Волкодав

Глава 21

Полиция приехала через семь минут. Два автомобиля, четверо патрульных, сержант. Для этого района — реакция молниеносная. Оно и понятно: больница Святой Марии стоит в приличной части города, здесь стрельба — событие из ряда вон. За последние лет двадцать самым громким преступлением в округе была попытка кражи уздечки у приезжего ковбоя из Техаса, и то потому, что ковбой оказался не один, а с парой друзей и револьвером. Так что два трупа во дворе больницы, изуродованный нападавший, воющая старуха в наручниках и здоровенный дог, облизывающий кровь с морды, — это, мягко говоря, выходило за рамки привычного.

Сержант оказался толковый. Оцепил двор, расставил патрульных, вызвал подкрепление. Я предъявил удостоверение, коротко обрисовал картину: покушение на федерального агента, нападавшие нейтрализованы, задержанная — соучастница.

А потом начали приезжать все.

Первым — через пятнадцать минут после стрельбы — появился Кокс. Один, на своём автомобиле, без пиджака, в одной жилетке — видимо, сорвался из дома, не одеваясь. Лицо белое, глаза бешеные.

— Роберт! Цел⁈

— Цел. Они — нет.

Он посмотрел на трупы, на Рекса, на Ядвигу, которую держали двое патрульных. Выдохнул.

— Чёрт. Чёрт, Роберт.

Через пять минут после Кокса подъехали ещё два автомобиля. Баркер — собранный, в пальто поверх костюма, с сигарой в зубах. За ним — Хэрисон, Пейн, Макинтош. Кэмпбелл и Уитмор появились чуть позже, но тоже появились. Полный состав детройтского отделения Бюро расследований — все восемь агентов, включая меня, — стоял во дворе больницы Святой Марии воскресным вечером в октябре.

Надо отдать должное моим коллегам. Оперативность была на высоте. Покушение на агента Бюро — это не кража уздечки. Это удар по всей конторе. И они это понимали.

Последним прибыл комиссар Коглан. На служебном автомобиле, с капитаном Маккензи. Коглан — в воскресном костюме, при котелке, с тростью. Видимо, оторвали от семейного ужина. Лицо серьёзное, но в глазах — азарт. Коглан любил такие дела. Громкие, ясные, с понятным злодеем и понятным героем.

— Роберт! — Он пожал мне руку. — Жив-здоров? Молодец. Ты им показал.

— Показал, — согласился я. — Двоих насмерть, третьего Рекс порвал.

Коглан покосился на дога.

— Славная псина. Надо бы ей медаль дать. — Он повернулся к Баркеру. — Артур, что мы имеем?

Баркер, к тому моменту уже осмотревший место и выслушавший мой доклад, ответил коротко:

— Организатор — Войцех Возняк. Хэмтрамк, Комор-стрит. Дядя Станислава Возняка, которого Фуллер застрелил в сентябре. Кровная месть. Наводку дала вот эта, — он кивнул на Ядвигу, — санитарка из больницы, мать одного из нападавших.

— Возняк, — повторил Коглан. Нахмурился. — Откуда я знаю эту фамилию? Маккензи?

— Войцех Возняк, — тут же прозвучал ответ, — Контрабанда, скупка краденого, рэкет. Числится в нашей картотеке с шестнадцатого года. Хэмтрамкская полиция не может или не хочет его брать.

— Теперь возьмут, — сказал Коглан. — Сегодня.

Он посмотрел на Баркера. Баркер посмотрел на него. Два руководителя — федеральный и городской — поняли друг друга без лишних слов.

— Комиссар, — сказал Баркер, — ваши люди проводят задержание. Мои — в сопровождении, координация и фиксация. Как обычно.

— Как обычно, — кивнул Коглан. — Маккензи, свяжитесь с тамошней полицией. Пусть подготовят специалиста из местных, кто знает дом. Я выделяю группу от Детройта.

— Сделаем, комиссар.

— Сегодня вечером, — подчеркнул Баркер. — Каждый час промедления — шанс, что его предупредят.

Всё. Машина завертелась. Спасибо пани Ядвиге за наводку, без неё пришлось бы искать Возняка неделями. А так имя, фамилия, улица. Нам оставалось только приехать и забрать.

Операцию подготовили меньше чем за два часа

И нам, Бюро, делать пришлось немного. Организация легла на полицию. Коглан выделил сержанта Мэрфи с шестью детройтскими полицейскими. Из Хэмтрамка присоединился сержант Новак, обамериканившийся поляк второго поколения, знавший район как свои пять пальцев, и его напарник, молодой патрульный Яблонски.

Новак знал Возняка лично.

— Войцех — тяжёлый человек, — сказал он во время короткого инструктажа на парковке у федерального здания. — Если учует неладное, уйдёт через задний двор, оттуда через забор к Козловским, а у них сквозной проход на Карпентер-стрит. Так уже было.

— Значит, перекрываем и Карпентер, — сказал Мэрфи.

— Именно.

От Бюро поехали пятеро: я, Кокс, Хэрисон, Пейн и Макинтош. Баркер остался в офисе — координировать, если понадобится что-то срочное.

Но мы, само собой, на первый план себя не выставляли. Бюро осуществляло, скажем так, помощь в координации операции. Полиция стучит в двери, полиция проводит арест, полиция обыскивает. Мы глаза, уши и блокнот.

Хэмтрамк вечером воскресенья был тих. Тише, чем в будний день: завод Dodge Main не дымил в полную силу, рабочие отдыхали, улицы пустовали. Только из окон лился свет, да где-то играл аккордеон — что-то тоскливое, польское, про утраченную родину.

Комор-стрит оказался маленькая улочкой с деревянными домами, заборами и бельём на верёвках. Пахло жареным луком и углём. Дом Возняка одноэтажный, обшитый вагонкой, с покосившимся крыльцом. Тёмные окна намекали на то что там никого нет, но Новаке сказал что это не так

Мы с Коксом припарковались на углу Комор и Карпентер. Хэрисон, Пейн и Макинтош — чуть дальше, на соседней улице. Полицейские подъехали с двух сторон. Тихо, без сирен.

Новак и Яблонски зашли со стороны Карпентер, перекрыли путь через двор Козловских.

Мэрфи со своими двинулся к парадному.

Ну а я стоял у машины, курил и наблюдал. Покушение на убийство это не федеральное дело, агенты Бюро для закона обычные граждане. Так что формально нас тут быть не должно.

Мэрфи поднялся на крыльцо, которое жалобно заскрипело, этот коп мужчина основательный, фунтов на двести двадцать. Постучал тяжело, властно.

— Полиция! Откройте дверь!

Тишина. Шорох. Потом — грохот со стороны заднего двора.

Мэрфи ударил ногой в дверь. Замок хрустнул.

А со двора раздался голос Новака, по-польски, потом по-английски:

— Stać! На колени! Руки за голову!

Что ж, это было ожидаемо. Возняк полез через задний двор и предсказуемо нарвался на Новака, который взял подозреваемого когда тот в одном исподнем уже был на заднем дворе соседа. Быстрый однако

Через три минуты всё было кончено. Возняк, на полу кухни, в наручниках, босой, в нательной рубахе и панталонах. Он оказался мужчиной приятным во всех отношениях невысокий, коренастый, сломанный нос, с маленькими глубоко посаженными глазами. НУ красавчик же!

Я вошёл после, когда поляк уже был в наручниках. Опять же это было нарушением, но кто бы мне это запретил, особенно после того как ребятки хозяева дома пытались наделать во мне маленьких симпатичных дырочек 38 калибра

Возняк увидел меня и дёрнулся так, что полицейскому пришлось навалиться ему на плечи.

— Ты! Ты! Мразь! Моего Стася! Моего крестника!

По-польски, по-английски, вперемешку. Ненависть, настоящая, звериная, такая, от которой жилы на шее вздуваются и глаза наливаются кровью. Это не было игрой. Возняк ненавидел меня всей душой, всеми потрохами, каждой клеткой своего коренастого тела.

— Голубчик, что ж вы так надрываетесь? — сказал я по-русски, он дёрнулся и замолчал от удивления, понмсмает меня, скотина, — Поберегите нервы. Вы что, не знаете, что все болезни от них? А вам же еще сидеть долго, лет 20 не меньше. Здоровье, дорогой мой, вам еще понадобится.

Тот тут же заткнулся и теперь смотрел на меня так как будто дырку просверлить пытался, смотри-смотри, урод, мне не жалко.

— Сержант, — обратился я к Мэрфи, — рекомендую тщательно осмотреть подвал. У подозреваемого могут быть тайники.

Мэрфи кивнул и отправил людей вниз.

Обыск занял около часа.

Нашли немало. В подвале, за фальшивой стеной контрабандный табак. Блоки, увязанные бечёвкой. Несколько коробок с автомобильными деталями, поршни, карбюраторы, новенькие, заводские. Краденое. Два револьвера и дробовик. Пачка наличных, около трёхсот долларов, завёрнутых в промасленную тряпку.

Стандартный набор мелкого хэмтрамкского бандита. Контрабанда, скупка краденого, немного оружия. Лет на пять-семь, если повезёт с судьёй. Но с учётом покушения на убийство, а это главное обвинение, всё остальное лишь довесок, Возняку светило значительно больше.

Чего мы не нашли, так это ничего политического. Ни листовки, ни газеты, ни брошюры. Ни единого клочка бумаги с условным портретом Ленина или призывом к пролетариям объединяться революции. Подвал Возняка был подвалом бандита, а не подпольной типографией. Что, собственно, и следовало ожидать, Возняк был шкурой и рэкетиром, а не идейным борцом за счастье рабочего класса. Хотя Кокс на это надеялся, всё-таки истерия вокруг красной угрозы потихоньку затапливаал страну и мой начальник не стал исключением.

Возняка увезли в участок. Полиция опечатала дом. Мы — Бюро — зафиксировали результаты обыска, описали найденное, составили протокол осмотра. Бумажная работа, тихая, скучная, необходимая.

На улицу высыпали соседи — женщиныв платках, старики, дети. Смотрели молча. Возняка в Хэмтрамке знали все, и его арест стал событием. Я стоял у машины и курил. Кокс рядом.

— Чисто, — сказал Кокс. — Контрабанда и ворованное. Ничего интересного для нас.

— Угу, — ответил я. — Ничего интересного.

Мы уехали. На этом, казалось, история с Возняком должна была закончиться. Обычное уголовное дело. Покушение, арест, суд, срок. Полицейская рутина, в которой Бюро сыграло свою привычную роль молчаливого помощника.

Но через три дня Возняк попросил о встрече.

О том, что Возняк хочет говорить, мне сообщил Мэрфи. Позвонил во вторник утром.

— Фуллер, твой поляк просит свидания. Говорит, у него есть что-то для федералов. Лично для тебя.

— Для меня?

— Его слова. «Скажите тому высокому, что я хочу поговорить. У меня есть кое-что, что ему понравится».

Я положил трубку и задумался.

Три дня в камере, три дня, чтобы посчитать варианты. Возняк не дурак. Он сидел и считал. Покушение на убийство — организатор. Показания Ядвиги, показания Кшиштофа. Оба соучастники, их слово можно оспорить, но два набора показаний, совпадающих в деталях это серьёзно. Плюс контрабанда, краденое, оружие. Адвокат перспективы у него тухлые

А если есть что предложить? Если есть информация, которая стоит дороже, чем молчание?

Возняк — местный криминал. Он знает Хэмтрамк как свои пять пальцев. Знает, кто кому что носит, кто за что платит, где что лежит. Информация — его валюта. Он всю жизнь ею торговал. И сейчас решил расплатиться.

Я зашёл к Баркеру.

— Возняк хочет говорить. Предлагает информацию.

Баркер поднял глаза от бумаг.

— Какого рода?

— Пока не знаю. Говорит, «что-то для бюро».

Баркер помолчал.

— Сходи. Послушай. Если что-то стоящее мы это обсудим. Но ничего не обещай. Мы не прокуратура, сделки — не наша компетенция.

— Понял.

— Возьми Кокса.

Камера предварительного заключения при центральном участке на Бодуэн-авеню. Я знал это место — сам тут сидел в сентябре, после перестрелки на Вудворд. Только тогда мне дали одиночную камеру с чистым бельём и ужин из кафе. Возняк таких привилегий не удостоился.

Его привели в допросную — маленькую комнату с одним столом и тремя стульями. Наручники не сняли. Он сел, положил руки на стол. Лицо осунулось за три дня, под глазами тёмные круги, щетина. Но глаза — всё те же. Злые, живые, считающие.

Мэрфи стоял у двери. Формально это его территория, его арестант. Мы с Коксом — гости. Консультанты.

— Ну, — сказал я. — Я слушаю, Войцех.

Он смотрел на меня. Долго. С ненавистью само собой, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Интересно что

— Я знаю, что мне светит, — сказал он наконец. По-английски, с заметным акцентом, но внятно. — Покушение. Десять лет, может пятнадцать. Если прокурор упрётся — двадцать.

— Возможно, — ответил я.

— Я не дурак, Фуллер. Ты убил моего племянника. Я хотел тебя убить. Не получилось. Ладно. — Он сцепил пальцы. — Теперь я хочу сделку.

— Мы не прокуратура, — сказал Кокс.

— Знаю. Но вы можете замолвить слово. Бюро имеет вес. Если вы скажете прокурору, что я помо это может многое значить.

— Зависит от того, чем ты поможешь, — сказал я.

Возняк помолчал. Облизнул губы. И начал говорить.

— В Хэмтрамке есть человек. Якуб Ковальский. Мастер в литейном цеху на Додже. Важный человек, все его знают. Секретарь в гнезде «Сокола» на Джозеф Кампо.

Я не перебивал.

— Ковальский пришёл ко мне два месяца назад. Сказал, что ему нужно спрятать кое-что. Ненадолго. На пару недель, может месяц. Заплатил пятьдесят долларов. Наличными.

— Что спрятать? — спросил я.

Возняк облизнул губы.

— Литературу. Книжки, газеты, листовки. Всё на английском, немного на польском. Коммунистическая агитация. Призывы к забастовке, к объединению рабочих. Портреты этого, бородатого… Маркса. И листки какие-то — списки, адреса, я не вчитывался. Мне за это не платили.

Кокс рядом со мной подался вперёд. Я почувствовал, как он напрягся. Коммунистическая агитация — это были волшебные слова для любого агента Бюро в двадцатом году. Магическое заклинание, от которого у моих коллег загорались глаза и учащался пульс.

— Где это хранится? — спросил я спокойно.

— У меня есть ещё одно место. Не на Комор-стрит. Другое. Ваши его не нашли.

— Адрес.

— Сначала обсудим условия.

Я посмотрел на Кокса. Кокс посмотрел на меня. Потом на Мэрфи.

— Войцех, — сказал я, — давай начистоту. Ты сейчас сидишь в камере с обвинением в организации покушения на убийство. Плюс контрабанда, краденое, оружие. Лет пятнадцать-двадцать. Это первый факт.

Второй факт, мы не прокуратура и сделок не заключаем. Да и вообще мы тут ни при чём. Бюро в делах городской полиции не участвует. Третий факт, но если то, что ты предлагаешь, окажется стоящим, мы можем рекомендовать, только рекомендовать прокурору проявить… снисходительность. Рекомендовать. Не гарантировать.Напомню, дружок, нас тут вообще нет. А если и есть то ты говоришь с частным лицом, которого хотел убить

Возняк это понимал. Он был не дурак. Он всю жизнь торговал и знал, что на рынке не всегда дают ту цену, которую хочешь.

— Ладно, — сказал он. — Рекомендация. Пусть будет рекомендация.

Помолчал. Пожевал губу.

— Флеминг-стрит, дом четырнадцать. Сарай во дворе. Замок навесной, ключ под третьим кирпичом от угла, справа от двери. Там два ящика. Стоят у дальней стены, накрыты мешковиной.

— Чей дом? — спросил Мэрфи.

— Мой. Оформлен на двоюродного брата, Тадеуша Возняка. Но Тадеуш в Чикаго, уехал в августе. Дом пустой.

— Расскажи подробнее про Ковальского, — попросил я.

Возняк хмыкнул.

— Якуб Ковальский. Лет тридцать пять, может сорок. Крепкий мужчина, руки рабочие, но говорит красиво. Образованный, что ли. Не похож на обычного рабочего.

— Давно он на Додже?

— С весны этого года. До этого, говорят, работал где-то ещё. Кажется, на Форде. А может, и нет. Мне без разницы, где он работал. Он заплатил — я спрятал. Всё.

— Как он на тебя вышел?

— Через «Сокола». Я там бываю. Не часто, но бываю. Пиво, карты. Ковальский там секретарь. Он ко мне подошёл после собрания, отвёл в сторону, сказал: «Пан Войцех, мне нужна ваша помощь. Дело деликатное. Хорошо заплачу». Ну, я и согласился. Пятьдесят долларов за два ящика — почему нет?

— И тебя не смутило, что это коммунистические материалы?

Возняк посмотрел на меня как на дурака.

— Фуллер, мне плевать, что в этих ящиках. Хоть порнография, хоть Библия, хоть призывы к восстанию марсиан. Пятьдесят баксов это пятьдесят баксов. Я бизнесмен, а не идеолог.

Честный ответ. Уважаю. В определённом смысле.

— Ковальский говорил, зачем ему это хранить? Почему не у себя?

— Сказал, что дома опасно. Что на заводе ищейки, проверяют шкафчики, следят. Что если найдут — выгонят с работы, а может, и посадят. Ему нужно было место на стороне. Тихое, надёжное.

— И ты — тихое и надёжное место, — сказал я с лёгкой иронией.

— Было. Пока ты с приятелями не решил попить пива в том сраном баре.

— Достаточно, — сказал я, разговор уже ушёл в сторону от конструктива и можно было заканчивать

Мы вышли из допросной. В коридоре Кокс закурил, не дожидаясь выхода на улицу. Руки у него чуть дрожали, не от страха, от возбуждения.

— Роберт, — сказал он тихо, — если это правда…

— Если это правда, — закончил я за него, — у нас коммунистическая ячейка на заводе Доджа. С материалами, с адресами, с именами. Баркер будет счастлив.

— Баркер будет в экстазе, — поправил Кокс. — А Вашингтон — тем более. Палмер давит на всех начальников отделений, требует результатов. Красная угроза, рейды, аресты. Нам нужны дела, Роберт. Настоящие, громкие дела. И если Возняк не врёт…

— Возняк не врёт, — сказал я. — Ему незачем. Он продаёт единственное, что у него есть, информацию. Если обманет, сделки не будет. Он это понимает.

— Тогда едем на Флеминг-стрит.

— Сначала — к Баркеру.

Баркер выслушал молча. Не перебивал, не переспрашивал. Только сигара в зубах тлела, и дым медленно поднимался к потолку. Когда я закончил, он помолчал секунд десять. Потом снял очки, протёр их платком, надел обратно.

— Флеминг-стрит, дом четырнадцать, — повторил он. — Хорошо. Полиция организует обыск, мы в сопровождении. Как обычно. Сегодня.

— Сегодня, — подтвердил Кокс.

Баркер посмотрел на меня.

— Фуллер, ты понимаешь, что это может быть?

— Понимаю, сэр.

— Коммунистическая ячейка на Dodge Main. Организованная группа с агитационными материалами, со складом, с секретарём в польском клубе. Это не одиночка с листовкой. Это структура. В Вашингтоне будут очень довольны, мы покажем результат который они ждут. И это очень серьезный успех

Он встал, подошёл к карте Детройта на стене. Ткнул пальцем в Хэмтрамк.

— Dodge Main — двадцать пять тысяч рабочих. Половина — поляки. Если красные агитаторы работают среди них организованно… — Он не закончил фразу, но и так было понятно.

— Действуем, — сказал Баркер. — Кокс, свяжись с Мэрфи. Фуллер — со мной, обсудим детали.

Обыск на Флеминг-стрит прошёл тихо и быстро.

Дом оказался именно таким, как описал Возняк: пустой, заброшенный, с заколоченными окнами. Двоюродный брат Тадеуш действительно уехал — соседи подтвердили. Сарай во дворе, маленький, дощатый, с навесным замком. Ключ — под третьим кирпичом от угла, как и было сказано.

Мэрфи открыл замок. Мы вошли.

Сарай пах сыростью, пылью и мышами. Старые инструменты на стене, сломанные санки, ржавое ведро. У дальней стены под мешковиной стояли два деревянных ящика. Небольшие, примерно два фута на полтора каждый.

Мэрфи снял мешковину. Открыл первый ящик.

Газеты. Листовки. Брошюры. Плотно уложенные, аккуратно перевязанные бечёвкой.

Я надел перчатки и достал верхнюю пачку.

«The Worker» — коммунистическая газета, несколько десятков экземпляров. «Голос рабочего» — на польском, с красной звездой в заголовке. Листовки: «Рабочие Детройта! Объединяйтесь!», «Капиталисты крадут ваш труд!», «Требуйте справедливой оплаты!». Портреты Маркса. Программа коммунистической партии. Инструкции по организации забастовочного комитета.

Второй ящик оказался интереснее. Помимо литературы — записная книжка. Тонкая, в картонной обложке. Внутри — имена, адреса, пометки. Почерк аккуратный, учительский.

— Список, — сказал Кокс, заглядывая мне через плечо. Голос у него был как у ребёнка, нашедшего клад. — Список членов ячейки.

Я пролистал книжку. Десятка три имён. Напротив каждого — место работы. Dodge Main, литейный цех. Dodge Main, сборочный. Dodge Main, кузнечный. Все — Dodge Main. Все — поляки, судя по фамилиям.

И на первой странице, крупными буквами: «Гнездо „Сокол“, Джозеф Кампо, 8127. Собрания — каждый вторник, 19:00».

— Вот тебе и мелкий бандит Возняк, — тихо сказал Мэрфи. — Не врал, сукин сын.

Нет. Не врал. Возняк торговал честно. Отдал то, что имел, и получит то, что заслужил. Ничего личного, только бизнес

Мы аккуратно упаковали всё обратно, описали содержимое, составили протокол. Два ящика переехали в федеральное здание на Форт-стрит, в хранилище вещественных доказательств.

Ну а саму операцию, рейд если быть точным, назначили на следующий день.