Волкодав

Глава 2

SS Von Steuben оказался совсем другим кораблем.

Где британский «Калайан» был практичным и суровым — как сам капитан Финч с его седой бородкой и молчаливым достоинством, — американский транспорт поражал размахом. Бывший немецкий лайнер сохранил следы прежней роскоши даже после переоборудования под военные нужды. Широкие коридоры, высокие потолки, резные панели из темного дерева — все напоминало о временах, когда по этим палубам прогуливались кайзеровские богачи.

Теперь здесь едут американские солдаты домой. Ирония так ирония, везут нас на трофейном судне. Хотя что тут удивительного? Победителям достается все. И корабли, и заводы, и земли. Так всегда было, так всегда будет.

Медицинская часть располагалась в бывших каютах первого класса. Просторные палаты на четыре-шесть коек, с большими иллюминаторами и приличной вентиляцией. Роскошь по сравнению с тесным лазаретом «Калайана».

Меня определили в палату номер двенадцать. Соседей было трое: сержант Филип Коллинз с легким ранением в плечо, рядовой Томми Макгуайр с перебинтованным животом и капрал Джек Коэн с загипсованной ногой. Все из разных частей, все с разными историями.

Люди везде одинаковые. Война закончилась — дисциплина летит к черту. Офицеры думают только о том, как быстрее добраться до дома. Солдаты — как бы еще чего-нибудь урвать по дороге. Самое время для всяких темных дел.

Коллинз выделялся среди остальных. Лет двадцати четырех-пяти, высокий, худощавый, с правильными чертами лица и аккуратно подстриженными светло-каштановыми волосами. Манеры джентльмена, речь образованная, без грубостей. Сержантские нашивки на нём смотрелись странно — сын фабриканта, пошёл добровольцем, дослужился от сержанта. Типичный идеалист.

— Роберт Фуллер, — представился я, когда санитар принес мои вещи.

— Филип Коллинз, — ответил он, протягивая руку. — Сержант, 339-й пехотный. Кажется, мы служили в одной части.

— Возможно. Я помню не все после ранения.

— Понимаю. У меня тоже провалы в памяти. Война — штука неприятная.

Коллинз не был похож на военного. Держался неуверенно, говорил тихо, часто задумывался, глядя в иллюминатор. На столике рядом с его койкой лежали книги серьезные, толстые. Философия, история. Не солдатское чтение.

— Из Детройта? — спросил он, заметив мой интерес.

— Да. А ты?

— Тоже. Может быть, знаешь мою семью — Коллинзы. Отец владеет несколькими заводами по производству автомобильных деталей.

Богатая семья. Связи, деньги, влияние. Может пригодиться в будущем. Знакомства лишними не бывают.

— Слышал что-то, — сказал я. — Респектабельная фамилия.

— Отец хотел, чтобы я пошел по его стопам. Но у меня другие планы. Думаю заняться литературой, может быть, журналистикой. Война дает богатый материал для размышлений о человеческой природе.

Тоже мне философ. Хотя в том, что он прав, трудно не согласиться. Война и правда много чего обнажает в человеке. Даже если ты американец, который на фронт Первой мировой войны приехал к шапочному разбору.

Остальные двое были попроще. Макгуайр — ирландец из Бостона, веселый малый, любил выпить и поболтать. В животе у него сидел немецкий осколок, который военные хирурги решили не вынимать — слишком близко к важным органам. Коэн — еврей из Нью-Йорка, торговец в прошлом, умный и осторожный. Ногу сломал, упав с грузовика во время погрузки в порту Архангельска.

На второй день плавания началось то, чего и следовало ожидать. Дисциплина на транспорте была слабая — офицеров мало, команда занята управлением судном, медперсонал перегружен работой. Солдаты быстро поняли, что можно расслабиться.

И началась игра.

В игры с фортуной только дураки играют. Она слишком переменчивая и ветреная, чтобы по-настоящему ей доверять. Жизнь меня научила — азартные игры надо обходить стороной. Если уж оказался в казино, то только как его владелец.

Вечером Коллинз засобирался куда-то.

— Парни, тут итальянцы в покер играют, — объявил он, проверяя карманы. — Серьёзная игра. Кто со мной?

Макгуайр отмахнулся — живот болел после ужина. Коэн покачал головой — еврейская осторожность. Я промолчал.

— Ну как хотите, — Коллинз хлопнул себя по карману, где явственно звякнуло. — Я в колледже весь покерный клуб обчищал. Лёгкие деньги.

И ушёл.

Макаронники. Итальянцы на корабле, которые зовут чужаков на «серьёзную игру». Наверняка из южных — Сицилия, Калабрия. Там, где каждый второй либо бандит, либо его родственник. Видал таких. В девяностые, когда итальянская братва пыталась зайти на наши территории. Ничего хорошего из этого не вышло — ни для них, ни для тех, кто с ними связался.

Но это не моё дело. Пусть играет.

Вернулся Коллинз за полночь.

Макгуайр храпел. Коэн делал вид, что спит. Я лежал с закрытыми глазами, но не спал, сон отчего-то не шёл. Странно на самом деле. молодые вообще0то спят как сурки, помню я в двадцать лет мог проспасть хть 12 часов хоть 14. А Роб после ранения, он вообще должен хотеть спать всё время. Но нет. лежу как дурак. пялюсь в потолок.

Коллинз сел на койку. Долго молчал. Потом выругался, тихо, но от души. Слова были не из тех, что учат в приличных колледжах.

— Плохо? — спросил Коэн, не поворачиваясь.

— Триста долларов, — процедил Коллинз. — Триста чёртовых долларов. Бинокль. И часы отцовские.

Триста долларов — это много. Рабочий на заводе Форда получает пять долларов в день, и это считается отличной зарплатой. Триста — это два месяца работы. Но для сына фабриканта — не смертельно. Обидно, унизительно, но не смертельно.

— Как это вышло? — спросил я.

— Не знаю, — голос Коллинза дрогнул. — Не понимаю. Я же хорошо играю, правда хорошо. В колледже никто меня обыграть не мог. А тут… Карта не шла. Совсем не шла. Как заколдованная.

— Бывает, — сказал Коэн.

— Нет, не бывает! — Коллинз ударил кулаком по койке. — Не так. Я проигрывал раздачу за раздачей. Каждый раз, когда у меня была сильная рука — у них оказывалась сильнее. А когда я не мог проиграть они пасовали в самом начале. И так раз за разом, раз за разом!

Я открыл глаза. Сел на койке.

— Сколько их было?

— Трое. Братья какие-то, Морелли. Винченцо, Антонио и младший, Джузеппе.

— И ты играл один против троих?

— Ну да. А что такого?

Вот тебе и колледж. Вот тебе и покерный клуб.

— Ничего, — сказал я. — Спи давай.

Коллинз лёг, отвернулся к стене. Через полчаса начал похрапывать — молодой организм, нервы крепкие.

А я думал.

Три брата-итальянца. Играют вместе против одиночек. Приглашают чужаков на «серьёзную игру». Классическая схема — один сдаёт, двое подсаживают. Сигнальная система, крапленая колода, может быть, сдача со второй. Профессионалы.

Коллинза ободрали как липку. Но не до конца. Оставили денег — чтобы вернулся отыгрываться.

И он вернётся. Такие всегда возвращаются. Азарт плюс уязвлённое самолюбие — гремучая смесь.

Вопрос в другом. Что мне с этого?

Коллинзы. Заводы по производству автомобильных запасных частей. Детройт — автомобильная столица Америки. Форд, Дженерал Моторс, Крайслер — все там. И все они покупают что-то у таких как Коллинз-старший.

Связи. Деньги. Влияние. Двери, которые открываются для своих и остаются закрытыми для чужих.

Если сейчас помочь Филиппу — он будет должен. Не деньги — услугу. А услуга от человека с такими связями стоит достаточно много.

Инвестиция. Вложение в будущее.

Решено.

Утром Коллинз был мрачен и молчалив. Ковырял завтрак, смотрел в одну точку. Думал.

После обеда он начал собираться.

— Опять к ним? — спросил Коэн.

— А что делать? Не могу так это оставить. Меня, может, обманули. Хочу проверить.

— Хочешь проверить — или хочешь отыграться?

Коллинз не ответил. Значит — отыграться.

Коэн вздохнул и отвернулся. Макгуайр сделал вид, что не слышит. Каждый сам кузнец своего несчастья.

— Возьми меня с собой, — сказал я.

Коллинз удивлённо обернулся.

— Зачем?

— Скучно лежать. И деньги есть, — я похлопал по карману. — Может, сам сыграю.

Он смотрел на меня подозрительно. Делиться удачей никому не хочется — но какая тут удача? Вчера он проиграл триста долларов.

— Ладно, — решил он наконец. — Пошли. Только не лезь в мою игру.

— Не буду.

Каюта сорок семь располагалась в глубине палубы C, подальше от медицинских отсеков и офицерских помещений. Глухой угол, где никто не ходит и никто не услышит.

Грамотно выбрали место. Профессионалы.

Коллинз постучал условным стуком — три коротких, два длинных. Дверь открыл смуглый парень лет двадцати с золотым зубом.

— О, сержант вернулся! — он расплылся в улыбке. — А это кто с тобой?

— Друг. Роберт Фуллер. Тоже хочет сыграть.

Парень оглядел меня с ног до головы. Я стоял расслабленно, руки в карманах, лицо скучающее. Типичный солдат, которому нечем заняться.

— Заходите.

Каюта была небольшой, но обставлена со вкусом — бывшее офицерское жильё. Посередине круглый стол, вокруг четыре стула. На столе карты, фишки, бутылка виски.

За столом сидели двое. Старший — лет тридцати, крепкий, со шрамом на левой щеке. Средний — помоложе и потоньше, глаза хищные, беспокойные. Тот, кто открыл дверь — младший.

— Братья Морелли, — представился старший. — Я Винченцо, это Антонио, это Джузеппе. Виски?

Сицилийцы. Точно. Говор характерный, манеры знакомые.

— Не откажусь.

Мы сели за стол. Джузеппе разлил виски — неплохой, шотландский.

— Правила простые, — объявил Винченцо. — Пятикарточный покер. Минимальная ставка доллар. Согласны?

Коллинз кивнул. Я тоже.

Первые раздачи я играл осторожно — маленькие ставки, частые сбросы. Смотрел.

Коллинз играл агрессивно. Повышал на средних руках, блефовал не к месту. Типичное поведение человека, который хочет отыграться.

А итальянцы работали.

Винченцо сдавал красиво — веером, с вращением. Отвлекающий манёвр. Левая рука делала что-то быстрое, почти незаметное. Сдача со второй. Или с низа.

Антонио сидел напротив Коллинза. Время от времени касался носа, почёсывал ухо, поправлял воротник. Сигналы.

Джузеппе стоял позади, якобы скучая. И прекрасно видел карты Коллинза.

Классика. Один сдаёт, один читает сигналы, один смотрит карты противника. Против такой системы у одиночки нет шансов.

Через час Коллинз проиграл ещё сто пятьдесят долларов.

— Чёрт, — он откинулся на стуле. — Опять не везёт.

— Бывает, — посочувствовал Винченцо. — Ещё партию?

Я посмотрел на колоду. Карты лежали рубашками вверх. На нескольких — едва заметные царапины. Крап. Тузы, короли, дамы помечены.

— Моя очередь сдавать, — сказал я.

Винченцо поднял брови.

— У нас сдаёт победитель.

— А я хочу по-честному. По очереди.

Пауза. Братья переглянулись.

— Как хочешь.

Винченцо протянул мне колоду. Я взял, перетасовал. Медленно, демонстративно. Пальцы скользили по картам, ощущая царапины на рубашках.

— Интересная колода, — сказал я. — Старая, потёртая. Вот тут царапина, видишь? И тут. И тут.

Коллинз нахмурился. Взял карту, посмотрел на свет.

— Какого…

— А теперь, — я продолжал спокойно, — пусть твой брат покажет руки. Антонио. Рукава задери.

Антонио вскочил.

— Пошёл ты…

Я был быстрее.

Перехватил его за запястье, рванул вверх. Рукав задрался. Из-под манжеты выпала карта — туз пик.

Я бросил её на стол. Антонио попытался вырваться — я вывернул ему руку за спину. Он взвыл.

Джузеппе шагнул ко мне. На кулаке блеснул кастет.

Я отпустил Антонио, ушёл от удара, врезал Джузеппе локтем в челюсть. Он отлетел к стене.

Винченцо потянулся к поясу — там что-то было, нож или кастет.

— Не надо, — сказал я. — Не надо, Винченцо. Твои братья уже лежат. Ты хочешь к ним присоединиться?

Он замер. Смотрел на меня — уже не как на лоха, как на равного.

— Ты не простой солдат.

— Нет. Не простой.

Пауза. Джузеппе стонал на полу, держась за челюсть. Антонио баюкал вывернутую руку.

— Чего ты хочешь? — спросил Винченцо.

— Верните всё, что взяли. Вчера и сегодня. Деньги, часы, бинокль. Всё.

— Это наше. Честно выигранное.

— Честно? — я рассмеялся. — Краплёная колода, подсадной за спиной, карты в рукаве? Это ты называешь честно?

Винченцо молчал.

— Возвращайте. И мы уходим. Или…

Я не договорил. Не нужно было. Он понял.

Через минуту Коллинз собирал свои деньги, часы и бинокль. Руки у него всё ещё тряслись — но уже не от злости, а от облегчения.

— Это не конец, — сказал Винченцо, когда мы выходили. — Мы тебя запомним.

— Запоминайте. Только учтите — в следующий раз буду не таким добрым.

Дверь захлопнулась за нами.

В коридоре было тихо и пусто. Гудели переборки от работы машин где-то внизу.

— Как ты понял? — спросил Коллинз. — Про колоду, про сигналы? Я же ничего не заметил.

— Война учит смотреть, — ответил я. — И потом, видал я таких до армии. В студенческие времена.

Он поверит. Такие всегда верят.

— Я твой должник, Роберт, — Коллинз протянул руку. — Серьёзно. Они бы меня до нитки раздели.

— Забудь. Мы сослуживцы.

Не забудет. И это хорошо.

— Знаешь что, — сказал Коллинз, — когда вернёмся в Детройт, устрою встречу ветеранов. Неформальную. Надо поддерживать связь. Придёшь?

— Приду.

— Знаю хорошее место — бар «Золотой якорь» на Вудворд-авеню. Тихо, уютно. Хозяин ветеранов уважает.

«Золотой якорь». Запомню.

Остаток плавания прошёл спокойно.

Итальянцы больше не появлялись в нашей части корабля. Иногда я ловил на себе взгляды Винченцо в столовой или на палубе — злые, запоминающие. Но подходить они не решались.

Враги. Настоящие враги, которые обид не прощают.

Но и я обид не прощаю.

На седьмой день показались огни американского побережья.

Я стоял у борта и смотрел на приближающийся Нью-Йорк. Статуя Свободы, небоскрёбы Манхэттена, корабли в гавани. Америка 1919 года — страна победителей, страна возможностей.

И страна, где скоро начнутся интересные времена. Сухой закон, мафия, коррупция. Время, когда человек с правильными навыками может многого добиться.

— Красиво, правда? — Коллинз подошёл, встал рядом.

— Да. Впечатляет.

— Скучал по дому. Два года в Европе и России — это много.

— Понимаю. У меня тоже есть дела в Детройте.

— Не забудь про «Золотой якорь». Устрою встречу через недельку-другую, как все устроятся.

— Обязательно приду.

Von Steuben входил в гавань Хобокена. На причалах толпились встречающие — родственники, журналисты, чиновники. Духовой оркестр играл марши. Девушки в белых платьях готовили цветы.

Показуха. Всегда одна и та же — и в России, и в Америке. Народу нужны герои, власти нужно показать причастность к победе. Все довольны.

Но меня ждал не парад. Меня ждала новая жизнь.

Работать надо. Любовь сегодня одна, завтра другая, а кушать хочется всегда.

В этой стране свои правила. Кто правил не знает — проигрывает.

А я проигрывать не собирался.