Волкодав

Глава 3

Von Steuben медленно входил в гавань Нью-Йорка в лучах утреннего солнца.

Я стоял у борта с армейским чемоданом в руках и смотрел на открывающуюся панораму. Утренний туман ещё не рассеялся полностью, и город проступал сквозь него как мираж — нереальный, сказочный, невозможный.

Справа поднимались небоскрёбы Манхэттена — стеклянные и стальные пальцы, тянущиеся к небу. Woolworth Building возвышался над остальными, словно готическая башня из будущего. Пятьдесят семь этажей — в 1919 году это было вершиной инженерной мысли. Шпиль терялся в утренней дымке, и здание казалось бесконечным.

Статуя Свободы величественно возвышалась на своём острове, подняв факел в ясное июльское небо. Зелёная от патины, она казалась древней богиней, охраняющей вход в новый мир. Солнце било ей в спину, и от этого медное лицо оставалось в тени — строгое, непроницаемое.

А слева…

Слева был Ellis Island.

Остров слёз, как называли его те, кто прошёл через его бараки и залы ожидания. Даже сейчас, ранним утром, я видел несколько больших трансатлантических лайнеров у его причалов. «Аквитания», «Мавритания» — гиганты с четырьмя трубами каждый, привозившие в Америку тысячи людей со всего мира.

На палубах этих судов толпились пассажиры третьего класса — бледные, измученные долгим морским переходом, с узлами и чемоданами в руках. Даже с расстояния в милю я различал их — серая масса людей, сбившихся в плотные группы у бортов. Итальянцы в тёмных шляпах, ирландки в платках, поляки с деревянными сундуками, русские евреи с длинными бородами и пейсами. Все они мечтали о лучшей жизни в Новом Свете.

А впереди их ждали часы в очередях, медицинские осмотры, допросы. Врачи в белых халатах будут заглядывать им в глаза специальными крючками — ищут трахому. Чиновники в синих мундирах будут задавать одни и те же вопросы: «Кто вас ждёт в Америке? Сколько у вас денег? Есть ли работа?» Многих развернут обратно — не подошли по здоровью, не хватило денег на залог, показались подозрительными. Семьи разлучат прямо здесь — мужа пускают, жену нет. Дети плачут, матери рыдают.

Пассажиры первого класса с тех же лайнеров проходили таможенную проверку прямо на борту. Чиновники поднимались к ним сами, с поклонами и улыбками. Деньги и связи открывали все двери — даже в стране равных возможностей некоторые были равнее других.

— Впечатляющее зрелище, правда? — сказал Коллинз, подойдя ко мне.

Он был одет в чистый мундир с парочокой каких-то висюлек. Пуговицы начищены до блеска, ремень затянут, фуражка сидит ровно. Парадная форма для торжественной встречи. Видно, что готовился с вечера — брился, гладился.

— Да. Красиво.

— Скоро мы тоже будем дома. Я уже телеграмму послал родителям и… Бетси. Она встречает на причале.

Голос дрогнул. Коллинз заметно волновался. Поправлял китель, проверял, ровно ли сидит фуражка, одёргивал рукава. Влюблённый мальчик, которого ждёт девушка. Два года разлуки, война, ранение — и вот он возвращается.

— Твоя невеста?

— Да. Мы помолвлены уже два года, но свадьбу отложили из-за войны. Теперь наконец можем пожениться.

— Поздравляю.

Von Steuben причалил к пирсу номер четыре в Хобокене.

На набережной собралась внушительная толпа встречающих. Духовой оркестр 42-го пехотного полка играл «The Stars and Stripes Forever» — трубы блестели на солнце, барабаны отбивали ритм. Девушки в белых платьях и красных, белых и синих лентах готовили венки из цветов для героев, возвращающихся домой. Лица счастливые, глаза блестят.

На импровизированной трибуне из свежеструганых досок стояли официальные лица. Мэр Хобокена — полный мужчина в чёрном сюртуке с золотой цепью на животе. Генерал в парадной форме, грудь в орденах, седые усы торчком. Несколько конгрессменов с одинаковыми улыбками и одинаковыми галстуками-бабочками.

Журналисты с блокнотами толкались у заграждений. Фотографы выстроились в ряд — громоздкие камеры на треногах, вспышки магния, клубы белого дыма. Щелчок, вспышка, следующий кадр. «Герои вернулись домой» — завтра на первых полосах.

Показуха. Мэр речь скажет, генерал руки пожмёт, газеты напишут. Через неделю все забудут.

Мы сошли по трапу в сопровождении военного оркестра. Девушки накидывали венки из цветов на шеи солдат и офицеров. Одна подбежала ко мне — совсем молоденькая, лет семнадцати, с веснушками на носу.

— Добро пожаловать домой, солдат!

Мне достался венок — красные розы и белые лилии. Пахло летом, свежестью, мирной жизнью. Я кивнул, сказал «спасибо». Девушка зарделась и убежала к подругам.

— Добро пожаловать домой, сынок! — кричал кто-то из толпы.

— Спасибо за службу! — вторили другие голоса.

— Бог благословит Америку!

Коллинз вертел головой, искал глазами в толпе. Внезапно из-за заграждения выскочила молодая женщина в голубом платье и широкополой шляпке. Полицейский попытался её остановить, но она проскользнула мимо и бросилась Коллинзу на шею.

— Фил!

Светловолосая, миловидная, с румянцем на щеках и восторженно блестящими глазами. Платье шёлковое, шляпка с перьями, туфли лакированные — сразу видно, не из бедных.

Они обнялись прямо посреди набережной, не обращая внимания на окружающих. Фотографы защёлкали камерами — красивый кадр, солдат и невеста. Девушка плакала от счастья, Коллинз гладил её по голове и что-то шептал на ухо.

Когда первый порыв эмоций схлынул, Коллинз подвёл её ко мне.

— Бетси, знакомься — это Роберт Фуллер, мой друг. Он спас меня от… неприятностей на корабле.

Бетси протянула мне руку в белой перчатке и улыбнулась сияющей улыбкой.

— Очень приятно познакомиться, мистер Фуллер! Спасибо что помогли Филу

— Не стоит благодарности.

— О, простите, я не представилась! Элизабет Стэнфорд. Но все зовут меня Бетси.

Классическая американская красота: правильные черты, ясные голубые глаза, светлые кудри под модной шляпкой. Платье дорогое — я прикинул, долларов на сто пятьдесят, не меньше. Украшения изящные, явно не бижутерия. Жемчужное ожерелье, серьги с камушками. На пальце — кольцо с бриллиантом, помолвочное.

Кукла. Но кукла из дорогого магазина. Семья состоятельная. Хотя, это не удивительно, деньги к деньгам. Было бы странно если бы у патентованного васпом каким является Коллинз невеста была бы беспородная.

Бетси защебетала, как скучала, как ждала, как готовилась к встрече, как выбирала платье. Розовое сначала хотела, но потом передумала, голубое больше подходит к глазам, а шляпку заказывала специально из Нью-Йорка…

Коллинз смотрел на неё влюблёнными глазами. Кивал, улыбался, держал за руку.

— Мистер Фуллер тоже из Детройта, — сказал он. — Служил в нашем полку.

— О, как замечательно! — захлопала в ладоши Бетси. — Значит, вы тоже будете на нашей свадьбе! Фил, мы же пригласим мистера Фуллера?

— Конечно, дорогая.

— Чудесно! Папа прислал автомобиль. Мистер Фуллер, мы можем вас подвезти до вокзала?

Я оглянулся. Большинство солдат уже разбрелись по набережной. Кто-то садился в трамвай, кто-то шёл пешком к паромной переправе, кто-то обнимался с родными. Таскать тяжёлый чемодан через весь Хобокен не улыбалось.

— Буду признателен.

Автомобиль семьи Стэнфорд ждал у ворот порта.

Packard Twin Six — длинный, чёрный, с кожаными сиденьями и хромированной отделкой. Двенадцатицилиндровый двигатель, мягкая подвеска, электрический стартер. За рулём сидел шофёр-негр в форменной фуражке и перчатках.

— Красивая машина, — заметил я, устраиваясь на заднем сиденье. Кожа мягкая, пахнет дорого. Отделка деревом — настоящий орех, не фанера.

— Папа обожает автомобили! — щебетала Бетси. — У нас их три. Ещё Ford для поездок по городу — ну, это так, для прислуги в основном. И Stutz Bearcat для развлечений — Фил, я тебя на нём покатаю, он такой быстрый!

Три машины. Одна для прислуги. Это уже не просто деньги. Это большие деньги.

Мы ехали через Хобокен к паромной переправе. Город был типично американским — широкие улицы, деревянные дома с верандами, зелёные лужайки перед домами. Бельё сушилось на верёвках, дети играли на тротуарах, собаки лаяли на проезжающие автомобили.

Пахло летом, свежескошенной травой, выпечкой из какой-то пекарни. Ни следа войны. Ни развалин, ни воронок, ни инвалидов на костылях. Америка воевала далеко от дома.

— А чем занимается ваш отец? — спросил я Бетси.

— О, у папы много интересов! — ответила она с гордостью. — Заводы, банки, недвижимость. Доли в General Electric и в General Motors. Ещё он строит дома для рабочих — говорит, что это выгодно и благородно одновременно. Рабочие живут в хороших условиях и лучше работают.

Папаша — серьёзный игрок. Заводы, банки, доли в GE и GM. Это не просто богатство — это влияние. Коллинз делает очень хорошую партию.

Паром через Гудзон был забит пассажирами. Рабочие возвращались с ночных смен — грязные лица, усталые глаза, руки в мозолях. Служащие ехали на работу — костюмы, котелки, портфели. Туристы любовались видами — щёлкали фотоаппаратами, показывали пальцами на небоскрёбы.

Первый класс — наверху, с чистыми скамейками и навесом от солнца. Третий класс — внизу, у машинного отделения, где жарко и воняет углём. Бетси и Коллинз, естественно, поднялись наверх. Я за ними.

Статуя Свободы была хорошо видна с палубы — зелёная от патины, величественная, со строгим лицом, обращённым к океану. Чайки кружились над её факелом.

— Красиво, — сказала Бетси, прижимаясь к Коллинзу. — Как в открытках.

— Да. Символ свободы и возможностей.

Символ. Им очередь на Ellis Island. Нам первый класс на пароме. Свобода разная бывает.

С другой стороны реки Манхэттен выглядел ещё более впечатляюще. Небоскрёбы росли прямо из воды, создавая ощущение гигантского каменного леса. Singer Building, Metropolitan Life Tower, Woolworth — каждое здание пыталось перерасти соседа.

Улицы внизу кишели жизнью. Автомобили гудели, трамваи звенели, повозки грохотали по мостовой. Люди сновали в разных направлениях — шляпы, котелки, платки, кепки. Муравейник. Большой, богатый муравейник.

— Первый раз в Нью-Йорке? — спросил Коллинз.

— Проездом был. Не останавливался.

— Удивительный город. Жаль, что нет времени осмотреться, поезд до Детройта через два часа.

От причала мы добрались до Penn Station на автомобиле.

Ехали по West Street вдоль Гудзона, потом свернули на 34-ю улицу. Движение плотное — автомобили, повозки, грузовики. Полицейский на перекрёстке махал руками, пытаясь навести порядок. Гудки, крики, ругань.

Penn Station показалась из-за угла как розовый дворец. Огромное здание из розового гранита и стали, с колоннами в три этажа и арочными окнами. Над входом — скульптуры орлов и богинь. Американцы любят масштаб.

Внутри было ещё грандиознее. Главный зал — как собор. Высоченные своды с кессонами, мраморные колонны, пол из полированного камня. Солнечный свет лился через огромные окна, витражи бросали цветные пятна на стены. Тысячи людей сновали по залам — чемоданы, сумки, узлы, коробки.

— Поезд до Детройта отправляется с платформы номер семь, — объявил служащий Pennsylvania Railroad в синей форме с золотыми пуговицами. — Отправление в одиннадцать тридцать.

У нас было время перекусить. Вокзальный ресторан — мраморные столы, белые скатерти, официанты в фартуках.

Бетси заказала салат и лимонад — следит за фигурой. Коллинз — бифштекс с жареной картошкой. Я — такой же бифштекс и кофе. Мясо неплохое, прожарка нормальная. После армейской бурды — почти ресторанная еда.

— Расскажите о своей семье, мистер Фуллер, — попросила Бетси между глотками лимонада. — Чем занимаются ваши родители?

— Отец — адвокат и профессор права в университете. Мать ведёт дом.

— Как благородно! Адвокат — это так романтично! Защищать справедливость, бороться за правду…

— А братья, сёстры?

— Нет. Единственный ребёнок.

— Как и Фил! — Она захлопала в ладоши. — Значит, вам есть о чём поговорить!

Коллинз был молчалив и задумчив. Ковырял вилкой картошку, смотрел в окно.

— Волнуешься? — спросил я его, когда Бетси отошла попудрить носик.

— Немного, — он вздохнул. — Родители ждут от меня многого. Отец хотел, чтобы я пошёл по его стопам — военная карьера, служба Родине. А я хочу заниматься литературой.

— Твоё дело.

— Попробуй объясни это отцу-полковнику.

Поезд до Детройта оказался комфортабельным — вагоны-пульманы с мягкими креслами и большими окнами.

Красное дерево, бархатная обивка, занавески с кистями. Негр-проводник в белой куртке разносил чай и газеты. Pennsylvania Limited — не для простых людей.

Я устроился у окна и смотрел на проплывающие мимо пейзажи.

Сначала — предместья Нью-Йорка. Кирпичные фабрики, дымящие трубы, рабочие кварталы. Потом — Нью-Джерси. Фермы, поля кукурузы, коровы на лугах. Белые церкви с острыми шпилями, аккуратные городки с главной улицей и мэрией. Пенсильвания — леса, холмы, угольные шахты. Огайо — бесконечные равнины, пшеница до горизонта.

Америка была большой. Очень большой. Страна, которая росла и развивалась, не оглядываясь на прошлое. Ни следа войны. Ни разрушенных городов, ни беженцев на дорогах. Только процветание — машины, заводы, дороги.

Место для людей с амбициями. Здесь можно развернуться.

Коллинз и Бетси сидели в соседних креслах, тихо разговаривали, строили планы. Свадьба осенью — Бетси хотела октябрь, золотые листья, романтика. Дом купят в хорошем районе — папа поможет. Дети — минимум трое, а лучше четверо.

— И собаку заведём! — щебетала Бетси. — Фил, ты же любишь собак? Золотистого ретривера, они такие милые!

— Конечно, дорогая.

У них всё будет. Деньги, дом, собака. Дети, прислуга, машины. Стандартный набор для счастья.

У меня — другие планы.

Поезд прибыл в Детройт на закате.

Город встретил нас запахами угля, машинного масла и металла. За окном проплывали заводские корпуса — Ford, Dodge, Packard. Трубы дымили, краны поворачивались, грузовики сновали по дорогам. Детройт — сердце американской промышленности. Здесь делали автомобили, которые меняли мир.

Michigan Central Station — величественное здание из красного кирпича с высокой башней. Часы на башне показывали семь тридцать. Внутри — гулкий зал с колоннами, мраморный пол, люстры под потолком. Пассажиры, носильщики, торговцы газетами, чистильщики обуви.

— Ну вот мы и дома, — сказал Коллинз, выходя из вагона.

— Дома.

Ладно. Пусть будет дом. Начинать откуда-то надо.

На выходе нас ждал ещё один автомобиль — Cadillac семьи Коллинзов. Тоже не дешёвый.

— Не забудь про встречу ветеранов, — напомнил Коллинз, пожимая мне руку. — «Золотой якорь» на Вудворд-авеню. Через неделю, как все устроятся. Пришлю записку.

— Приду.

Встреча однополчан. Полезные знакомства. Надо идти.

Бетси попрощалась — воздушным поцелуем и обещанием пригласить на свадьбу. Они сели в свой Cadillac и уехали в сторону богатых кварталов.

А мне предстояла другая дорога.

— Поезд до Батл-Крик отправляется с платформы номер три! — объявил служащий. — Остановка в Кэмп Кастер!

Военный поезд — совсем другое дело. Жёсткие деревянные скамейки, окна без стёкол, запах угля и пота. Вагоны старые, обшарпанные — для солдат сойдёт.

Пассажиры — военные. Кто возвращался из отпуска, кто ехал на демобилизацию, кто по служебным делам. Форма разная — пехота, артиллерия, кавалерия, медики. Нашивки, шевроны, ордена.

Напускная бравада и гордость, герои мать их, спасители. Остальные сотни а то и миллионы жизней положили, что мы, что англичане с французами.

А эти к шапочному разбору пришли а понтов как будто каждый янки лично всю кайзеровскую армию разгромил.

За окном темнело. Поля сменялись перелесками, городки мелькали огнями. Где-то в вагоне играла губная гармошка — «Keep the Home Fires Burning». Сентиментальная чушь, но солдаты подпевали.

Разговоры вокруг — о войне, о доме, о планах.

— Слышал, в Питтсбурге забастовка? Триста тысяч рабочих.

— Большевики мутят.

— Да какие большевики. Просто людям жрать нечего.

— А в Чикаго негры бунтуют. Белых бьют.

— Надо их всех к стенке.

— Да, чтоб знали своё место. чёрные, красные, да хоть зелёные. распустились твари.

Кэмп Кастер встретил меня знакомыми бараками, плацами и запахом армейской кухни.

Ничего не изменилось за два года. Те же деревянные постройки, та же пыль на дорогах, те же флаги над штабом. Только теперь это был не тренировочный лагерь для новобранцев, а демобилизационный центр.

В канцелярии — очередь. Сержант за столом проверял документы, отмечал в журнале.

— Фуллер, Роберт Эдвард, четвёртый. 339-й пехотный. Ранен, комиссуется по состоянию здоровья. Так?

— Так точно.

— Барак семнадцать, койка сорок два. Завтра — врач, потом офицер по демобилизации. Вопросы?

— Нет.

Барак — двухъярусные койки, запах пота и ваксы. Соседи такие же демобилизующиеся. Артиллерист с рукой в гипсе, сапёр с осколком в ноге, ефрейтор с контузией. Лица усталые, глаза пустые.

— Откуда? — спросил артиллерист.

— 339-й пехотный. Россия.

— А, полярник, говорят что барахла оттуда вывезли ну просто немеряно. Так?

— Было такое.

Ужин в столовой — тушёнка, картошка, хлеб, кофе. Нормально. После окопов любая горячая еда — праздник.

После ужина прошёлся по лагерю. Солнце садилось за дальними бараками, небо горело красным и оранжевым. Где-то играла гармошка, кто-то пел. Мирная армейская идиллия.

Скоро всё это кончится. Армия, бараки, горн по утрам. Начнётся гражданская жизнь.

И я к ней готов.

Вернулся в барак, когда стемнело. Лёг на жёсткую койку, смотрел в потолок.

Завтра — медкомиссия, бумаги, печати. А потом — Детройт.

Горн сыграл отбой. Знакомый звук.

Завтра разберёмся.

Конец третьей главы