Водный барон. Том 3

Глава 26

Четвёртый день. Мастерская Кузьмы — сарай у дома Серафима.

Я вошёл и сразу почувствовал запах — резкий, едкий, обжигающий ноздри. Нечто химическое. Непривычное. Кузьма стоял у верстака, склонившись над глиняной миской. В миске что-то дымилось — густой желтоватый пар, поднимающийся ленивыми клубами. Рядом — несколько кувшинов, мешочки с порошками, деревянная ложка, тряпки.

— Что это? — спросил я, подходя.

Кузьма не поднял головы, продолжал мешать содержимое миски:

— Состав для спайки. Нашел его в библиотеке Школы когда-то давно, а вчера вспомнил о нем. Он просто выпал из книги.

— Покажи, — попросил я.

Кузьма кивнул в сторону стола. Там лежал лист бересты, исписанный аккуратным, мелким почерком.

Я прочитал.

'О спайке медной крепкой. Взять три доли толченого стекла, две доли буры, одну долю масла купоросного, да одну долю золы с дуба жженой. Сотворить из сего смесь и греть, доколе дым не явится.

Наносить на место спайки. Сие зелье окалину сгоняет, медь чистит и поры её отворяет, дабы свинец въелся накрепко. Ибо без сего варева спайка слаба есть и не удержит, а с ним — стоит нерушимо'.

— Ты пробовал? — спросил я.

— Да, — кивнул Кузьма, продолжая мешать. — Вчера. На маленьком кусочке меди. Хотел проверить, не обман ли это.

Он отложил ложку, взял тряпку, промокнул пот со лба:

— Мирон, это не спайка. Это колдовство какое-то.

— Что ты имеешь в виду?

Кузьма подошёл к другому концу верстака, взял маленький кусок меди — размером с ладонь. На нём было видно спаянный шов — тонкая серебристая линия свинца, соединяющая два куска.

— Смотри, — сказал Кузьма, протягивая кусок. — Это обычная спайка. Я спаял два кусочка меди обычным способом. Свинец расплавил, залил шов. Выглядит прочно.

Он взял молоток, ударил по шву. Тук! Шов треснул, развалился на две части. Свинец остался на поверхности тонкой плёнкой, не впитался.

— Видишь? — сказал Кузьма. — Свинец лежит сверху. Он не держится. Первый удар — и всё разваливается.

Он положил этот кусок, взял другой — такой же размер, тоже со спаянным швом.

— А это с зельем. Я намазал шов этим составом перед спайкой. Дым пошёл, медь зашипела, запенилась даже. Потом я залил свинец.

Он протянул кусок мне:

— Попробуй сломать.

Я взял молоток, ударил по шву. Тук!

Шов не треснул. Даже не дрогнул.

Ещё удар. Сильнее. Тук!

Ничего. Шов держался крепко.

Я присмотрелся. Свинец в шве выглядел… по-другому. Не как слой сверху, а как будто он впитался внутрь меди. Стал частью металла.

— Как это возможно? — спросил я тихо.

Кузьма развёл руками:

— Не знаю. Я же говорю — колдовство. Это зелье… оно медь жрёт. Не снаружи, а изнутри. Оно вскрывает ей нутро, открывает… не знаю, как назвать… душу? Пустоты внутри металла? И свинец туда впивается. Намертво. Становится единым целым с медью.

Он посмотрел на меня:

— Это не обычная спайка, Мирон. Это… алхимия. Превращение одного металла в другой. Это знание не из нашего мира.

Я молчал. Глеб внутри меня тоже молчал — ошарашенный.

«Состав. Химическое действие, которое изменяет строение поверхности металла, делает её пористой, позволяет припою проникнуть вглубь. Это… это искусство девятнадцатого века. Может, даже двадцатого. Промышленная спайка».

Как этот рецепт попал в библиотеку Речной школы?

— Сделаешь ещё? — спросил я. — Много. Нам нужно спаять нутро. Это большой шов. Длинный.

Кузьма кивнул:

— Уже делаю. Вторую порцию. Но составляющие… они странные. Стекло толчёное — это понятно, у меня есть осколки сосудов. Буру я раздобыл у старой Феклы, она ей бельё стирает. Золу дубовую — из печи. Но кислота купоросная…

Он показал на маленький кувшин в углу:

— Это я нашёл у Никифора. Он ею чернила разводит. Но её мало. На одно нутро хватит. На второе — нет. А нам нужно несколько котлов спаять, трубы, заплатки…

Я нахмурился:

— Где достать ещё?

Кузьма пожал плечами:

— Не знаю. Купоросную кислоту делают из медного купороса. Это яд. Им протравливают дерево от гнили, лечат скот от паразитов. Может, у кого-то в деревне есть. Но мало. Точно мало.

Я подумал:

— Спроси у всех. У Серафима, у братьев, у Анфима. Собери всё, что есть. Каждую каплю. А если не хватит…

Я замолчал. Если не хватит — швы будут слабыми. Нутро даст течь. Зверь не заработает.

«Нужна кислота. Много кислоты. Или иной состав. Но рецепт один. Других нет».

— Я спрошу, — пообещал Кузьма. — Сегодня обойду всех. Может, найдётся.

Он вернулся к верстаку, продолжил мешать содержимое миски. Дым всё шёл — густой, жёлтый, едкий.

Я подошёл ближе, заглянул в миску.

Внутри кипела тёмная, густая жижа. Пузыри лопались на поверхности, выбрасывая брызги. Запах был отвратительным — кислый, металлический, с привкусом жжёной серы.

— Осторожно, — предупредил Кузьма. — Не дыши глубоко. Дым едкий. Лёгкие жжёт.

Я отступил, закашлялся.

Кузьма продолжал работать — невозмутимо, методично. Мешал, проверял густоту, добавлял ещё золы.

— Скоро будет готово, — сказал он. — Минут десять. Потом остынет, загустеет. Получится мазь. Её мы будем намазывать на швы перед спайкой.

Я кивнул:

— Хорошо. А когда начнём паять нутро?

Кузьма подумал:

— Листы ещё не готовы. Их нужно выровнять, очистить, раскроить по размеру. Это ещё два дня. Потом сворачивание в трубу, примерка — день. Потом спайка — день, может два. Итого… неделя. Может, чуть меньше.

Я посчитал. Неделя на нутро. Плюс котлы. Плюс трубы. Плюс сборка на барже. Плюс испытания.

'Две недели минимум. А у нас есть… — я вспомнил слова Никифора, — … восемнадцать дней еды. Успеем. Но впритык. Если не будет задержек, поломок, ошибок. Но так не бывает. Что-то обязательно пойдёт не так.

Я вздохнул:

— Делай, Кузьма. Как можешь. Но быстро, время тает.

Кузьма кивнул:

— Понял.

Я вышел из мастерской, вдохнул свежий воздух. Лёгкие обожгло — после едкого дыма состава обычный воздух казался холодным и чистым.

Я пошёл проверить другие участки работы.

У горнов Данила и Тихон ковали обручи. Железные полосы раскаляли докрасна, гнули в кольца, сваривали концы. Каждый обруч должен был быть совершенно круглым — поперечник точно вымерен, чтобы сесть на медное нутро плотно, но не раздавить его.

Данила работал молотом — ритмично, мощно. Дзынь! Дзынь! Дзынь! Искры летели во все стороны.

Тихон держал железо клещами, поворачивал под удары.

— Как дела? — крикнул я через грохот.

Данила, не прерывая работы, крикнул в ответ:

— Исправно! Три обруча готовы! Ещё пять делаем! Завтра все будут!

Я кивнул, пошёл дальше.

У реки Серафим и плотники обшивали баржу вторым слоем досок. Первый слой уже был. Сейчас накладывали второй — с войлоком между слоями. Войлок мокрый, вымоченный в воде. Он должен был защитить от огненных стрел.

Серафим командовал:

— Прижми плотнее! Гвоздь через каждые десять вершков! Не экономь! Держать должно намертво!

Плотники стучали молотками. Тук-тук-тук! Гвозди вгонялись в дерево. Баржа обрастала бронёй — медленно, тяжело, но верно.

Я подошёл к Серафиму:

— Когда закончишь?

Серафим вытер пот:

— Дней пять. Обшивка долгая. Плюс нужно усилить изнутри — балки, стяжки, раскрепление под Зверя. Это ещё дня два. Итого неделя.

— Ускорь, — попросил я. — Нам нужно быстрее.

Серафим посмотрел на меня:

— Мирон, быстрее — это халтурнее. Я могу сделать за три дня. Но баржа развалится при первом ударе о бону. Ты этого хочешь?

Я выдохнул:

— Нет. Делай качественно. Но без простоев. Каждый день на счету.

Серафим кивнул:

— Понял.

Я пошёл дальше. Обошёл всю деревню, проверил все участки. Везде кипела работа. Но внутри у меня росла тревога. Слишком много задач, слишком мало времени. Слишком многое может пойти не так. Кислота может кончиться, листы могут треснуть при выравнивании. Швы могут дать течь, котлы не выдержат напора, баржа может развалиться от сотрясения.

Тысяча возможных провалов. И только один путь к успеху.

Глеб шептал: «Так всегда в больших делах. Ты не можешь управлять всем. Ты можешь только планировать, распоряжаться, отвечать на беды, когда они возникают. Управление делом — это не избегание бед. Это решение бед по мере поступления. Главное — не паниковать. Сохранять холодную голову. Принимать решения быстро, но обдуманно. Пока ты справляешься».

Я кивнул сам себе.

«Да. Пока справляюсь. Но дальше будет труднее».

Я вернулся в центр двора.

Анфим стоял у колодца, набирал воду. Увидел меня, помахал:

— Иди сюда!

Я подошёл.

Анфим протянул мне ковш с водой:

— Пей. Выглядишь уставшим.

Я выпил. Вода была холодная, чистая. Обожгла горло, но освежила.

— Спасибо, — сказал я, возвращая ковш.

Анфим посмотрел на меня:

— Мирон, послушай. Ты держишь всё в голове, управляешь десятком направлений работы одновременно и почти не спишь уже неделю. Ты сам скоро упадёшь.

Он положил руку на моё плечо:

— Нельзя делать всё одному. Поручай. Доверяй людям. Кузьма справится с металлом. Серафим — с баржей. Данила — с железом. Ты нужен для решений. Для распоряжения. Не для того, чтобы бегать и проверять каждую мелочь.

Я слушал.

— Ты прав, — согласился я устало. — Но… я боюсь. Боюсь, что если не буду управлять всем, что-то пойдёт не так. И я не узнаю вовремя. И всё рухнет.

Анфим покачал головой:

— Если ты не будешь спать, не будешь отдыхать — ты сам рухнешь. И тогда всё точно рухнет. Потому что без тебя никто не знает, что делать дальше. Ты — ось. Вокруг тебя всё вращается. Если ось сломается — колесо развалится.

Он сжал моё плечо сильнее:

— Позаботься о себе. Это тоже часть дела. Не делай из себя героя. Спи хоть по пять часов. Ешь как следует. Иначе через неделю ты просто упадешь и не встанешь.

Я кивнул:

— Хорошо. Я постараюсь.

Анфим вернулся к колодцу.

Я стоял, глядя на суету вокруг. Люди работали. Двигались. Создавали.

Анфим прав. Я вымотался. Физически и душевно. Мне нужен отдых. Но как отдохнуть, когда каждая минута на счету?

Но если я упаду — всё остановится. Потому что я единственный, кто знает, как это должно выглядеть в итоге. Я единственный, кто держит в голове всю картину целиком. Нужно найти равновесие. Работать, но не убить себя работой.

Я вздохнул, пошёл к своей избе.

«Отдохну час. Всего час. Потом вернусь».

Зашёл внутрь, лёг и закрыл глаза. Заснул мгновенно.

Снилась медь. Расплавленная. Текущая рекой. Горячая. Ослепительная.

И из этой медной реки поднимался Зверь. Огромный. Дышащий паром. Живой.

Он смотрел на меня.

И говорил, голосом, одновременно механическим и человеческим:

«Ты создал меня. Теперь корми. Иначе я умру. И ты умрёшь вместе со мной».