Водный барон. Том 3

Глава 18

В избу Анфима набились люди. Я насчитал одиннадцать человек, помимо себя, Кузьмы и хозяина дома. Все мужчины, все старше тридцати, все с жёсткими лицами и мозолистыми руками. Рыбаки, плотники, кузнецы — костяк Артели.

Воздух был густым от дыма лучин и запаха немытых тел. Тесно. Душно. Напряжённо.

Они смотрели на меня с недоверием.

Я стоял спиной к стене, лицом к толпе. Анфим — справа от меня, Никифор —слева, Кузьма — у двери.

Ефимка стоял в первом ряду — руки скрещены на груди, лицо насмешливое. Рядом с ним — старый Серафим, мастер-плотник, седая борода до пояса, руки как лопаты. Чуть дальше — братья-кузнецы, Данила и Тихон, оба широкоплечие и хмурые.

Все ждали.

Анфим встал, стукнул кулаком по столу:

— Тихо! Слушайте. Мирон Заречный вернулся из Школы. С Печатью Ловца. Он видел форт на Узком Горле. Он знает, что нам делать. Слово ему.

Он сел. Все взгляды на меня.

Я не спешил. Дал паузе повиснуть. Осмотрел лица. Читал их.

Ефимка — нетерпеливый, агрессивный, хочет действия. Серафим — скептичный, видел многое, не верит обещаниям. Братья-кузнецы — практичные, им нужны конкретные задачи, а не разговоры.

«Толпа разношёрстная. Их нужно объединить. Дать общего врага и общую цель. Иначе развалятся на фракции, начнут спорить».

Я начал спокойно, без эмоций:

— Вы все знаете, как обстоит дело. Авинов перекрыл реку. Форт на Узком Горле. Боны из брёвен и цепей. Тридцать наёмников в доспехах. Пошлина — двадцать рублей за проход. Река мертва, торговля остановлена, запасы кончаются. Через неделю начнётся голод.

Кто-то в толпе выругался тихо. Остальные молчали, но лица темнели.

— Вопрос простой, — продолжил я. — Что делать? Как выжить?

Ефимка не выдержал. Шагнул вперёд:

— Я говорил! Мы собираем всех мужиков, берём топоры, идём ночью, вырезаем этих псов! Сжигаем форт, рубим боны — и свободны!

Несколько голосов поддержали его:

— Верно! Бить надо!

— Чего ждать? Пока сдохнем?

Я дал им выговориться, потом поднял руку. Жест был плавным и спокойным, но все замолчали.

— Ефимка прав, — сказал я. — Частично. Бить надо. Но не так, как он предлагает.

Ефимка нахмурился:

— Что значит «не так»? Ты против?

— Я против самоубийства, — ответил я жёстко. — Слушай внимательно. Допустим, мы идём на форт ночью. Сорок мужиков с топорами против тридцати головорезов-наемников в доспехах. Мы их застигнем врасплох, перебьём половину, остальные разбегутся. Победа. Да?

Ефимка кивнул:

— Да.

— Нет, — я покачал головой. — Потому что это не победа. Это передышка. Авинов узнает через два дня. Он пришлёт новый отряд. Больше. Сильнее. Они построят новый форт, натянут новые боны. И мы снова заперты. Только теперь у нас не сорок мужиков, а тридцать. Десятерых мы потеряем в бою.

Я обвёл взглядом толпу:

— А что дальше? Мы штурмуем снова? Теряем ещё десятерых? Потом ещё? Авинов богаче нас. У него золота — горы. Он может нанимать людей сколько угодно. А у нас людей нет. Каждый мужик на счёту. Мы не можем воевать вдолгую. Мы проиграем войну на истощение.

Ефимка сжал челюсти:

— Тогда что? Сдаться? Платить ему двадцать рублей за каждый рейс?

— Нет, — ответил я. — Мы сделаем так, чтобы его задумка стала бесполезной.

Серафим, старый плотник, хмыкнул:

— Красиво говоришь, парень. Но как? Они контролируют узкое место. Все суда идут через него. Как ты пройдёшь, если они перекрыли путь?

— Мы пройдём напролом, — ответил я просто.

Тишина. Потом смех — негромкий, недоверчивый.

— Напролом? — переспросил Серафим. — Ты хочешь таранить боны? Брёвна толщиной в человеческое тело, скованные цепями? Да обычное судно рассыплется от удара! А если не рассыплется — застрянет. И пока ты пытаешься выбраться, тебя расстреляют с берега как куропатку.

— Обычное судно — да, — согласился я. — Поэтому мы построим необычное. Судно, которое таранит боны и идёт дальше. Судно, которому плевать на стрелы. Судно, которое движется против течения быстрее, чем наёмники перезаряжают арбалеты.

Братья-кузнецы переглянулись. Данила сказал:

— Барин, ты описываешь крепость на воде. Тяжёлую, бронированную, мощную. Но такую махину против течения не утащишь. Вёсла не помогут — слишком тяжело. Бурлаки? Они идут по берегу. Их перестреляют.

— Не нужны бурлаки, — ответил я. — И не нужны вёсла. Судно пойдёт само.

Тишина была абсолютной.

Потом Ефимка рассмеялся — громко, грубо:

— Само? Ты это серьёзно? Судно, которое плывёт само, без вёсел, без паруса, без людей? Ты что, колдун? Заклинание прочтёшь, и оно поплывёт?

Несколько человек хихикнули. Напряжение разрядилось смехом — нервным, недоверчивым.

Я не улыбался. Смотрел на Ефимку холодно:

— Не магия. Механика. Пар.

Смех стих.

— Пар? — переспросил Данила-кузнец.

— Да, — кивнул я. — Вода кипит. Превращается в пар. Пар расширяется, давит. Мы запираем его в трубе, направляем в… м-м-м… цилиндр. Это такой железный стакан, пустой внутри, как дуло у пушки, только меньше. Цилиндр толкает поршень. Поршень крутит колёса. Колёса бьют по воде. Судно идёт.

Я говорил просто, чётко, как Глеб объяснял бы логистику неопытной команде.

Серафим слушал, морща лоб:

— Пар… толкает поршень. Поршень крутит колёса. — Он задумался. — Это… это похоже на водяное колесо. Только наоборот. Не вода крутит колесо, а колесо бьёт воду.

— Именно, — кивнул я, обрадованный, что хоть кто-то начал понимать. — Суть та же. Сила воды. Только мы используем не речное течение, а пар.

Тихон-кузнец покачал головой:

— Мирон, это звучит как сказка. Пар — он горячий, он обжигает. Но толкать железо? Крутить колёса? Как?

— Потому что пар — это сила, — объяснил я. — Когда вода кипит в закрытом котле, пар не может выйти. Он давит на стенки. Сильно. Сильнее, чем десять мужиков. Если сделать трубу, по которой пар пойдёт в цилиндр, и поставить в цилиндр поршень — пар толкнёт его. Это физика. Ну… законы природы, проще говоря.

Данила хмыкнул:

— Физика — слово умное, но я кузнец. Я работаю с металлом. И я знаю: пар — он дикий. Его не удержишь. Он найдёт щель, вырвется, ошпарит. Если попытаешься запереть его в котле — котёл лопнет. Разнесёт в щепки. Мы просто сваримся заживо.

Несколько голосов согласились:

— Верно!

— Это опасно!

— Мы не самоубийцы!

Я поднял руку снова. Дал им выговориться.

Потом сказал спокойно:

— Вы правы. Пар опасен. Если сделать плохо — взорвётся. Но если сделать правильно — будет работать. Я знаю, как сделать правильно. У меня есть чертежи. Проверенные. Кузьма соберёт машину. Он мастер-механик, у него Печать Мастера-Механика. Он не ошибётся.

Я посмотрел на Кузьму. Он стоял у двери, бледный, но кивнул твёрдо.

Серафим вздохнул:

— Допустим, ты прав. Допустим, эта машина заработает. Но судно? Мирон, чтобы нести такой вес — котлы, трубы, колёса, машину — нужен огромный корпус. Крепкий. Прочный. У нас нет такого судна. Строить с нуля — это месяцы работы. У нас нет времени.

— У нас есть судно, — ответил я. — Старая баржа. «Толстуха». Помните?

Серафим уставился на меня:

— «Толстуха»? Та гнилая развалюха, что гниёт в дальнем затоне? Мирон, она полузатоплена! Борта серые от времени! На ней птицы гнёзда вьют!

— Корпус цел, — возразил я. — Мы с Кузьмой осматривали. Шпангоуты дубовые, киль крепкий. Если проконопатить, усилить, обшить двойным тесом — выдержит. Это будет не изящное судно, а танк. Плавучий форт.

— Танк? — не понял Ефимка.

— Крепость, — объяснил я. — Тяжёлая, неубиваемая, медленная, но мощная.

Данила задумался:

— Двойная обшивка… между слоями можно проложить мокрый войлок. От огня. Если они попытаются поджечь — не загорится сразу.

— Именно, — кивнул я, обрадованный, что кузнец думает в нужном направлении. — Мы обошьём «Толстуху» как броню. Сделаем высокие борта. Прикроем палубу щитами. Стрелы не пробьют. Огонь не возьмёт. Боны не остановят.

Серафим молчал долго. Потом медленно кивнул:

— Это… это может сработать. Если машина заработает. Если корпус выдержит. Если мы успеем построить. Много «если», Мирон.

— Я знаю, — согласился я. — Но это единственный путь, который даёт шанс. Все остальные способы — медленная смерть. Или быстрая, но всё равно смерть.

Ефимка слушал, и я видел, как в его глазах загорается что-то. Азарт. Он был воином. Он хотел драться. Но он понимал логику.

— Хорошо, — сказал он медленно. — Допустим, мы строим эту железку. Сколько времени?

— Месяц, — ответил я. — Если работать не останавливаясь.

— Месяц, — повторил Ефимка. — А людей сколько надо?

— Всех, — ответил я. — Плотники строят корпус. Кузнецы куют детали для машины. Рыбаки готовят канаты, паруса про запас. Все работают. Без выходных. Без отдыха.

Никифор встал, достал свой список:

— А деньги? Сырье? Мирон, у нас двенадцать рублей. Этого не хватит на гвозди, не то что на медь и железо для машины.

— Мы обменяем соль, — ответил я. — У нас сто килограмм соли. Это дорогой товар. Мы найдём, кому продать или обменять на сырье.

Никифор побледнел:

— Соль? Барин, это наш запас на зиму! Если отдашь — чем консервировать мясо? Чем солить рыбу?

— Если не отдам, — ответил я жёстко, — мы не доживём до зимы. Мёртвым соль не нужна. Солить мясо и рыбу? А где мы их возьмем, если не прорвем перекрытие на реке?

Тишина.

Потом Анфим встал:

— Мирон прав. Соль, лежащая в амбаре — это камень. Соль в деле — это оружие. Мы меняем её на шанс выжить. Это разумно.

Он посмотрел на толпу:

— Кто за план Мирона?

Несколько рук поднялись сразу. Ефимка, братья-кузнецы, ещё трое.

Серафим колебался. Потом тоже поднял руку:

— Я слишком стар, чтобы верить в чудеса. Но достаточно стар, чтобы знать: иногда чудеса случаются. Попробуем.

Остальные последовали. Не все с энтузиазмом. Некоторые — просто потому что не было альтернативы.

Анфим кивнул:

— Решено. Мирон — главный. Он командует стройкой. Ему подчиняются все. Кто не согласен — может уйти сейчас. Никто не держит.

Пауза. Никто не вышел.

— Хорошо, — сказал Анфим. — Тогда за работу. Мирон, говори, что делать.

Я выпрямился. Это был мой момент.

— Первое: баржа, — сказал я чётко. — Серафим, ты главный по корпусу. Завтра утром бери людей, вытаскивай «Толстуху» из затона. Осушаешь, чинишь, конопатишь. Потом обшивка — двойной тес, войлок между слоями. Срок — две недели.

Серафим кивнул:

— Будет сделано.

— Второе: машина, — я повернулся к кузнецам. — Данила, Тихон, вы работаете с Кузьмой. Он даст чертежи. Вы куёте детали. Точно по размерам. Ошибка в палец — и всё насмарку. Вопросы?

Данила покачал головой:

— Вопросов нет. Но нам нужен металл. Много металла. Железо, медь. Где брать?

— Найдём, — ответил я. — Никифор займётся поставками. У него связи, он знает купцов. Соль, рыба, лес — всё в оборот. Меняем на материалы.

Никифор кивнул мрачно:

— Попробую. Но это рискованно. Если прогорим — потеряем всё.

— Если не рискнём, — ответил я, — потеряем всё точно. Выбора нет.

Я обвёл взглядом всех:

— Третье: порядок и послушание. Работаем от рассвета до заката. Без пьянок, без драк, без самоуправства. Кто не работает — не ест. Кто мешает — убираем с площадки. Жёстко, но справедливо. Мы строим не игрушку. Мы строим оружие. Наше единственное оружие против Авинова.

Ефимка усмехнулся:

— Мирон, ты говоришь как воевода перед битвой.

— Потому что это битва, — ответил я. — Только сражаемся мы не мечами. Мы сражаемся молотками, пилами и потом. И либо мы выиграем, либо умрём.

Анфим встал, положил руку мне на плечо:

— Все слышали. Завтра с рассвета начинаем. Расходитесь. Спите. Набирайтесь сил. Месяц будет тяжёлым.

Люди начали расходиться. Медленно, переговариваясь.

Ефимка подошёл ко мне, протянул руку:

— Мирон, я не верю в твою паровую машину. Но я верю в твою злость. Ты хочешь победить так же сильно, как я. Значит, есть шанс. Я с тобой.

Я пожал его руку:

— Спасибо.

Он ушёл.

Серафим подошёл следующим:

— Мирон, я видел много безумных планов. Но твой — самый безумный. И знаешь что? Может, поэтому он сработает. Безумие — единственное, чего не ожидает враг.

Он тоже ушёл.

Остались трое: я, Кузьма, Анфим.

Анфим вздохнул и облегчением и плюхнулся на лавку.

— Мирон… ты правда веришь, что это возможно?

— Да, — ответил я без колебаний.

— Даже если не веришь, — добавил Кузьма тихо, — лучше умереть, пытаясь построить чудо, чем сидеть и ждать, пока голод доконает.

Анфим кивнул:

— Мудрые слова. Хорошо. Вы двое — мозг и руки этого дела. Не подведите.

Он вышел. Мы остались вдвоём.

Кузьма посмотрел на меня:

— Мирон… я правда не понимаю, как это работает. Но я построю. Что скажешь — построю. Даже если не понимаю.

— Я объясню, — пообещал я. — Покажу чертежи. Ты поймёшь. Ты инженер. У тебя получится.

Кузьма кивнул. Потом усмехнулся:

— Знаешь, что забавно? Еще совсем недавно мы радовались Печатям. Думали — вот оно, началась новая жизнь. А началась война.

— Печати дали нам силу, чтобы защитить это право.

Я посмотрел в окно. Темнота. Тишина.

Завтра начинается месяц ада. Строительство невозможного. Гонка со временем, голодом и смертью. Либо мы построим паровое судно, либо умрём, пытаясь. Третьего не дано.