагах отца австрийскую газету, я мог бы стать великим музыкантом. В газете писали про холеру, бушевавшую в наших краях, к которой в шутку и прикрепили термин «вампира». «Так что ж вы мне раньше не сказали!» — затопал ногами Бах. — «У меня же семеро детей только-только остались без матери! А вы желаете оставить их еще и без отца! Нет-нет, я уезжаю от вас, пока еще чувствую себя здоровым!» Отец пытался его образумить: «Не верьте тому, что пишут в газетах. Мы же с вами, любители классической литературы, понимаем качество сего литературного материала. Литераторы хоть иногда пытаются подкрепить писанину фактическим материалом, а журналисты — никогда. Главное, чтобы была кровь…»

Сердце вновь сжалось, а в голове пронеслось куча заголовков современной прессы. Что Альберт задумал? Что?

— Да, да, именно кровь…

Я зажмурилась — бешеные серые глаза сияли ярче луны.

— «А вы, небось, малокровием страдаете, раз такие бледные…» — догадался Бах. — «Да, крови нам всегда мало», — бросил отец, добавив, что все же ручается за жизнь музыканта. «Нет, нет! Вы же не врач. Откуда ж вам знать, подцепил я уже холеру в вашей деревне или пока нет…» «Да я бы и врачам не доверял на вашем месте. Особенно одному по имени Джон Тейлор — он большой специалист по ослеплению гениев!» «А вы бы все-таки полечились, хотя бы ради сына», — вздохнул Бах, беря в одну руку саквояж, а в другую — сумку, в которую убрал Библию. — «Солнце и работа в поле — самые лучшие лекари. А душевному равновесию очень помогает музыка. Только, умоляю, никому не говорите, что ваш сын был учеником Иоганна Себастьяна Баха». «Погодите, я заплачу за ваши уроки!» «Нет, нет, благодарю. Быть может, у вас и золото с холерой, а у меня дети, и мне еще надо им новую мать найти. Святую Марию… И лошадей не предлагайте, а то вдруг и они у вас с холерой. Пешие паломничества для меня не впервой, доберусь уж как-нибудь до дома. Мне помирать рано, я еще Бога не достаточно прославил своей музыкой. А вы лечитесь, лечитесь… Помутнение рассудка иногда вылечивается…»

— Альберт, пойдем! — взмолилась я.

Надо увести его от воды. Я не умею хорошо плавать. Да даже если бы и умела, то с силой его железных рук мне все равно не совладать. Ну как, как я снова оказалась с ним в безлюдном месте?! Где, где моя голова?!

— Куда пойдем? — он сжал мои запястья еще сильнее. — Мы пришли, куда шли. Ты когда-нибудь купалась ночью? В озере? Голой? Вижу, что нет…

— Альберт! — не успела выкрикнуть я.

Он поймал свое имя у меня на губах и разорвал плащ, чтобы легче было его сорвать. Я вскочила, но тут же поскользнулась.

— Куда же ты?! — склонился надо мной Альберт. — Тебе понравится плавать в этом озере. Я здесь, чтобы тебе было хорошо. Неужели забыла?

Я поймала его руки у себя на животе, но тут же отпустила. Какая разница — швырнет он меня в озеро в одежде или без. А он точно швырнет!