Волкодав

Глава 20

Следующее воскресенье, день, когда мне нужно было навестить миссис Билл, выдалось ясным и холодным.

Вообще, осень в Детройте, вернее вот эта её часть, очень эфеектная. Это время, когда клёны горят золотом и багрянцем, воздух пахнет дымом и палой листвой, а по утрам на траве серебрится иней. Красиво! Настолько красиво, что даже у меня, человека не склонного к сантиментам, что-то ёкнуло внутри, когда я вышел на крыльцо и вдохнул этот октябрьский воздух.

А потом, прямо сразу вслед за вот этой секундой восторга природой, у меня переключился режим. И я понял, что вот это вот всё — все эти багряные клёны, листва, иней и прочее — это здесь красиво. В моём богатом и благополучном районе. А в большей части Детройта октябрь — это просто октябрь. Это просто очередной месяц, в котором трубы, бесчисленные заводские трубы этого индустриального сердца Америки, всё так же чадят.

Тысячи и тысячи уставших уже с утра рабочих идут по своим цехам строить как свою личную скромную американскую мечту, так и общенациональный рай. И большая часть их усилий в результате конвертируется не в ростбиф и свежий хлеб на столе у этих самых рабочих, а в звонкую монету.

Ну или в приятный любому человеку шелест вечнозеленых бумажек с улыбающимися или серьезными портретами ныне мёртвых президентов и прочих политиков типа Гамильтона.

Когда эти мысли промелькнули у меня в голове, я ухмыльнулся. Что-то меня на какую-то околокоммунистическую риторику потянуло. Прям как будто бы перед выходом на эту прогулку я прочитал ещё не написанную «Одноэтажную Америку» Ильфа и Петрова. Надо вот эти игры разума как-то держать в узде, потому что не пристало агенту Бюро сомневаться в том, что он делает.

Прогулка закончилась достаточно быстро. Рекс обошёл свои владения, отметился у каждого второго столба. Царственно проигнорировал котов, кошек и собак. Поздоровался с местной красоткой, девочкой-пуделем, и вернулся домой с видом монарха, завершившего обход территории.

На кухне меня уже ждал завтрак. Сегодня это была яичница с ветчиной, свежий хлеб, масло, кофе. Кофе, к слову, у Милицы получался отменный. Она варила его по-сербски. Именно так. Моя экономка называла кофе по-турецки кофе по-сербски. Видимо, национальная гордость не позволяла использовать правильное название. Но в любом случае — гуща на дне турки и аромат такой, что хоть вывеску вешай на двери моего дома: «Кафана пани Милицы. Лучший кофе к западу от Стамбула».

— Мистер Фуллер, — сказала она, подливая мне вторую чашку, — вы сегодня в больницу поедете?

— Да, обещал привезти Рекса. Миссис Билл очень хочет его повидать. Доктор говорит, что это может помочь в её выздоровлении.

— Ну слава Богу, — вздохнула моя экономка и перекрестилась. — Может быть, наконец заберёт этого обжору. Ну сил моих больше нет смотреть, как эта псина просто уничтожает котлеты. Сколько можно кормить этого телёнка?

— Милица, ну посмотри на него, он же собака. Собаки любят мясо. Да и вообще, Рекс — воспитанный джентльмен. По-моему, он наоборот добавляет шарма дому. Если миссис Билл его заберёт, я буду по нему скучать.

— Если⁈ — тут же вскинулась Милица. — Что вы такое говорите, мистер Фуллер? Какое «если»? Когда миссис Билл его заберёт! Наконец-то миссис Билл его заберёт! «Если»! Вы как будто бы не хотите его отдавать!

На этом наша с ней очередная, и уже традиционная, пикировка по поводу Рекса закончилась. И я отправился собираться.

Серый костюм, рубашка, галстук. И само собой — пистолет в подмышечную кобуру. Да, агентам Бюро носить оружие формально не пристало, но сейчас, вообще-то, у меня мой законный выходной. А значит, я частное лицо. А частному лицу оружие носить можно. А такому частному лицу, как я, — не просто можно, но и нужно.

Закончив сборы, я глянул на себя в зеркало. То, что я увидел в нём, меня устроило. Можно отправляться на рынок.

Новенький «Хадсон» завёлся с полоборота. И я поехал.

Рынок в воскресенье оказался отдельной историей.

Огромная территория, кирпичные павильоны с навесами, ряды прилавков под открытым небом. Сюда стекались фермеры из всех окрестных графств. Октябрь — самый разгар сезона. Яблоки, груши, тыквы, кабачки размером с артиллерийский снаряд, банки с мёдом, копчёное мясо, сыры, даже виноград.

Ну и само собой — яблоки. Их величество яблоки. Мичиган, как оказалось, один из самых яблочных штатов в стране. И сорта — Northern Spy, Baldwin, Jonathan — отличались не только названиями, но и по сути. Горы яблок — красные, жёлтые, зелёные — лежали на прилавках, и запах от них стоял такой, что хотелось просто стоять и дышать.

Вот этот свежий аромат сада, детства, радости — он сразу погрузил меня в воспоминания о бабушкином доме и о каникулах, которые я проводил в деревне. Сразу вспомнилось, как я выходил в сад, срывал с ветки яблоко. Штрифель. По-моему, это был штрифель. А затем, даже не протирая, с удовольствием откусывал большой кусок этого восхитительного сахарного великолепия. Воспоминание было таким вкусным и ярким, что прямо сейчас мне захотелось яблок так сильно, что рот наполнился слюной.

Решено. Помимо обязательного для посещения больницы набора для миссис Билл куплю и себе яблок. Немного,фунтов десять, ну максимум двадцать. Ладно, тридцать фунтов яблок — вот чуть-чуть, чтобы и самому поесть, и попросить Милицу сделать повидло-варенье. В конце концов, когда наслаждаться яблоками во всех их видах, как не сейчас?

Для больничного гостинца я купил корзинку. Плетёную, аккуратную, с ручкой. Набрал помимо яблок груш, четыре штуки, красивых, спелых, с веточками. Подумав прикупил еще и винограда, пусть старушка порадуется.

И присовокупил к этому великолепию коробочку шоколадных конфет, красивую, с вышивкой на крышке. Упаковка Whitman’s Sampler, классика, которую, как оказалось, в Америке знал каждый.

Корзинка получилась обстоятельная, увесистая. Фрукты, конфеты. Сверху — красивая плетёная салфетка. Всё, что нужно для того, чтобы приличный молодой человек порадовал пожилую даму, поправляющую здоровье, испортившееся в том числе и по его вине.

Расплатился, всё вместе вышло меньше двух долларов, и пошёл к машине.

Домой я вернулся к часу дня. Поставил корзинку на переднее сиденье «Хадсона», вывел Рекса.

— Поехали, приятель. К хозяйке.

Рекс запрыгнул в машину и устроился на полу заднего сиденья. Не на диване — на полу. Лёг, положил морду на лапы. Ни суеты, ни беспокойства. Покойный мистер Билл, очевидно, приучил его ездить именно так — аккуратно, не пачкая обивку. Воспитание чувствовалось в каждом жесте этого пса.

Поехали.

Воскресный Детройт был почти пуст — само собой, если сравнивать с ним же в будний день. Очень много горожан ещё в церквях, на мессе, на богослужениях. Солнце светило ярко, но уже не грело — октябрьское солнце обманчиво.

До больницы Святой Марии — минут пятнадцать езды. Я ехал по Грасиот-авеню, потом свернул к Клинтон-стрит. Знакомый маршрут: неделю назад я проделал тот же путь, только без собаки и без корзинки.

Припарковался на улице, чуть дальше от входа, чем в прошлый раз. Так удобнее — ближе к калитке с Монро-стрит, через которую договорился зайти с доктором Маршаллом.

Вышел из машины. Взял корзинку и повесил её на левый локоть. В правой — поводок Рекса. Обе руки заняты, но ничего страшного.

Рекс вышел степенно, огляделся. Принюхался. Незнакомое место, новые запахи. Но вёл себя спокойно — ни лая, ни рывков. Настоящий джентльмен. Дэнди практически.

Мы с ним, кстати, отличная пара. Роб — парень крупный, и Рекс ему под стать. Смотримся просто шикарно. А уж если бы брать собаку в поле… Агент и его пёс.

Хотя нет. Это уже какая-то комиксятина полезла. Не хватало ещё красные трусы поверх трико напялить. Ну и плащ, да. Какой супергерой без плаща?

Мы пошли к калитке. Мимо кирпичной стены больницы, мимо окон первого этажа с распахнутыми форточками, мимо водосточной трубы, по которой стекала последняя дождевая вода.

Обычное воскресенье. Обычный визит.

Калитка с Монро-стрит была деревянная, невысокая, выкрашенная когда-то в зелёный цвет, который давно облез. Не заперта — как и обещал доктор Маршалл.

Я толкнул калитку и вошёл во дворик.

Он оказался небольшой. Две скамейки, два клёна с облетающей листвой, кирпичная дорожка от калитки до чёрного хода больницы. Окна первого этажа,закрытые, но за стеклом виднелись какие-то занавески. Тихо, спокойно, листья шуршали под ногами.

И женщина.

Она стояла у чёрного хода, справа от двери. Маленькая, худая, в сером фартуке санитарки поверх тёмного платья. Платок на голове. Руки красные, потрескавшиеся. Лицо старше, чем, наверное, было на самом деле.

Я её узнал. Не сразу, но узнал. Санитарка со второго этажа, если я не ошибаюсь. На прошлой неделе, когда я приходил к миссис Билл, она мыла пол в коридоре, а потом занялась дверьми. Бедная женщина. Руки у неё прям очень характерные — изъеденные химикатами и очевидно артритные. Видно, что жизнь тяжёлая и работает она с утра до ночи.

— Добрый день, — сказал я приветливо, проходя мимо.

Она не ответила.

Но посмотрела. И вот этот взгляд… Я поймал его краем глаза, и что-то внутри меня — не разум, нет, что-то более древнее, более звериное — среагировало. Подало сигнал.

Глаза у неё были странные. Не испуганные, не злые. В них было ожидание. Напряжённое, натянутое, как стальная проволока. Так смотрит человек, который знает, что через минуту произойдёт что-то. Который ждёт этого. Который хочет этого. Который жаждет этого.

Я отметил это. Где-то на периферии сознания зафиксировал: что-то не так. Но не обработал. Не успел. Потому что Рекс потянул поводок к скамейке, и вообще сейчас позовут миссис Билл, и…

Я повернулся к скамейке.

И увидел глаза санитарки снова.

Она смотрела не на меня. Мимо меня. За мою спину. На калитку.

И в этих глазах что-то изменилось. Страх и ожидание исчезли. Вместо них появилось другое. Торжество. Злобная, тёмная, страшная радость. Триумф.

А дальше всё произошло за долю секунды.

Инстинкт. Чистый инстинкт, вбитый куда-то в подкорку. Вот что у меня работало.

Сзади — топот. Быстрые шаги по кирпичной дорожке. Несколько человек. Бегут.

Корзинка полетела на землю. Яблоки рассыпались по кирпичам — красные, жёлтые, покатились в разные стороны. Коробка конфет упала в лужу от вчерашнего дождя.

Правая рука отпустила поводок. Рекс, освобождённый, отскочил в сторону.

И тут же — всё ту же правую под пальто и пиджак, к кобуре. Пальцы смыкаются на рукояти Кольта… движение — и вот я уже с оружием наготове.

Развернулся.

Трое.

У первого — длинного, с какими-то щегольскими усами — револьвер. Smith Wesson, тридцать восьмой калибр. Любимая игрушка полицейских. Он бежал первым. Второй — коренастый, низкий, в видавшей виды кожаной куртке. В левой руке ещё один револьвер, но не современный Smith Wesson, а что-то ковбойское, времён конца прошлого века. Ну и третий — белобрысый, самый молодой, со шрамом на подбородке. Он немного отстал, а в руке у него не револьвер, а пистолет. Маленький, плоский, хорошая бандитская игрушка. Такие носят в кармане, и оружие толком не видно.

Со стволами, но что ж вы как стадо-то ломитесь? Кто так делает?

Усатый выстрелил на бегу. Тридцать восьмой калибр хлопнул сухо и зло — пуля ушла в кирпичную стену, выбив красную крошку. На бегу, с вытянутой руки, на пяти метрах — промазал. Ожидаемо.

Я поднял Кольт и открыл огонь.

Раз — усатому в грудь. Сорок пятый калибр — это не хлопок, это удар. Тяжёлый, тупой, как кувалда по наковальне. Усатый дёрнулся, шагнул назад и сел на кирпичную дорожку. Медленно, почти аккуратно. И завалился на бок.

Два — коренастый, который успел поднять свой ковбойский антиквариат, но не успел навести. Пуля попала в горло. Он захрипел, схватился за шею. Из-под пальцев — фонтан крови. Упал на колени, потом — лицом в кирпичи.

Три — белобрысый. В плечо. Он вскрикнул, вцепился в простреленное плечо, выронил свой маленький пистолет. Тот проскользил по кирпичам и остановился у стены.

И надо отдать белобрысому должное. В отличие от двух его дружков, которые больше никогда и никуда не побегут по объективным причинам, у этого несостоявшегося убийцы всё в порядке с соображалкой. Он не стал играть в героя. Развернулся и побежал. К калитке, на улицу, прочь.

Правда, очень быстро этот его бег закончился. Потому что Рекс.

Шестьдесят килограммов немецкого дога рванулись с места как торпеда. Я даже не дал команды — пёс сам решил. Увидел бегущего человека, который секунду назад был частью группы, стрелявшей в его хозяина, — и решил.

Прыжок. Мощный, тяжёлый. Рекс обрушился на белобрысого сзади, сбил с ног. Тот упал лицом вниз, а немецкий дог навалился сверху и вцепился зубами в здоровое плечо. Впрочем, здоровым его можно было назвать ещё секунду назад. А сейчас о целостности плеча можно забыть.

Белобрысый заорал. От боли, от страха — там такой коктейль, что любого отправит в эмоциональный нокаут. Плюс ещё и этот сюрреалистический ужас. Собака у меня, мягко скажем, не маленькая.

А я медленно шёл к белобрысому, чувствуя внезапно вернувшуюся боль в раненой ноге. Вроде бы восстановление прошло хорошо, но сейчас боль вернулась, и я ощутимо хромал. Чёрт его знает, что это — может, фантомные боли, может, ещё что-то. Но сейчас некогда с этим разбираться. Это на потом.

Я медленно подошёл к Рексу с белобрысым. А потом…

— СДОХНИ, ТВАРЬ!

Женский голос. Высокий, сорванный, истеричный.

Я обернулся.

Та самая санитарка. Она стояла у стены, и в руках у неё был пистолет. Тот самый маленький чёрный Кольт 1903, который выронил белобрысый. Она его подобрала. Пока я смотрел на Рекса — шагнула, наклонилась, подняла.

Руки тряслись. Ствол ходил ходуном. Пальцы давили на спуск. Ничего. Она давила снова. Снова ничего. Ещё раз. И ещё.

Предохранитель. Кольт 1903 стоял на предохранителе.

Она не знала. Она никогда в жизни не держала оружие. Она просто схватила эту штуку и давила на всё, что попадалось под палец.

Я убрал свой Кольт в кобуру. Медленно. Демонстративно.

Подошёл к ней. Три шага. Она всё ещё давила на спуск, и глаза у неё были такие, что я на секунду — на одну короткую секунду — увидел не пожилую польскую санитарку, а мать. Мать, у которой убили сына.

Я узнал этот взгляд. Видел его раньше. В другой жизни, в другой стране.

Взял пистолет из её рук. Она не сопротивлялась — пальцы разжались сами, как будто из них вынули все кости.

— Вот тут предохранитель, пани, — сказал я тихо. — В следующий раз, когда захотите кого-то убить — снимите сначала.

Щёлкнул предохранителем. Поднял руку и выстрелил в воздух. Рядом с её головой. В полуметре.

И ещё раз. И ещё. И ещё.

Четыре выстрела. Тридцать второй калибр в упор рядом с ухом — не убьёт, но мозги вытрясет.

А потом, не давая ей опомниться, — вся моя доброжелательность и сочувствие куда-то исчезли. Сюрприз, однако. Я схватил её за одежду, встряхнул и тут же заорал в лицо:

— Кто послал⁈ Быстро отвечай, старая тварь! На кого они работали⁈ Отвечай!

Бить я её не собирался. Зачем, если достаточно было звука выстрелов над ухом и громкого крика в лицо? Эта старая карга тут же мне всё выдала.

— Войцех… Войцех… Возняк…

— Кто он Станиславу Возняку? — тут же спросил я.

— Дядя… это дядя Стася… и крёстный Марека, моего Марека… Ты убил моего Марека!

— Мой Марек! Мой Марек! — как заведённая повторяла она.

— Где живёт этот Возняк⁈ Отвечай! — тут же вернул я её в конструктивное русло, сильно встряхнув.

— Хэмтрамк… Комор-стрит…

В это время из больницы выбежали люди. Санитары, врачи и, что самое главное, — охрана. Она здесь имелась.

Я тут же достал из кармана удостоверение.

— Специальный агент Фуллер, Бюро расследований. Вы вызвали полицию?

— Да, сэр, — тут же откликнулся один из охранников.

Я, внутренне расслабившись, толкнул старуху в руки охраны.

— Задержите её. Ничего здесь не трогайте, ждём полицию.

Из окна второго этажа — из окна, за которым палата двенадцать — донёсся голос:

— Что там⁈ Что происходит⁈ Рекс⁈ Это Рекс лает⁈

Миссис Билл. Услышала выстрелы и лай своего пса.

— Всё в порядке, мэм! — крикнул я. — Рекс в порядке! Не волнуйтесь!

Ложь. Ничего не в порядке. Но ей сейчас не нужна правда.

Достал портсигар и закурил.

Хрен тебе, костлявая. Промахнулась ты в этот раз.

Да уж, принёс яблочки старушке, называется