Водный барон. Том 3

Глава 24

К полудню первый лист был вырезан. Данила с Тихоном подняли его — большой, неровный квадрат медной пластины, примерно метр на метр. Тяжёлый — килограммов пятнадцать, не меньше. Края рваные, неровные — там, где зубило прорубало металл. Поверхность вся в царапинах, окислении, тёмных пятнах.

Кузьма осмотрел лист со всех сторон. Провёл рукой по поверхности. Постучал. Послушал звук.

— Хороший, — сказал он наконец. — Толщина равномерная. Два с половиной миллиметра, может, три. Это отлично. Выдержит давление.

Он показал на угол двора, где стояли пустые бочки и ящики:

— Туда. Положите аккуратно. На мешковину, чтоб не поцарапать. Это первый лист. Будет ещё много.

Данила и Тихон отнесли лист, положили бережно.

Кузьма повернулся ко мне:

— Один готов. Идём дальше. К концу дня вырежем ещё два. Может, три, если не устанем.

Я кивнул:

— Хорошо. Продолжай. Я пойду, проверю баржу.

Берег реки. Причал артели.

Баржа «Толстуха» лежала на берегу, вытащенная на катки. Вокруг неё — строительные леса из жердей, верёвочные лестницы, груды досок и пакли.

Серафим стоял у носа баржи, руководил работами. Человек десять плотников и помощников ползали по корпусу, скребли, конопатили, чинили.

Я подошёл:

— Как дела?

Серафим обернулся:

— Медленно, но идём. Гниль сняли. Доски заменили — двадцать штук. Сейчас конопатим швы. Пакля, смола. Завтра начнём усиление — дополнительные шпангоуты, стрингеры. Чтоб не развалилась под весом машины.

Он показал на трюм — тёмную дыру в палубе:

— Туда твоя машина ляжет. Я усилю дно балками. Толстыми, дубовыми. Чтоб вес держало. И раскрепим по бокам, чтоб не ёрзала при вибрации.

Я заглянул в трюм. Тесно. Темно. Потолок низкий.

«Там будет работать Кузьма. В этой тесноте, в жаре, в дыму от котлов. Чинить, регулировать, кормить машину углём. Это будет ад».

— Сколько времени до готовности? — спросил я.

Серафим почесал бороду:

— Неделя на конопатку и усиление. Потом двойная обшивка — ещё неделя. Итого — две недели. Если без задержек.

— Хорошо, — кивнул я. — Работай. Но помни: нам нужна не красота. Нам нужна прочность. Чтоб выдержала удар о бону. Чтоб не развалилась от вибрации. Внешний вид не важен.

Серафим усмехнулся:

— Мирон, я строю не парадное судно. Я строю плавучий гроб. Страшный, кривой, но крепкий. Именно то, что нужно.

Я хлопнул его по плечу:

— Вот и отлично. Продолжай.

Вечер. Закат.

Во дворе работа всё ещё шла. Костры горели, освещая фигуры людей. Звон металла, скрип дерева, крики команд.

У телег лежали уже три вырезанных листа меди. Рядом — куча обрезков, мелких кусков, змеевиков.

Кузьма сидел на земле, разбирая эту кучу. Сортировал.

Я подошёл, присел рядом:

— Что делаешь?

Кузьма не поднимая головы:

— Сортирую. Это — хлам, на выброс. Это — заплатки, для мелкого ремонта. Это — трубки, можно выпрямить и спаять. Это — хороший кусок, пойдёт на фланцы или крепления.

Он поднял один из кусков — изогнутую медную трубку, часть змеевика:

— Видишь? Здесь трещина. Но если отрежу повреждённый кусок, останется метра полтора хорошей трубы. Выпрямлю молотком на наковальне, отполирую — пойдёт на паропровод.

Я кивнул:

— Ты видишь ценность в хламе. Это талант.

Кузьма усмехнулся устало:

— Это нужда. Когда материала мало, учишься использовать всё.

Он отложил трубку, взял следующий кусок. Рассматривал, крутил в руках, щупал пальцами.

— Я, — сказал он, не поднимая глаз. — Я понял кое-что сегодня.

— Что?

— Медь — она живая, — Кузьма погладил кусок в руках. — Она не просто металл. Она дышит. Она помнит, как её гнули, как грели, как били. Видишь? — Он показал на тёмные пятна. — Это следы огня. Куб стоял на огне двадцать лет. Медь запомнила жар. Она закалилась, стала крепче.

Он посмотрел на меня:

— И наша машина будет такой. Она родится в огне, в боли, в ударах молота. Она будет помнить, как мы её делали. С кровью, потом, отчаянием. И может, эта память даст ей силу. Силу работать, когда не должна. Силу выдержать, когда должна сломаться.

Я слушал молча.

«Кузьма устал. Он говорит странности. Но… может, в них есть правда. Может, вещи, сделанные с таким напряжением, с такой страстью, действительно становятся чем-то большим, чем просто металл и дерево».

— Может быть, — сказал он тихо. — Может, ты прав.

Кузьма кивнул, вернулся к сортировке.

Ночь. Костры догорали. Люди расходились по домам.

Я стоял у кучи отсортированного металла. Три больших листа. Десяток средних кусков. Куча мелких обрезков. И змеевики — длинные медные трубки, изогнутые спиралью.

Рядом подошёл Данила, вытирая руки тряпкой:

— Мирон, мы закончили на сегодня. Три листа вырезали. Завтра вырежем ещё три. Послезавтра — последние. К концу недели весь металл будет готов к работе.

Я кивнул:

— Хорошо. Спасибо за труд.

Данила помолчал, потом сказал:

— Мирон… я хочу спросить. Ты правда веришь, что это сработает? Эта машина?

Я посмотрел на него:

— А ты?

Данила пожал плечами:

— Я кузнец. Я верю в то, что вижу. Железо, огонь, молот. Это понятно. А пар… пар — это воздух. Как воздух может толкать железо? Не понимаю.

Я подумал. Потом сказал:

— Ты когда-нибудь видел, как кипит вода в закрытом котле?

— Видел, — кивнул Данила. — Крышку подбрасывает. Приходится грузом прижимать.

— Вот, — я ткнул пальцем в грудь Данилы. — Это и есть пар. Он толкает крышку. С силой. Мы просто направим эту силу не вверх, а в сторону. В поршень. Поршень толкнёт колесо. Всё просто.

Данила слушал, медленно кивая:

— Просто… но страшно. Что если котёл не выдержит? Взорвётся? Нас ошпарит всех.

— Может взорваться, — честно согласился я. — Поэтому мы делаем прочные котлы. Толстые стенки. Железные обручи. И предохранительный клапан, который сбросит лишнее давление. Мы делаем всё, чтобы было безопасно. Но ручаться не могу. Ни в чем нельзя быть полностью уверенным, если делаешь что-то новое.

Данила смотрел на меня долго. Потом выдохнул:

— Ладно. Я не понимаю, как это работает. Но я верю, что ты не сумасшедший. Иначе Пахом не стал бы с тобой связываться. Он умный. Значит, есть в этом смысл.

Он повернулся, пошёл к своей избе. На полпути остановился, обернулся:

— Мирон… если машина заработает, я первый признаю, что был неправ. И расскажу всем, что видел чудо своими глазами.

Я усмехнулся:

— Договорились.

Данила ушёл.

Я остался один. Стоял у кучи металла, смотрел на неё в свете догорающих углей.

Три листа меди. Пятьдесят килограммов материала. Всё, что у нас есть. Всё, на что мы поставили. Из этого хлама мы должны построить машину. Невозможную машину, которая будет работать на силе пара, толкать тяжёлую баржу против течения. Она прорвёт блокаду и откроет реку.

Глеб внутри шептал: «Первый день прошёл. Ты организовал работу. Распределил задачи. Люди при деле. Это хорошо. Это правильно. Так начинается любой проект. Маленькими шагами. День за днём. Кусок за куском. Продолжай. Не сдавайся. Даже когда кажется, что это невозможно».

Завтра будет новый день. Новая работа. Новые проблемы. Но сегодня мы сделали первый шаг— вырезали первые листы. И это уже победа. Маленькая, но победа!