Витязь 2

Глава 11

Я сидел на обломке бревна у рухнувшего частокола и физически не мог встать.

Организм предъявил счёт за последние полчаса, которые я провел, сражаясь форсированно. Плечо, состояние которого в бою я квалифицировал как «терпимое» и усилием воли не обращал на него внимания, теперь висело мёртвым грузом. Пальцы правой руки не отвечают. Команды уходят в пустоту, где раньше была работающая конечность.

Отрядный лекарь церковников уже рядом — снимает остатки посеченной, местами разбитой брони и осматривает рану, направляет в неё сканирующие чары. И глядит с тем угрюмым молчанием, которое красноречивее любых слов.

— Нерв? — спрашиваю я.

— Мышца, — разлепив губы, неохотно ответил он. — Рана глубокая, но у тебя регенерация, что у болотного гырха — никогда такого не видел. Думаю, день-два и само заживет, если ничего не изменится.

— Спасибо, — киваю я.

— Не за что, — невозмутимо отвечает он. — Обеззаражу и плесну пару зелий, большего тебе и не нужно.

Первый Протокол, вернее его последствия, отступает достаточно быстро — если сравнивать с тем, чего я ожидал. Я чувствую это как отлив — повышенная готовность мышц спадает, скорость реакции возвращается к обычной, выброс нейростимуляторов в кровь снижается. Это не магия — и никогда не было магией. Генная инженерия, нейрохимия, модифицированная физиология. Всё, что мы умели делать тогда, в том мире, который теперь лежит под тремя метрами золы и трёхсотлетним слоем чужой истории.

Должно быть хуже. Я хорошо помню, как это было после ведьмы — три дня, когда я поначалу едва дышал, когда регенерация работала вполсилы, когда тело вело себя как механизм с выбитыми шестернями. Второй Протокол ударил по организму жёстко — и несмотря на то, что сегодня я задействовал лишь первый, подспудно опасаясь прежних последствий, мне не должно было быть так легко, как сейчас. Я должен был лежать на боку, как собака в жаркий день, вывалив язык и помирая от голода с жаждой.

Однако реальность оказалась иной. Да, я чувствую себя истощенным и выдохшимся, но не больше того, что чувствовал бы, просто очень сильно устав от целого дня тяжелой работы. Выжженного, пустого ощущения нет. Восстановление идёт медленнее нормы, но идёт — не ползёт, не стоит на месте.

Что-то изменилось во мне после того бункера. Осквернённый биореактор, Скверна, грязными потоками омывшая меня изнутри и изменившая что-то во мне — этого не должно было быть, но это случилось. И мое тело адаптировалось к чему-то такому, к чему адаптироваться не предполагалось по спецификации. Хорошо это или плохо — не знаю. Гримуар молчит: или данных недостаточно для вывода, или подобное просто за пределами его компетенций. Это само по себе неприятно.

Но думать об этом я буду позже, а сейчас…

Сергей сидит в двух метрах, прислонившись спиной к остатку стены. Перевязан туго — повязка уже тёмная насквозь. Смотрит перед собой, молчит. Он тоже активировал Протокол: я видел это в разгаре боя по характерному изменению в том, как он двигался — сильно за пределами того, что доступно без форсажа. Без этого никогда бы двум Адептам, пусть и довольно сильным, не одолеть столь чудовищно мощного Мастера. По сути, не будь нас двоих, и Ворон даже в одиночку гарантированно положил бы всех церковников. Ещё повезло, что до нашего прихода Техно-рыцарь экономил силы, рассчитывая разобраться с врагами, не выкладываясь на полную.

Вокруг нас кипела обычная для таких случаев работа. Бойцы Даниила собирали своих и чужих убитых и трофеи. Тихон командует на левом фланге, где лежат убитые и раненные церковники: пятеро не встанут уже никогда, ещё четверо дышат, но ходить не могут.

Варфоломея и его людей все ещё нет, они там, внизу, в шахте.

Тело Ворона лежит там же, где упало. Никто к нему не подходит. Даниил постоял над ним несколько секунд, что-то решил внутри себя и отдал команду: маску описать для протокола, механизмы задокументировать и забрать тело.

Я смотрю на тело с расстояния. Техно-рыцарь в этом мире. И совершенно точно, наверняка не единственный. Где находилась его капсула? Кто его разбудил? Сколько таких ещё лежит в консервации, ждёт чьей-то команды или случайного срабатывания автоматики — в подвалах, в бункерах, под завалами того, что осталось от Европы? А сколько сейчас активно и действует в составе Наследия?

Вопросы, вопросы, вопросы… И ни на один у меня пока нет ответов.

Это плохо.

Варфоломей вышел из шахты примерно через сорок минут. Первым — он лично, потом его люди, затем бывшие пленники. Один за другим, медленно и неуверенно. Некоторых даже приходилось тащить на руках.

Двадцать восемь человек. Из тридцати предполагаемых. Не хватало двоих — Варфоломей коротко, без лишних слов ответил: не успели.

Степан выходит в середине группы. Я его узнал сразу — крупный, сутулый, рыжая борода в колтунах. Тот, что в шахте умолял вернуться за ним.

Он выбирается на поверхность, останавливается. Смотрит на небо — оно уже светлеет, рассвет пришёл, пока мы воевали. Смотрит долго, не двигается. Потом садится прямо на мёрзлую землю и закрывает лицо руками.

Никто не подходит. Иногда человеку нужно посидеть так.

Я подсел поближе. Степан смотрит на меня пустыми глазами и молчит.

— Долго вы там были? — спрашиваю я.

И он начинает говорить.

Я не тороплю. Не задаю уточняющих вопросов — просто слушаю. Про то, как их загнали в шахту три месяца назад под видом контракта: хорошая плата, срочная работа, якобы на месяц. Никто не вернулся вовремя, потому что возвращаться не давали. Про то, как постепенно начал понимать, что происходит с теми, кого уводят в лабораторию. Не сразу — по мелочам: человек уходит другим, потом не приходит вообще. Про запах из вентиляции по ночам.

Слушаю и думаю о своём. Это не первая шахта. «Наследие» работает пятьдесят лет — если одна лаборатория функционировала три месяца, то сколько таких было до неё? Сколько Степанов не вышло на поверхность за эти полвека?

Степан замолкает. Смотрит на тело Ворона вдали.

— Это вы его?

— Да.

Степан кивает — с удовлетворением, мрачной, злой радостью. Потом говорит тихо, не мне — скорее воздуху:

— Тех двоих, что не вышли, звали Митька и Прохор. Они из нашей деревни, я их с детства знаю.

Варфоломей подходит к Даниилу, когда тот заканчивает разговор с Тихоном о раненых. Коротко кивает в сторону — мол, отойдём. Даниил смотрит на него секунду, потом смотрит на меня.

Встаём втроём за остатком стены — там, где нас никто не услышит.

Варфоломей докладывает без предисловий. Лаборатория захвачена полностью. Аппаратура уничтожена при отходе — частично взрывом своих. Восемь флаконов стимулятора целые, упакованы. Документация по синтезу частично сожжена, но несколько тетрадей уцелели — для анализа должно хватить.

Пауза.

— И ещё одно, — говорит Варфоломей. — Там был сейф. Не магический — обычный, кодовый, старой работы.

Даниил смотрит на него внимательнее.

— Кравцов любил старые замки, — добавляет Варфоломей. — Это его почерк.

Я напрягаюсь. Кравцов. Биомант, который год назад сбежал из Терехова. Эта падаль уже третий раз к ряду оказывается замешана во всем, во что я вляпываюсь — судьба, не иначе. Эх, чую, я ещё наплачусь, что не плюнул тогда на всё и на полном форсаже, любой ценой не настиг эту тварь.

— Сейф мы открыли, — продолжил Варфоломей. — Взламывать не пришлось, нашли ключ у одного из убитых «наследников». Внутри оказалась переписка за последние полгода. Не зашифрованная: Ворон, видимо, считал, что никто до неё не доберется. Инструкции по производству, сроки, объёмы поставок. Адреса получателей… Нам повезло, что они чересчур в себе уверились и расслабились.

Варфоломей протягул Даниилу стопку листов, и тот сразу углубился в чтение.

Я смотрю на его лицо, но опытный следователь умеет держать равнодушную мину даже в окружении союзников. Лицо у Даниила не выражает ничего. Перекладывает листы один за другим, аккуратно и неспешно, иногда немного задерживается на каких-то строчках — ни дать не взять опытный бухгалтер, листающий нудную, скучную, но обязательную к изучению отчетность.

— Спасибо, — говорит он Варфоломею тихо. — Иди к своим.

Варфоломей молча, без лишних слов подчиняется и уходит.

— Что там? — спрашиваю я, когда мы остаемся наедине.

— Список получателей, — говорит Даниил ровно. — Пять городов. Три боярских рода. — Пауза. — Одно имя в Новомосковске. При дворе.

— Филарет?

— Нет.

Я жду.

Даниил называет имя. Имя, которое даже мне, за те несколько дней, что я провел в городе и собрал самые общие сведения о сильных мира сего в Новомосковске, было известно. Очень, очень плохо звучащее в контексте происходящего имя…

Повисла тишина — каждый из нас дума о том, какие мрачные перспективы открываются впереди. А ещё лично я думал о том, стоит ли нам с Серегой вообще оставаться в столице и с церковниками — два скромных Витязя и по совместительству мага ранга Адепт явно слишком мелкие фигуры для подобных игрищ… Даже несмотря на то, что мы сегодня убедились — каждый из нас, сражающийся в полную силу, явно выше средней руки Мастера по боевой мощи. Ибо пара средних Мастеров в жизни бы не одолела Ворона…

Из раздумий меня вывел голос церковника:

— Война, которую вы воевали. Она была такой?

Я поглядел на него с некоторым удивлением.

— Такой — это какой?

— Вот такой. — Он кивает на пепелище, на тело Ворона, на дыру в стене с синим налётом. — Много там было таких, как этот Ворон? Насколько разрушительной она была?

Я думаю. Не о том, что ответить — а о том, как ему это описать.

— Представь самую худшую, самую разрушительную бойню, какую только способен вообразить, — говорю наконец. — А теперь умножь это стократно, и все равно — было несравнимо хуже. Линии фронтов на тысячи километров. Удары с расстояния в десятки, а то и сотни километров — каждый сравним с полновесной атакой Мастера, и это лишь слабейшие из них. Представил?

Даниил посмотрел на пепелище и кивнул.

— А теперь представь — по линии фронта в две тысячи километров, вдоль которых сражаются миллионные армии, тысячи, иной раз десятки тысяч таких ударов в день в каждую сторону. А ведь есть удары и уровня Магистра, Архимагистра, Архимага… Механизмы — тяжелобронированные, такие, которые даже Адепту не вдруг повредить выйдет, и их десятки тысяч. И бить они могут не хуже Адептов…

Воспоминания нахлынули, бередя старые раны, но я не замолк, глухо продолжив.

— Настоящие облака, туманом на десятки километров накрывающие всё и вся ядовитыми испарениями, от которых всё живое умирает в муках. Искусственно созданные болезни, которые убивают людей буквально за несколько часов, битвы, где миллионы людей, вооруженные огнестрельным оружием, в десятки раз более совершенным, чем-то, что известно людям ныне… Представляешь? Война, в которой все на сотни километров по обе стороны многотысячекилометровых фронтов умирает в огне, болезнях и отраве. Бесконечные сражения везде — в воздухе, на земле, на морях и океанах, как на их поверхности, так и под водой…

— Если представить, что Новомосковск оказался бы в осаде в ваши времена, то как по-твоему, каковы были шансы удержать город? — поинтересовался он.

— Его стерли бы с лица земли к закату, — усмехнулся я. — Со всеми Архимагами, Архимагистрами, Магистрами и прочим. На вас обрушился бы огненный дождь — и поверь, не выжил бы никто и ничто. В мою эпоху существовало оружие, перед которым даже сильнейшие из Архимагов — ничто.

Я посмотрел в глаза Даниилу и понял — он не верит. Для него то, что я говорю — за пределами того, на что способно человечество в принципе. Уничтожить Новомосковск, со всей защитной магией и могучими чародеями города за день? Невозможно — вот что читалось в глубине его глаз.

Интересно, чтобы он сказал, если бы я объяснил ему, что такое ядерное оружие? Рассказал бы о термоядерных боеголовках класса «Царь-Бомба», против которой современная магия совершенно не сыграла бы?

— А такие маги, как Ворон, — перевел он тему. — Много их было?

— Он не маг, — говорю я. — Вернее, он им стал уже здесь. В наше время, когда мы воевали, никакой магии не было. Вообще. Нигде.

— Совсем? — изумился он.

Видать, даже среди далеко не последних церковников вроде Даниила это знание не распространено. Верхушка-то точно в курсе — как минимум потому, что у них есть Северова, которая их в это посвятила.

— Совсем. — Я смотрю на дыру в стене с синим налётом. — Мы воевали технологиями. Ракеты, самолёты, танки, кинетическое оружие, электромагнитные системы, химическое и биологическое оружие — так называется то, что я тебе описывал. Витязи — продукт генной инженерии, не магии. Всё, что я умею делать физически — скорость, живучесть, регенерация — это не заклинания. Это модифицированная физиология. Протоколы — это форсаж собственного тела, не магия. — Пауза. — Магия появилась после. После ядерной войны, после того, что вы знаете как Падение. Радиация изменилась, превратилась во что-то другое, большее, чем-то, что было известно нашей науке. В то, что зовется Скверной… Нас не готовили к этому. Мы учились уже здесь.

Даниил молчит, переваривает.

— А Техно-рыцари, — говорит он медленно, — они тоже… но откуда у него такие артефакты⁈

— Это не артефакты. Кибернетика, механические системы, биоусиление другого рода, нежели наше с Сергеем. Мы, Витязи… Считай, ваши предки, которые сражались за эти земли. Он же наш аналог в армиях врагов России… В общем, это все чистая инженерия — что мы, что они. — Я смотрю на тело Ворона. — Уверен, он обрел магические силы также, как и я — пробудился, уже обладая ими. Действие Скверны, уверен… Ну а вот кто его обучал или обучался ли он сам — другой вопрос.

— «Наследие»?

— Скорее уж те, кто стоит за «Наследием».

Молчание. Потом Даниил говорит:

— У нас никогда не было такого. Технологии без магии. Я не могу это представить — как воевать без заклинаний, без щитов, без—

— Принцип тот же, — говорю я. — Только с той разницей, что наших сил и глупости хватило, чтобы уничтожить мир.

Даниил смотрит на меня. Потом кивает — принимает как факт, не пытается осмыслить до конца. Уверен, он проведет ещё не один вечер, обдумывая услышанное… И захочет узнать больше. А больше информации ему дать сумеют немногие…

— Расскажи что-нибудь конкретное, — говорит он вдруг. — Один эпизод. Не стратегию, не тактику, не какие-нибудь великие битвы — просто что-нибудь, что ты помнишь. О том, как вы сражались в те времена.

— Зачем тебе это?

— Хочу понять, на что это было похоже, — ответил он. — Понять, за что Господь обрушил на вас свой Гнев.

Я задумался ненадолго, вспомнил кое-что — и начал свой рассказ.

Был один небольшой городок в Польше — название я помню, хотя самого города давно нет. Там один Техно-рыцарь удерживал квартал три часа против нашего взвода. Не потому что был непобедим — потому что за его спиной стояли обычные люди, которых он использовал как живой щит. Там не было магии, которая позволила бы выдернуть гражданских в безопасность или поставить защитный барьер, отделив бойца от толпы. Там были только мы, он и люди между нами. И решение, которое нужно было принять.

Я не стал скрывать того, что сделал. Не пытался оправдываться, объясняя, почему это было единственным возможным решением. Почему я это помню отчётливее, чем многое другое. Почему до сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту, вспоминая тот день…

Это не исповедь. Просто история одной из великого множества трагедий той эпохи, первый раз за триста лет рассказанная вслух…

Даниил слушает не перебивая.

— У нас такого не бывает, — говорит он, когда я замолкаю. — Маги не прячутся за гражданскими. Бывает всякая одиночная мразь, исключения вроде ведьм и колдунов, но это исключения. Долг мага — защищать простых людей. Иначе какое право мы имеем управлять ими?

— В этом вы куда лучше нас, — без насмешки ответил я. — У вас есть долг, который вы стараетесь исполнять.

— Пока есть, — говорит он. — Это — пока.

Короткое молчание. Потом он добавляет — тихо, почти себе:

— Человек, чьё имя в тех бумагах. Я с ним знаком двадцать лет. Он крестил моего племянника.

Я смотрю на него.

— Сочувствую.

Тихон организует колонну: раненые на носилках, трофеи на вьючных лошадях, пленные рабочие в середине. Степан идёт сам — не просит помощи, смотрит вперёд.

Даниил подходит ко мне перед выступлением.

Достаёт из-за пазухи один лист. Держит двумя пальцами. Смотрит на него.

— Об этом документе никто не должен знать, кроме нас с тобой и Варфоломея — говорит тихо. — Иначе враги будут предупреждены раньше, чем мы успеем смыть с себя дорожную грязь.

— Понимаю, — говорю я.

— Остальные листы я передам в архив официально, через правильные каналы. — Он поднимает взгляд. — Этот — нет.

Колонна трогается.

Я еду в голове — одной рукой держу поводья, второй с трудом, но держу. Сергей рядом, на носилках между двумя лошадьми: Семён запретил верхом. Сергей лежит, смотрит в светлеющее небо. Молчит — но это уже другое молчание, не болевое. Думает о чём-то. Когда будет готов — скажет.

Каменка остаётся позади. Шахта. Пепелище. Тело Ворона, которое некому хоронить.

Гримуар фиксирует: расстояние до Новомосковска — три дня пути. Состояние Первого Протокола: откат завершается, регенерация восстанавливается. Ниже нормы, но в пределах допустимого.

Я смотрю на эту строчку. Думаю о бункере под Лысыми Холмами. О том, что Скверна в осквернённом биореакторе сделала со мной что-то, чего не должна была делать — а может, и должна была, просто никто не закладывал такой сценарий в спецификацию при разработке. Тело адаптировалось. К магии, к этому миру, к чему-то ещё, что я пока не понимаю.

Хорошо это или плохо — не знаю.