Витязь 2

Глава 6

У южных ворот мы были за полчаса до рассвета.

Мороз стоял крепкий — дыхание клубилось белым паром, снег под ногами скрипел на всю улицу. Тихон уже ждал — стоял у обочины тракта с четырьмя людьми и двумя гружёными мулами. В предрассветной темноте он казался ещё массивнее, чем за столом в «Трёх Сёстрах»: грузная фигура в дорожной рясе, подбитой мехом, посох в правой руке, за спиной — тощий вещмешок, который на его фоне выглядел детским ранцем.

Четвёрка его сопровождающих стояла чуть поодаль, терпеливо дожидаясь нашего прихода. Тихон представил их коротко, без лишних слов — имя, ранг, и кто что умеет.

Гоша — Подмастерье, бывший наёмник. Крупный, широкоплечий, лет сорока пяти, с лицом, которое трудно назвать добрым. Нос сломан минимум дважды, левое ухо — рваное, зашитое криво. На поясе — короткий меч и нож, оба зачарованные: я видел руны на ножнах, грубые, но рабочие. Аура — плотная, тёмно-коричневая, с характерными для боевика ощущениями при сканировании: этот человек убивал далеко не раз и не два, и никаких терзаний по этому поводу не испытывал. Тихон, представляя его, сказал — «ушёл от мирской жизни», но взгляд у Гоши был таким же, как у любого наёмника. Как по мне, этот человек просто сменил нанимателя — но это не мое дело.

Фома и Лука — Ученики, оба молодые, оба боевые маги. Фома — светловолосый, длинный, с тонким лицом и быстрыми руками. В бою, по словам Тихона, предпочитал Воздушные заклинания — хлысты, щиты, уплотнённые потоки. Лука — темнее, коренастый, молчаливый. Огневик. Огненная Плеть, Огненный Шар, Жаровня — стандартный набор для Ученика боевого профиля.

Семён — целитель. Тоже Ученик, но из тех, кого природа одарила щедро и узко: мягко светящаяся салатовым аура заточена под магию жизни, и в этой области, по словам Тихона, он работал на уровне Подмастерья. Невысокий, круглолицый, лет двадцати пяти, с каким-то встревоженным выражением лица, которое, впрочем, не мешало ему двигаться уверенно и собранно. На груди — сумка с инструментами: склянки, бинты, кристаллы-аккумуляторы.

— Все знают, куда идём? — спросил я.

— Знают, что идём в Каменку разобраться с тревожными слухами, — ответил Тихон. — И понимают, что нам предстоит совсем не легкая прогулка.

Первые два дня пути были… хороши. Не просто терпимы — хороши. И это меня удивило. Крепкие кони, причем не простые, а выведенные с помощью магии зверюги, которых предоставил Орден, несли нас вперед, и я с любопытством оглядывался по сторонам.

Южный тракт оказался лучшей дорогой, которую я видел в этом мире. Широкая мостовая — не брусчатка, а литой магический камень, гладкий, серо-голубой, без единой трещины. Работа Каменных мастеров, по словам Тихона, — обновлялась раз в десять лет за счёт княжеской казны. По обочинам — дренажные канавы, чистые, действующие. Через каждые пятнадцать вёрст — путевой столб с руническим маячком: слабый огонёк на верхушке, видный ночью за полкилометра.

Земля вдоль тракта была ухоженной даже зимой. Поля — ровные, укрытые снегом, с аккуратными межами. Деревни — не огороженные частоколом, а открытые, с заборами из жердей и плетня. Из труб валил густой дым, скотина стояла в хлевах, но хлева были крепкие, утеплённые, не халупы. Дети — закутанные, румяные — бегали по обочинам, таращились на нас, показывали варежками на Тихонову рясу. Собаки — обычные, ленивые, деревенские — брехали из-под ворот и тут же теряли интерес.

— Благодатный край, — сказал Тихон, когда я поделился наблюдениями. — Южные уделы — житница Новомосковского княжества. Чернозём, мягкий климат, Скверны, нечисти и нежити почти что и нет. Здесь люди живут, а не выживают.

Разница была заметной. Лица встречных крестьян — не голодные, не затравленные. Одежда, пусть и простая, но вполне себе добротная и целая, без заплат. На рынке в Дубровке — первом крупном селе на пути — торговали свежим хлебом, мёдом, солониной, яблоками. Яблоками, чёрт возьми. В Терехове яблоко стоило как обед в трактире и, как и любой свежий фрукт, было жутким дефицитом, здесь же их себе могли позволить даже селяне.

Серега тоже расслабился — насколько Витязь вообще способен расслабиться. Смотрел по сторонам, и я видел в его глазах что-то, чего не было раньше: не настороженность, а… любопытство. Впервые с момента нашего знакомства он смотрел на окружающий мир не как на зону боевых действий, а как на место, где живут люди.

— Неплохо, — сказал он на второй день, когда мы проезжали мимо кузницы у тракта.

Жар из распахнутых ворот ударил в лицо, кузнец — толстый, краснолицый Неофит в прожжённом фартуке — махнул нам рукой, не отрываясь от наковальни.

— Честно говоря, весьма неплохо. В этих краях я как-то не успел побывать, больше на востоке княжества был. Если не знать, что триста лет назад здесь была ядерная зима, — можно подумать, что мир в порядке, — покачал он головой.

— Мир не в порядке, — ответил я. — Отдельные его куски — возможно, но в целом… Видел бы ты, что твориться в том же Терехово.

— Да и на востоке не лучше…

Серпейск — городок на три тысячи душ — подтвердил впечатление. Крепостная стена из белого камня, чистый рынок, два трактира, гарнизон в сорок стражников и комендант-Адепт, который, судя по сытому лицу и начищенным сапогам, не знал серьёзных неприятностей уже давно. Мы задержались на полдня — пополнили припасы, отдохнули. Тихон отслужил молебен в местном храме — крепком, каменном, с колокольней и настоящим колоколом. Прихожане приходили, кланялись, несли подношения. Обычная провинциальная жизнь, размеренная и нестрашная.

За Серпейском тракт оставался хорошим ещё полдня. Потом — к вечеру второго дня — мы свернули на юго-запад, на просёлок к Каменке, и мир начал меняться.

Не сразу, конечно, постепенно и по чуть-чуть. Как будто кто-то медленно крутил ручку громкости, убавляя жизнь и прибавляя тишину.

Первый признак — дорога. Камень кончился, пошла грунтовка, занесённая снегом. Колеи угадывались под коркой наста, но старые, давно не езженные. Свежих следов — мало: пара санных полозьев, отпечатки копыт, и всё.

Второй признак — деревни. Первая на просёлке — Горелово — была живой, но тихой. Частокол, ворота на запоре среди дня, на воротах — защитные руны, подновлённые недавно. Собаки — не ленивые, а нервные, гавкали зло и не переставали. Немногочисленные юди на улице смотрели на нас настороженно, не враждебно, но и без гостеприимства. Дети были, но во дворах, не на дороге.

Третий признак — лес. За Гореловом он придвинулся к дороге, сжал её с двух сторон. Не весёлый столичный перелесок — тяжёлый, тёмный бор, с деревьями, которые росли слишком тесно, как будто жались друг к другу. Снег под ними лежал не белый — серый, с бурыми пятнами, как будто кто-то пролил грязную воду. Кора на ближних стволах — с чёрными наростами, похожими на лишай. Воздух был морозный, но с привкусом, не узнать который было невозможно.

— Скверна, — сказал Тихон. — Начинается.

— Здесь? — Гоша вытащил меч из ножен и больше не убирал. — До Каменки вёрст шестьдесят ещё.

— Здесь она лишь фоновая, — пояснил Серега. — Но дальше, походу, будет плотнее.

Фома и Лука подтянулись, перестали болтать. Семён тихо активировал диагностический амулет на запястье, тот замерцал бледно-зелёным.

На ночёвке в Горелове — нас пустили, хоть и без радости, — староста рассказал: раньше Скверна держалась южнее, за Волчьим оврагом, верстах в двадцати. Но последние месяцы поползла на север. Скотина начала болеть — не дохнуть, но худеть, молоко горчило. Два колодца пришлось засыпать — вода стала маслянистой. Раз в неделю за околицей видели бегунов.

— Бегуны? — спросил я.

— Одержимые звери, — ответил Тихон. — Скверна берёт тело, выжигает мозг, гонит вперёд. Волки, собаки, иногда олени. Быстрые, тупые, опасные числом. Стая в десять-пятнадцать голов может завалить неосторожного Подмастерья.

Утром третьего дня мы двинулись дальше, и мир продолжил портиться.

За Гореловом — вторая деревня, Сухой Лог. Пустая. Заборы стоят, ворота — нараспашку, крыши под снегом целы. Ни дыма из труб, ни движения, ни собак. Мёртвая, как зуб с выбитым нервом. На воротах привычные защитные руны, но погасшие: никто их не обновлял, и мана иссякла, лишив символы силы. Внутри — дома с незапертыми дверями, утварь на столах, на полу тонкий слой наметённого в щели снега. Люди уходили отсюда в спешке, побросав нажитое и прихватив лишь самое основное.

— Месяц, — определил Горан, осмотрев золу в печи. — Может, полтора. Ушли все разом.

— Или увели, — тихо сказал Семён.

Фоновая Скверна ещё немного усилилась. Лес стал темнее, глуше. Зимний лес и так тих, но тут — мёртвая, ватная тишина: ни треска ветки, ни шороха мелкого зверя под снегом. Даже ветер, казалось, обходил эти деревья стороной. И снег — не скрипел под ногами, а проминался мягко, беззвучно, как будто в нём не было воздуха.

Дважды мы видели следы бегунов — отпечатки лап в снегу, глубокие, с когтями, которые пробивали наст до мёрзлой земли. Один раз — труп оленя у дороги: не одержимый, обычный. Необычным был метод убийства, а не зверь. Что-то выпило из него жизнь, оставив пустую, высохшую оболочку. Туша даже не замёрзла — Скверна не давала, — и от неё поднимался слабый пар в морозном воздухе.

Тихон раздал амулеты-обереги — церковная работа, со знакомым Очищающим контуром. Нам с Серегой они были излишни, наши организмы легко фильтровали столь малый фон. Но вот для остальных они были необходимостью.

Ночёвку устроили на прогалине у замёрзшего ручья — вёрст тридцать до Каменки, если карта не врала. Контраст с предыдущими двумя ночами бил по нервам: те мы провели в тепле, на постоялых дворах, под треск печных дров. Здесь — костёр в центре, дежурство парами, мороз, от которого стыли пальцы. Тихон прочертил защитный круг посохом в мёрзлой земле — снег отступил от линии рун, как живой, — и активировал каплей маны. Не крепость, но мелких тварей Скверны отпугнёт.

Первая смена — Гоша и Лука. Вторая — Фома и Семён. Третья — мы с Сергеем.

Гоша и Лука отдежурили тихо. Фома и Семён — тоже, хотя Фома потом сказал, что слышал шорохи за деревьями и видел зелёные точки — глаза. Мелочь, не полезла.

Наша смена началась в четвёртом часу — самое паршивое время, когда тьма гуще всего, а до рассвета ещё далеко.

Сергей почувствовал их первым.

— Макс, — сказал он тихо. — Движение. Юго-запад. Много.

Я переключился на магическое зрение. Мир стал серебристым — деревья, камни, спящие тела у костра, — и на юго-западе, за деревьями, в полутьме… да. Движение. Не ауры — Скверна не давала ауру в нормальном смысле. Скорее — пятна. Мутные, грязно-зелёные, колеблющиеся сгустки, которые двигались между деревьями быстро, рвано, неправильно.

— Бегуны, — сказал я. — Двенадцать. Нет — четырнадцать. Идут на нас.

Сергей уже будил лагерь — коротко, без крика, касание плеча и слово «контакт». Гоша вскочил мгновенно — меч в его руке раньше, чем открыл глаза. Бывший наёмник был человеком опытным… Фома и Лука, пусть и медленнее, но тоже собрались довольно быстро. Семён был последним.

Тихон встал, опёрся на посох. Руны защитного круга вспыхнули ярче — он влил в них дополнительную ману. Не преграда — сигнализация и замедление.

— Строй, — скомандовал я. Привычка: в бою кто-то должен командовать, и лучше пусть это буду я. — Гоша — правый фланг, ближний бой. Фома, Лука — левый, бьёте магией с дистанции. Семён — за спинами, без крайней нужды в бой не лезь. Тихон — центр, поддержка и щиты. Серега со мной, впереди.

Никто не возразил. Может, потому что голос Адепта в бою — это не просьба. Может, потому что некогда.

Они вышли из леса через тридцать секунд.

Бегуны. Тихон не соврал — твари были быстрые. Волки — в основном: крупные, с шерстью, слипшейся от чёрной маслянистой дряни, с глазами, в которых не было ничего живого. Зелёные огни вместо зрачков — Скверна горела в черепах, как болотные огоньки. Среди волков — две собаки, одна — размером с телёнка, со вздувшейся грудной клеткой, из которой торчали обломки рёбер. И — один олень. Огромный, с почерневшими рогами, расколотыми и заново сросшимися, с пастью, которая была разорвана и расширена: зубы торчали в три ряда, как у акулы. Вожак. Скверна любила крупные тела — больше массы, больше места для себя.

Они не рычали, не выли. Бежали молча — и это было хуже любого воя.

Стая ударила в защитный круг и замедлилась — руны вспыхнули, волна отталкивающей силы прокатилась по земле. Не остановила — задержала на две секунды. Но две секунды — это вечность.

Лука ударил первым. Огненная Плеть хлестнула по передним рядам — три волка вспыхнули, как промасленная ветошь. Скверна горела хорошо — огонь был одной из немногих её слабостей. Волки не заскулили — они не чувствовали боли, — но тела развалились, и пламя растеклось по снегу, шипя и плавя наст, создав дымящуюся полосу между нами и стаей.

Фома добавил — Воздушный Серп, широкий, веерный. Невидимое лезвие срезало двух волков на бегу, раскроив их от плеча до бедра. Чёрная жижа вместо крови. Тела упали и задёргались — Скверна не отпускала, пыталась поднять обрубки.

— Добивайте подранков! — крикнул Тихон. — Огнём! Скверна регенерирует!

Он сам ударил — с посоха сорвалось Очищающее Пламя, белое, яркое, церковное заклинание, которое жгло Скверну втрое сильнее обычного огня. Два обрубка вспыхнули и затихли.

Я считал: четырнадцать минус три сожжённых, минус два срезанных. Девять. Олень, собака-мутант и семь волков. Олень обошёл полосу огня и ломился к нам слева, собака — справа. Волки — по центру, через пламя, не обращая внимания на горящую шерсть.

— Серега — олень. Горан — собака. Я — центр.

Сергей рванул влево. Я видел краем глаза, как он встретил оленя — с заклинанием, вложенным в кулак. Усиленный маной удар пришёлся в основание шеи, где позвоночник соединяется с черепом. Хруст, от которого даже Гоша дёрнулся. Олень — три центнера одержимой массы — рухнул, как подкошенный. Голова мотнулась на сломанной шее, зелёные глаза мигнули и погасли. Скверна покинула тело — чёрный дым, расползшийся по снегу, оставляя на белом бурые проплешины.

— Огонь! — крикнул я. Лука метнул Искру — точно, в тушу. Полыхнуло.

Горан рубился с собакой-мутантом. Меч — зачарованный, с руническим усилением — входил в Скверную плоть с шипением, как раскалённое железо в воду. Собака клацнула зубами — мимо, Горан ушёл вбок, рубанул по передним лапам. Тварь завалилась на бок, и Горан добил — два удара, в шею и в череп. Хладнокровно, экономно. Наёмник.

Центр — мой. Семь волков. Я мог бы сжечь их одним заклинанием — Огненный Вал, площадное, мощное, — но боевая магия Адепта оставляет след, который считывают за километры, да и не стоит тратить ману без нужды — кто знает, что ещё принесет дорога? Поэтому — меч.

Первый волк прыгнул — я рубанул его в воздухе, разрубив на две неровные части одним движением. Половинки тела рухнули в сторону от меня, но я уже занялся вторым. Монстр кинулся мне под ноги, попытался вцепиться в щиколотку. Пинок, усиленный маной, отшвырнул его на три метра; он врезался в дерево и сполз, как тряпка. Третий, четвёртый и пятый тоже познакомились с мечом — хватило по удару на каждого.

Шестой и седьмой обошли меня и кинулись к Семёну. Целитель — не боец, и волки — даже мёртвые — чуяли слабое звено. Семён поставил щит — бледный, дрожащий, ученический, — и щит выдержал первый удар, но треснул на втором. Волк просочился сквозь разлом, раскрыв пасть…

Фома снял его Воздушным Клинком — точно, в шею, отделив голову от тела. Чисто. Второго волка Тихон прибил посохом — буквально, как палкой, с такой силой, что череп лопнул. Потом — Очищающее Пламя в оба тела.

Тишина.

Четырнадцать тварей валялось на земле. Часть — горела, часть — дымилась, часть — просто лежала, медленно оплывая чёрной жижей, в которую превращалась одержимая плоть, когда Скверна уходила.

— Все целы? — спросил я.

Перекличка. Гоша — порез на руке, неглубокий, зачарованный клинок прижёг Скверну на краях. Семён подлечит. Фома — цел. Лука тоже, но потратил треть резерва маны на Огненную Плеть. Семён в порядке, но щит его разбили, и руки тряслись. Тихон — цел. Сергей — цел, на предплечье — следы зубов, даже кожу не пробили.

— Четырнадцать бегунов в одной стае — это много, — сказал Тихон, осматривая трупы. — Обычно ходят по пять-семь. Четырнадцать — значит, источник Скверны близко. И он активен.

— Каменка? — спросил Сергей.

— Возможно. До неё — вёрст тридцать. Если источник там или рядом — на подходе встретим ещё.

— Гоша, — обратился я к наёмнику. — Ты часто видел стаи такого размера?

Он обтёр меч о снег, вложил в ножны.

— Один раз. Под Вязьмой, три года назад. Тогда стая была в двадцать голов, и в ней шёл упырь — не бегун, настоящий, разумный. Мы потеряли двоих. — Он помолчал. — Здесь упыря нет, и это хорошо. Но если Скверна нагоняет стаи такого размера уже в полутора днях от цели — у цели может быть что-то, чего мы не хотим встретить.

Остаток ночи мы не спали. Сидели у костра, к которому Тихон добавил Очищающего Пламени — оно горело без дров, белое, тихое, и отгоняло мелкую Скверну на полсотни метров. Семён обработал Гоше руку — промыл, наложил целительское плетение, перевязал. Лука восстанавливал ману, сидя с закрытыми глазами. Фома чистил оружие.

Рассвет пришёл бледный, поздний — зимний день не торопился. Небо — низкое, свинцовое, без единого просвета. Снег вокруг лагеря почернел от Скверной крови и горелой плоти; пар поднимался от обугленных туш, и мороз не мог его прибить.

Последний переход — тридцать вёрст до Каменки — был тяжёлым. Дорога превратилась в тропу, заваленную снегом, местами — едва угадываемую среди деревьев. Лес сгустился, потемнел. Мороз стоял крепкий, но под деревьями не было того чистого, звонкого холода, к которому мы привыкли на тракте, — здесь стужа пахла гнилью. Фоновая Скверна поднялась до единицы — Гримуар мигнул оранжевым.

К вечеру лес расступился, и мы вышли на холм, с которого открывался вид на долину. Внизу — белые поля, замёрзший ручей, и у ручья — Каменка.

Городок. Тысяча с лишним душ, говорил Даниил. Стена — деревянная, частокол, с башенками по углам. Внутри — крыши домов, дым из труб, шпиль церкви. С виду — живой, работающий, нормальный городок.

С виду.

— Рудники, — сказал Тихон, указав на север. — Вон те холмы, с тёмными пятнами — это входы. Три шахты, если карта не врёт.

— Дым, — сказал Сергей.

Я присмотрелся. Да — из одного из входов шёл дым. Не печной, не костровой. Тёмный, густой, с фиолетовым оттенком. Магический.

— Это не обычный рудник, — сказал я.

— Как знать, — пробормотал Тихон.

В Каменку мы вошли через южные ворота, как путники. Тихон — впереди, в рясе, с крестом на груди и выражением благостного утомления на лице. Священник, путешествующий с охраной. Легенда простая и не вызывающая вопросов.

Ворота были открыты, но на них стояла стража — двое, с копьями, в стёганках. Оба — Неофиты, едва мерцающие ауры. Один — пожилой, сонный, второй — молодой, нервный. Молодой дёрнулся, когда увидел наш отряд, но пожилой положил ему руку на плечо — спокойно, привычно.

— Откуда, святой отец? — спросил он.

— Из Новомосковска, сын мой. — Тихон улыбнулся — широко, по-доброму. — Приходская инспекция. Давно не навещали отца Николая, решили проведать.

— Отца Николая? — Молодой стражник переглянулся с пожилым. Быстро, коротко, — и выражение обоих лиц стало одинаковым. Закрытым.

— А что с отцом Николаем? — спросил Тихон, и голос его не изменился — та же благость, та же мягкость. Но я, стоявший в двух шагах, уловил, как его аура качнулась. Напрягся.

— Болеет, — сказал пожилой. — Уже с месяц, совсем не выходит наружу. Дом священника — за церковью, слева. Не заблудитесь.

Мы вошли в город.

Каменка изнутри оказалась именно тем, чем выглядела снаружи, — маленьким, усталым городком на отшибе. Главная улица — одна, немощёная, с утоптанным грязным снегом и ледяными колеями. Дома — деревянные, в один-два этажа. Лавки, кузница, трактир. Люди — немного, и те, кого мы видели, двигались… странно. Не испуганно — скорее заторможенно. Как люди, которые привыкли бояться и перестали замечать свой страх.

— Тихо, — сказал Сергей. — Слишком тихо для городка с тысячами жителей. Где дети?

Я огляделся. Он был прав — ни одного ребёнка на улице. Взрослые — да, немного, в основном мужчины. Женщин — мало. Детей — ни одного.

— Прячут, — тихо сказал Гоша. — Или спрятали. Когда в городке неладно — детей убирают первыми.

Дом священника стоял за церковью — маленькой, деревянной, с покосившимся крестом на крыше. Дверь была заперта, а ставни — закрыты. Крыльцо занесено снегом — нетронутым, без единого следа, — а дорожку к двери не чистили минимум неделю.

Тихон постучал. Подождал. Постучал снова.

— Отец Николай? Это Тихон, из Новомосковска. Ты писал нам.

Тишина. Потом — шорох за дверью, скрип половиц, звяканье засова. Дверь открылась на ширину ладони.

Глаз в щели — один, тёмный, лихорадочно блестящий. Потом дверь открылась шире.

Отец Николай был… плох. Другого слова не подобрать. Худой — нет, истощённый: скулы торчат, глаза запали, кожа — серая, как у покойника. Ряса висела на нём мешком, и в мешке этом было вдвое меньше, чем положено. Руки — тонкие, с дрожащими пальцами. Аура — бледная, рваная, с характерными провалами, которые я видел у людей, подвергавшихся длительному воздействию Скверны.

— Тихон, — прошептал он. — Слава Богу. Слава Богу.

Он впустил нас — не всех, внутри было тесно. Зашли Тихон, я и Сергей. Остальные — на улице, у входа.

Внутри — сумрак, запах болезни и немытого тела, оплывшие свечи. Иконы на стенах — потемневшие, покрытые чем-то, что я сначала принял за копоть, а потом понял: Скверна. Тонкий налёт, едва заметный, но для магического зрения — отчётливый, маслянистый, как жирная плёнка на воде.

— Они здесь, — сказал Николай, когда Тихон усадил его на лавку и дал воды. — Они здесь уже два месяца. В рудниках.

— Кто — «они»? — спросил Тихон.

— Люди. Чужие. Пришли с юга, десять, может двенадцать. С охраной. Наняли рудокопов, заняли третью шахту — самую глубокую, ту, что закрыли три года назад, когда нашли жилу, от которой фонило Скверной. Заняли — и запечатали вход. Стража к ним не суётся: городской голова — Ершов — получил мешок золота и велел не лезть.

— А пропавшие? — спросил я.

Николай посмотрел на меня — быстро, с испугом.

— А ты кем будешь, сын мой?

— Он со мной, — сказал Тихон. — Продолжай, отец. Пропавшие.

— За месяц — семнадцать человек. Рудокопы, бродяга, один торговец с тракта. Все — одиночки, те, кого не сразу хватятся. Двое вернулись. Я видел одного — Емельяна, рудокопа. Здоровый мужик, Неофит, но крепкий. Пришёл ко мне ночью, через неделю после того, как пропал. Глаза — безумные. Сильный — как будто в него влили чужую ману. Я чувствовал — аура горела, как факел. Он был… не Неофит. Ученик, может, даже Подмастерье. За неделю.

— Стимулятор, — сказал Сергей. Тихо, без вопросительной интонации.

— Не знаю, как называется, — продолжил Николай. — Но Емельян говорил — они давали ему что-то. Пить. Горькое, тёмное, пахло железом и чем-то сладким. Ему стало хорошо — сильным, быстрым. А потом стало плохо. Он пришёл ко мне, просил помочь. Я попытался — наложил Очищающее, как умею. Не помогло. Через три дня он умер. Лёг и не встал. Каналы маны — выжженные. Чёрные. Целитель сказал — как будто через них пропустили расплавленное железо.

Тот же почерк. Те же стимуляторы, что описывал Сергей. «Наследие» — или его филиал — работало здесь, в Каменке, в заброшенной шахте.

— Охрана, — сказал я. — Ты их видел?

— Мало. Они не показываются в городе. Но раз, ночью, я пошёл к шахте — хотел посмотреть. Увидел четверых у входа. Вооружённые, в одинаковой одежде — чёрной, без знаков. Маги — точно маги, я чувствовал. Уровень — не скажу, я слабый сенсор. Но сильные. И ещё…

Он замолчал. Потом сказал — шёпотом:

— Один из них был в маске.

Сергей и я переглянулись. Мгновение — и я понял: не серебряная. Николай описал бы серебряную маску иначе.

— Какая маска? — спросил я. Спокойно, без нажима.

— Железная. Чёрная. Закрывает пол лица — от лба до носа. Глаза видно. — Николай сглотнул. — Глаза — жёлтые.

Не серебряная маска. Значит, не главный. Но — маска. Может, подражание, может, звание, может, традиция, может символ ранга. В любом случае — связь с «Наследием» подтверждена.

— Тебя видели? — спросил Тихон.

— Не знаю. Может. После этого… после этого я заболел. Не знаю, сам или помогли. Слабость, лихорадка, каналы маны — как в тумане. Не могу колдовать толком. Не могу служить. Прихожане думают — простуда. Я думаю — иначе.

Тихон положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую.

— Семён, — позвал он. Целитель вошёл, осмотрел Николая — быстро, профессионально. Диагностический амулет замерцал, руки прошлись над телом.

— Отравление Скверной, — сказал Семён тихо, отведя Тихона в сторону. — Не фоновое — направленное. Кто-то наложил на него порчу. Тонкую, медленную. Не убить — ослабить. Чтобы не мешал.

— Снимешь?

— Попробую. Нужно время — часа два-три. И покой.

Тихон кивнул. Потом повернулся ко мне.

— Что скажешь, сын мой?

Я думал. Думал быстро, перебирая факты, как патроны в обойме.

Шахта. Заброшенная три года назад из-за Скверны. «Наследие» пришло, заняло, запечатало. Испытывает стимуляторы на местных. Охрана — минимум четверо магов, уровень неизвестен. Чёрная маска — кто-то из командования, не глава, но фигура. Городской голова явно куплен. Стража, наверное, тоже — серебро легко нейтрализовало тех, кто должен был защищать городок. Священник — отравлен.

— Нужна разведка, — сказал я. — Ночью. Подойти к шахте, оценить охрану, понять, что внутри. Не лезть — только смотреть. Потом — решать.

— Я с тобой, — сказал Сергей.

— Гоша — тоже, — добавил Тихон. — Он умеет быть тихим. А я останусь здесь, присмотрю за Николаем и за отрядом.

— Нет, — возразил я. — С разведкой мы справимся сами.

Ночная разведка. Шахта. Люди в чёрном. Чёрная маска с жёлтыми глазами.

До темноты оставалось три часа. Начнем же готовиться…