Водный барон. Том 3

Глава 9

Неприятность случилась на третий день после нашего разговора в подвале.

Я шёл из библиотеки — провёл там два часа, изучая старые чертежи судов. Они были архаичными и неэффективными, однако нужно было знать, что считается «правильным» в этом мире. Чтобы на экзамене не провалиться на вопросе «опишите устройство ладьи согласно Уставу».

Двор Школы был пуст — между занятиями студенты разошлись по аудиториям или отправились в столовую. Только несколько человек мелькали у дальних корпусов.

И тут я увидел Кузьму.

Он шёл через двор, прижимая к груди свою модель. Ту самую — шлюзовые ворота. Он переделал её вчера вечером, следуя моим расчётам. Удлинил рычаг, переставил противовес. Модель заработала — створки открывались плавно, без заедания. Кузьма был счастлив как ребёнок, показывал мне снова и снова, как всё движется. Сейчас он нес её куда-то — видимо, в мастерскую, чтобы показать кому-то из мастеров, или просто убрать в безопасное место.

Но он не успел. Из-за угла главного корпуса вышла группа студентов — человек пять. Я узнал их сразу. Боярчики. Те самые, что в первый день пытались отобрать у Кузьмы колесо. Во главе шёл Феофан — рослый парень с надменным лицом, сын какого-то воеводы с Севера. Одет в дорогой кафтан, расшитый серебром. Сапоги начищены. Волосы уложены. Всё кричало: «Я важная персона, и вы должны меня уважать». Они шли прямо на Кузьму.

Я остановился у стены библиотеки, наблюдая. Инстинкт подсказывал: сейчас будет конфликт. И мне нужно решить, вмешиваться или нет. Феофан увидел Кузьму, усмехнулся. Поднял руку, останавливая свою свору.

— Смотрите-ка, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Дурачок опять с деревяшками возится.

Кузьма попытался обойти их стороной. Ускорил шаг, опустил голову, прижал модель крепче к груди.

Но Феофан шагнул в сторону, преградив путь.

— Погоди-ка, куда торопишься? — голос его был насмешливым, ленивым. — Покажи, что тащишь. Опять свои еретические штучки мастеришь?

— Это… это не ересь, — пробормотал Кузьма, не поднимая глаз. — Это модель. Учебная. Для занятий.

— Учебная? — Феофан наклонил голову, изображая удивление. — А Наставник Дометий говорит, что механизмы — от лукавого. Что настоящий кормчий должен слушать воду, а не возиться с железками. Ты что, Наставника ослушаешься?

Кузьма молчал. Сжался ещё сильнее.

Один из боярчиков — широкоплечий детина с тупым лицом — подошёл ближе, ткнул пальцем в модель:

— А ну дай посмотреть.

— Не надо, — Кузьма отступил на шаг. — Она хрупкая. Сломается.

— Хрупкая? — Феофан усмехнулся. — Ну тогда точно надо посмотреть. Как же ты её поломанную домой понесёшь?

Он шагнул вперёд, протянул руку.

Кузьма дёрнулся назад, но Феофан был быстрее. Выхватил модель из его рук — резко, грубо.

Кузьма вскрикнул:

— Отдай! Пожалуйста!

Феофан поднял модель над головой, рассматривая её как диковинку:

— Ого, а тут всё серьёзно. Колёсики, рычажки, верёвочки. Ты что, домик для мышей строишь?

Его свора захохотала.

Кузьма тянулся к модели, но Феофан был выше, и модель оставалась вне досягаемости.

— Отдай, — повторил Кузьма, и в голосе его была отчаянная мольба. — Я два года её делал. Пожалуйста.

— Два года? — Феофан присвистнул. — Ничего себе. И всё это время ты мог учиться молитвам, а занимался ерундой. Знаешь что, дурачок? Я окажу тебе услугу. Избавлю от этой бесовщины.

Он начал опускать модель — медленно, демонстративно — к земле.

— На растопку сгодится, — сказал он с усмешкой. — В бане затопим. Твоими рычажками.

Кузьма побледнел. Бросился вперёд, пытаясь вырвать модель.

Феофан оттолкнул его — не сильно, но достаточно, чтобы Кузьма споткнулся и упал на колени в грязь.

Модель всё ещё была в руках Феофана. Он держал её небрежно, одной рукой, будто мусор.

И вот тут я решил: хватит.

Я оттолкнулся от стены библиотеки и пошёл через двор. Шаги размеренные, спокойные. Не спешил. Не бежал. Просто шёл.

Феофан заметил меня, когда я был в пяти шагах. Обернулся, прищурился:

— А, это ты, выскочка? Тот, что без руля прошёл? Что, за дружка своего заступиться решил?

Я не ответил. Просто подошёл ближе. Остановился в двух шагах от него.

Молча наклонился, поднял модель из грязи, куда Феофан её бросил. Отряхнул. Осмотрел — вроде цела, ничего не сломано. Отдал Кузьме, который всё ещё стоял на коленях.

— Держи, — сказал я коротко.

Кузьма взял модель, прижал к груди. Посмотрел на меня снизу вверх — взгляд благодарный, но испуганный. Он боялся за меня.

Я выпрямился, повернулся к Феофану.

Он смотрел на меня с нескрываемым раздражением:

— Ты что, оглох? Тебя спрашивают!

Я смотрел на него долго и оценивающе. Так Глеб смотрел на конкурентов на турнирах — ища слабости, рычаги давления, точки приложения силы.

Феофан был крупнее меня. Сильнее физически. У него за спиной стояла свора. У меня никого.

Драться с ним было бы глупо. Я проиграл бы.

Но драка — это не единственный способ победить.

— У тебя завтра Большой Смотр, боярчик? — спросил я спокойно, не повышая голоса.

Феофан моргнул, сбитый с толку неожиданным вопросом:

— Что? Какой смотр?

— Большой Смотр, — повторил я терпеливо. — Главный Мастер объявлял три дня назад. Завтра утром все студенты должны предстать в парадной форме. Чистые кафтаны, начищенные сапоги, причёсанные волосы. Проверка. Кто не соответствует — штраф. Повторное нарушение — отчисление. Ты слушал объявление?

Феофан нахмурился:

— Слушал. И что?

Я кивнул на его кафтан:

— Посмотри на подол.

Феофан опустил взгляд.

На нижнем крае его дорогого, расшитого серебром кафтана красовалось огромное грязное пятно. Свежее. Мокрое. Видимо, он наступил в лужу или задел что-то по пути.

Феофан увидел пятно. Лицо его вытянулось.

— Чёрт, — выругался он. — Когда это…

Я продолжил спокойным, почти участливым тоном:

— Грязь на парадном кафтане — это нарушение дисциплины. Главный Мастер не любит нерях. Особенно из благородных семей. Он говорит: «Если сын боярина не может содержать себя в чистоте, как он будет содержать в порядке судно?»

Феофан слушал, и я видел, как в его глазах появляется беспокойство.

Я сделал паузу, потом добавил — как бы невзначай:

— Конечно, можно попытаться отстирать. Но это серебряная вышивка. Если стирать неправильно — потускнеет. Потеряет вид. А новый кафтан… сколько такой стоит? Рублей двадцать? Тридцать? И главное — где достать до завтра? Лавки закрыты вечером. Портные не шьют за ночь.

Феофан побледнел. Он посмотрел на пятно, потом на меня, потом снова на пятно.

— Ты… ты это специально, — начал он, но голос дрогнул.

— Я ничего не делал, — ответил я честно. — Ты сам наступил в грязь. Я просто указал на пятно. Дружеский совет, так сказать.

Я сделал шаг ближе. Понизил голос — не угрожающе, а доверительно, почти по-свойски:

— Слушай, Феофан. Мы с тобой можем продолжать эту игру. Ты будешь отбирать у Кузьмы его модели. Я буду их возвращать. Ты будешь злиться. Я буду находить новые способы тебе насолить. Но кому от этого польза?

Феофан молчал, хмурясь.

— А можем договориться, — продолжил я. — Ты оставляешь Кузьму в покое. Совсем. Не трогаешь его, не задираешь, не отбираешь его вещи. А взамен я не буду замечать всякие мелочи. Типа грязи на кафтане. Или того, что ты опоздал на лекцию. Или того, что списывал с чужой работы. Просто не буду замечать и никому не скажу. Тихо-мирно.

Я выдержал паузу, глядя ему в глаза:

— Или можем воевать. Но учти: я уже прошёл испытание без руля. Меня пытались вычеркнуть из списков — не получилось. Я не боюсь грязных игр. И у меня хорошая память. Очень хорошая. Я запоминаю, кто что делает. И когда придёт время — я использую это.

Это была не угроза. Это была констатация факта. Холодная. Деловая. Без эмоций.

Феофан смотрел на меня, и я видел, как в его голове идёт расчёт. Он не был глупым — просто избалованным. Он понимал: воевать со мной — это риск. А риск ради того, чтобы потешить самолюбие и поиздеваться над Кузьмой… стоит ли оно того?

Он посмотрел на своих дружков. Те переглянулись, пожали плечами. Им было всё равно. Это была не их война.

Феофан выдохнул. Отступил на шаг.

— Ладно, — сказал он резко. — Пусть таскает свои деревяшки. Мне плевать.

Он развернулся к своей своре:

— Пошли. Мне нужно кафтан отчистить, пока не поздно.

Они ушли. Быстро, не оглядываясь. Феофан шёл впереди, сжав челюсти, злой и униженный, но побеждённый.

Я остался стоять во дворе.

Кузьма медленно поднялся с колен. Отряхнул штаны от грязи. Прижимал модель к груди, словно боялся, что её снова отберут.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты… ты даже не ударил его, — сказал он тихо. — Просто говорил. И он ушёл.

— Драться — глупо, — ответил я. — Он сильнее и крупнее, с ним дружки. Я бы проиграл. Но есть вещи страшнее кулаков.

— Какие?

— Последствия, — сказал я просто. — Он боится последствий. Боится, что его накажут. Боится, что я устрою ему неприятности. Что отомщу, но не сразу. Этот страх сильнее, чем страх перед дракой.

Кузьма молчал, переваривая эту мысль.

Потом кивнул медленно:

— Ты странный, Мирон. Ты не дерёшься как другие. Ты думаешь. Ты ищешь слабости и бьёшь туда, как… как инженер. Только не с механизмами, а с людьми.

Я усмехнулся:

— Люди — тоже механизм, Кузьма. Сложный, но предсказуемый. У каждого есть рычаги, надо только найти их и нажать.

Кузьма посмотрел на меня почти благоговейно:

— Ты защитил меня. Второй раз уже. Почему?

Я пожал плечами:

— Потому что ты мой человек. Мой инженер. И никто не имеет права трогать моих людей.

Кузьма молчал. Потом тихо, почти шёпотом:

— Спасибо.

— Не за что, — ответил я. — Просто береги модель. И не носи её на виду. Феофан, может, и отстанет, но найдутся другие идиоты.

— Я спрячу, — кивнул Кузьма. — Унесу в подвал. Там надёжнее.

Он развернулся, чтобы уйти. Потом остановился, обернулся:

— Мирон… а ты правда думаешь, что мы построим это? Переправу? Механизмы? Всё, что ты говорил?

Я посмотрел на него — худого, сутулого парня с затравленными глазами, который два года прятался в подвалах, вырезая детали для мечты, в которую никто не верил.

— Построим, — сказал я уверенно. — Обещаю.

Кузьма улыбнулся. Впервые за всё время, что я его знал. Улыбнулся — не широко, не радостно, но искренне.

Потом ушёл, прижимая к груди свою модель.

Я остался стоять во дворе, глядя ему вслед.

«Второй союзник, — думал я. — Первый — Кузьма. Второй — Гавриил, хотя с ним отношения скорее партнёрские. Третий… третий будет Иван Васильевич, если я правильно сыграю. Четвёртый…»

«Стоп. Не надо забегать вперёд. Сначала нужно пережить Школу. Получить Печать Ловца. Вернуться домой живым».

«А потом — строить. Шаг за шагом. Механизм за механизмом».

Я развернулся и пошёл обратно в библиотеку. Мне нужно было выучить ещё десяток молитв для экзамена.

«Играю в их игру, — напомнил я себе. — Пока. Но скоро правила изменятся. И тогда…»

Тогда посмотрим, кто кого.

Ночью я долго ворочался на нарах и не мог уснуть.

Вокруг храпели студенты — кто-то тихо, кто-то раскатисто, как пилой по бревну. Кто-то ворочался, скрипя досками. Кто-то бормотал что-то во сне.

Обычный ночной хор общежития. Я уже привык к нему за эти дни. Обычно он меня не беспокоил — я умел засыпать в шуме. Навык, приобретённый ещё в студенческой общаге в прошлой жизни.

Но сегодня сон не шёл. Я лежал с открытыми глазами, глядя в темноту потолка, и думал.

Три года. Полный курс Школы — три года обучения. Первый год — основы навигации, устройство судов, речное право. Второй год — практика, хождение на учебных судах, работа в доках. Третий год — специализация, экзамены, защита проекта.

Только после этого — Печать Ловца.

Три года.

«Я не могу ждать три года, — думал я в сотый раз за эти дни. — У меня дома люди. Егорка держится из последних сил, приглядывая за Артелью. Деревня живёт впроголодь. Савва Авинов набирает силу, перекрывает торговые пути, скупает долги. Если я буду сидеть здесь три года, к моему возвращению Малый Яр окончательно захиреет или полностью перейдет во владение Авинова».

Печать Ловца нужна мне сейчас. Или хотя бы в ближайшие месяцы. Не через три года. Но как? Официальных путей ускорить обучение не было. Устав Академии был чёток: три года, без исключений. Даже сыновья князей проходили полный курс.

«Значит, нужен неофициальный путь, — подсказывал Глеб. — Лазейка. Или кризис. Что-то, что заставит Главного Мастера нарушить правила».

И тут я услышал — слабо, издалека — скрип со стороны учебного дока. Тяжёлый, протяжный. Металл, трущийся о металл. Дерево, стонущее под нагрузкой.

Я знал этот звук. Слышал его три дня назад, когда не мог уснуть в первую ночь в Школе. Тогда я подумал: «Ворота шлюза. Их плохо обслуживают».

Но тогда я не придал этому значения. Просто констатировал факт.

А сейчас…

Сейчас я слушал этот скрип внимательно. Анализировал.

Звук был неправильным. Я не был механиком, но Глеб в прошлой жизни работал с техникой достаточно, чтобы понимать: исправный механизм работает тихо или с предсказуемым звуком. А когда он скрипит, стонет, визжит — это сигнал. Что-то идёт не так.

Я встал с нар — тихо, осторожно, чтобы не разбудить соседей. Босиком прошёл к окну.

Окно было маленьким, узким, с деревянной рамой. Стекла мутные, со сколами. Я приоткрыл створку — скрипнула, но тихо.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я вдохнул — свежесть, сырость реки, запах водорослей.

Учебный док был виден отсюда — метрах в пятидесяти. Силуэты построек, тёмная вода, отблески луны на поверхности. И ворота шлюза — массивные, чёрные, возвышающиеся как два крыла.

Я смотрел на них и слушал.

Снова скрип. Теперь я слышал его чётче. Створка медленно двигалась. Под давлением воды с одной стороны шлюза — вода давила, створка сопротивлялась, петля скрипела.

«Петля, — подумал я. — Верхняя петля была вырвана. Её заменили, но плохо. Не настоящие мастера, а местные умельцы, которые верят, что главное — помолиться, а там само срастётся».

Я продолжал прислушиваться. Скрип был неравномерным. Иногда тихий, почти незаметный, иногда громкий, надрывный. Это говорило о том, что петля не просто изношена — она работает под переменной нагрузкой. Вода давит то сильнее, то слабее. Створка то движется, то останавливается.

«Люфт, — диагностировал Глеб во мне. — В петле появился люфт. Болты ослабли. Или ось проточилась. Металл трётся о металл без смазки. С каждым циклом открытия-закрытия износ увеличивается. Рано или поздно петля не выдержит. Створка перекосится. Механизм заклинит. Или того хуже — сорвётся совсем. Тогда створка упадёт. А если в этот момент в шлюзе будет судно…»

Я представил картину: тяжёлая деревянная створка, весом в несколько тонн, срывается с петель и падает. На судно. На людей. На воду, создавая волну.

Катастрофа.

Я смотрел на ворота долго, анализируя. Когда это произойдёт? Невозможно сказать точно. Может, завтра, а может, через неделю или через месяц. Зависит от частоты использования, от нагрузки, от того, насколько плохо закреплена новая петля.

Но точно произойдёт. Рано или поздно.

'И когда это произойдёт, — подумал я, — здесь будет хаос и паника. Никто не сможет починить. Потому что здесь нет настоящих механиков. Здесь только молятся и зубрят всякую чушь. А мы с Кузьмой сможем.

Мысль пришла сама собой, ясная и холодная.

Я не буду ломать ворота. Не буду вредить специально. Это было бы подло и опасно — кто-то может пострадать. Я просто подожду, когда система сломается сама. Глупость и невежество местных мастеров сделают своё дело. Петля, которую они установили неправильно, не выдержит нагрузки и не подведёт в критический момент.

А потом… Потом я выйду на сцену. С Кузьмой. С готовым решением. С чёткими действиями. И запрошу цену. Не деньги. Не благодарность. А допуск к экзамену на Печать Ловца. Досрочно. В обход трёхлетнего курса.

«Рынок продавца, — напомнил Глеб. — Когда у тебя есть товар (решение проблемы), а у покупателя есть острая нужда (спасти ворота, избежать катастрофы) — ты можешь назначать цену. Любую. И покупатель заплатит, потому что альтернативы нет».

Я улыбнулся в темноте. Холодно. Без радости. Просто потому, что план сложился.

«Это не подлость, — оправдывался я перед собой. — Я не создаю проблему. Я просто использую проблему, которую создали они сами. Их невежество. Их лень. Их вера в то, что молитва заменит инженерию».

Они учат студентов бросать хлеб в водовороты вместо того, чтобы учить гидродинамике. Они ставят петли без расчётов вместо того, чтобы измерять нагрузки. Они пожинают то, что посеяли. А я просто буду там, когда урожай созреет.

Я закрыл окно. Вернулся к нарам. Лёг.

Вскоре я почувствовал, что погружаюсь в сон. Потому что неопределённость исчезла. Я знал, что делать.

Ждать.

Наблюдать.

Готовиться.

И когда створка сломается — действовать быстро, решительно, безжалостно.

«Кузьма, — подумал я. — Завтра мне нужно поговорить с Кузьмой. Нужно подготовить его. Объяснить, что скоро будет шанс. Что нужно быть готовым. Что когда я скажу „сейчас“ — он должен действовать без колебаний. Он справится. Я видел, как он работает. Он знает механику лучше, чем любой из местных „мастеров“. Он просто не верит в себя, но я научу его верить».

Скрип донёсся снова — слабый, почти незаметный. Но я услышал.

Я слушал этот скрип и считал.

Сколько циклов выдержит петля? Сколько раз ворота откроют и закроют, прежде чем металл устанет и лопнет?

Десять? Двадцать? Пятьдесят?

«Не знаю, — честно признался я себе. — Неважно. Главное — быть готовым, когда это случится».

Я закрыл глаза.

Последняя мысль перед сном была простой и ясной:

«Они думают, что контролируют эту Школу. Главный Мастер. Дьяк. Наставники. Они думают, что решают, кто получит Печать, а кто нет. Кто пройдёт, а кто провалится. В какой-то степени это так. Но они не контролируют физику. Не распоряжаются временем, износом металла и усталостью дерева».

«А я… я контролирую момент. Момент, когда их система даст сбой. И этот момент сделает меня свободным».

Скрип донёсся в последний раз — тихий, почти ласковый.

Я улыбнулся в темноту и провалился в сон.

Утро было серым и холодным. Я проснулся раньше колокола — внутренние часы, привычка из прошлой жизни. Встал, умылся холодной водой из бочки, оделся. Кузьма уже не спал — сидел на краю своих нар, что-то чертил углём на бересте. Увидел меня, кивнул.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответил я. Подошёл ближе. — Кузьма, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.

Он отложил бересту, посмотрел на меня внимательно:

— Слушаю.

Я сел рядом, понизил голос, чтобы не слышали другие:

— Ты помнишь ворота учебного шлюза?

Кузьма кивнул:

— Помню.

— Да. И ты помнишь, как местные мастера ставили на них петли?

Кузьма поморщился:

— Помню. Они не рассчитали нагрузку. Поставили болты наспех. Даже не смазали ось. Я говорил им, что так нельзя, но они отмахнулись: «Мы сто лет так делаем, не учи».

— Вот именно, — я кивнул. — И теперь эта петля скрипит. Я слышал ночью. Она работает неправильно. Люфт. Износ. Рано или поздно она не выдержит.

Кузьма побледнел:

— То есть… ворота могут снова сломаться?

— Не могут. Сломаются, — поправил я. — Вопрос только — когда. Может, завтра. Может, через неделю. Но точно сломаются.

Кузьма молчал, переваривая информацию. Потом тихо:

— И что ты хочешь?

Я посмотрел ему в глаза:

— Я хочу, чтобы ты был готов. Когда ворота сломаются, начнётся хаос. Паника. Никто не будет знать, что делать. Местные мастера будут молиться и бегать кругами. А мы с тобой выйдем и скажем: «Мы знаем, как починить».

— И Главный Мастер даст нам допуск к экзамену? — сообразил Кузьма.

— Именно, — кивнул я. — Только в этот раз мы будем готовы заранее.

Кузьма молчал долго. Потом медленно кивнул:

— Хорошо. Что мне делать?

— Приготовь инструменты, — сказал я. — Верёвки, блоки, рычаги. Всё, что может понадобиться для подъёма тяжёлой створки и замены петли. Спрячь это где-то рядом с доком. Так, чтобы можно было быстро достать, когда понадобится.

— Сделаю, — кивнул Кузьма. — А ты?

— А я буду наблюдать, — ответил я. — Слушать. Ждать момента. И когда ворота сломаются — я приведу тебя. И ты покажешь им, на что способен настоящий инженер.

Кузьма улыбнулся — нервно, но с решимостью:

— Хорошо. Я готов.

Я похлопал его по плечу:

— Молодец. Тогда начинаем готовиться. Тихо. Незаметно. Чтобы никто не догадался.

Мы разошлись по своим делам.

Я шёл на занятия и думал:

«Игра началась. Ворота скрипят. Петля устаёт. Время работает на меня».

«Осталось только дождаться, когда система сама себя сломает».

«А потом — выйти на сцену и взять своё».