Восемь тетрадей жизни

Тетрадь 1 НОЧЬ ПРИХОДИТ РАНО

Тонино Гуэрра — поэт. И тогда, когда он обращен к прозе, и когда сочиняет сценарий для кино, и когда пишет стихи. Поэзия его мировоззрение, способ жизни; и если бы, к несчастью, ему пришлось для того, чтобы прокормиться, рыться на свалках, то и тогда он бы, конечно, остался поэтом.

Он добрый. И непосредственен как ребенок. У него агрессивный взгляд беззащитного человека. Он немного сутулится и смеется почти до слез, когда ему смешно, не считаясь с приличиями. У него неповторимый характер естественного существа. Иногда возникает странное впечатление, что он до сих пор не общался с людьми. С ним очень трудно людям неискренним, дипломатам, себе на уме. Не оттого, что он их видит насквозь. А потому, что им кажется, что они им разоблачены. Он выходец из крестьянской семьи.

Гуэрра пишет на диалекте романьоло. В Италии всегда и много писалось на диалектах. Данте, Петрарка и Боккаччо писали на вульгарной латыни, то есть на тосканском диалекте, тогда как все официальные бумаги (документы) того времени написаны на латыни. И Порта, миланский поэт XVI века, обладающий языком прямо-таки магического обаяния и звучащий вполне современно в наши дни, и Эдуардо де Филиппо, и Пазолини (свои ранние и, может быть, лучшие стихи) писали на диалекте. И впоследствии Пазолини писал книги на диалекте фриулано.

Современный итальянский язык существует, по мнению Гуэрры, как способ коммуникации, диалект же, кроме этого, дает возможность для самовыражения. В словах, высказанных на диалекте, чувствуется тело и запах тех, о ком говоришь. По выражению молодого итальянского критика Анжело Гульельми, — чувствуешь — чистые или грязные у него руки. На диалекте выразимы и ирония, и симпатии народа, чего нельзя сказать об общеупотребительном итальянском, который слышишь каждый день по радио или телевидению.

Диалект исходит из уст народа, обладая своеобразной и предопределенной стилистикой и поистине фантастической спрессованностью.

Стихи его просты, бесхитростны и прекрасны. Они лишены аллегорий и символов, и их образы не расшифровываются — не разлагаются — как нельзя разобрать часовой механизм, без того чтобы он не остановился. Они выражают правду, красоту не расчленяя их, а отражая — целокупной радостью творчества и бытия. Они чем-то напоминают мне средневековую японскую хокку, полную чистого, дзеновского созерцания:

Вот и все стихотворение!

Кроме большого количества прозы и стихотворных сборников, Гуэррой написано множество киносценариев для теперь уже знаменитых фильмов. Он сотрудничал и с Микеланджело Антониони, и с Рози, и с Федерико Феллини. В «Амаркорде» Феллини целый эпизод о сумасшедшем на дереве вышел из стихотворения Гуэрры «Кот на абрикосовом дереве».

Все лучшие кинорежиссеры — всегда поэты. Вспомним имена хотя бы некоторых из них — Довженко, Феллини, Виго, Антониони, Бергман, Параджанов, Бунюэль, Куросава. Кино рождено поэтами. И поэтому Тонино Гуэрра не случаен в нем.

В стихах из сборника «Волы», которые сегодня предлагаются вниманию читателей, вы найдете многое — и тонкий юмор, и печаль, и радость, и страдание, и надежду. Он очень нежный и ранимый — этот крестьянин из Романьи, лишенный кожи.

I

ГОСПОДИН МЭР,

это — площадь, а это — ее стены: такие, как всегда. Однако жизнь со временем изменилась. Должен начать издалека, чтобы дойти до сути, до главного зерна моих посланий. Знаю, что в прошлом здесь были поля и огороды, а затем пространство отгородили, чтобы создать место встреч горожан, убегающих с высокого средневекового города. И тогда все бабочки, и жуки тоже, осы и дикие птицы покинули этот остров, который сделался перекрестком встреч и рукопожатий, велосипедов и автомобилей. Помню, ребенком я видел ветер, который еще поднимал пыль на Главной Площади, и снег зимой мягким голосом проводил полосы по небу и закрывал рот шумам. И тогда люди собирались на Площади, прислонясь спиной к стенам, или под портиками и радостно смотрели на этот праздник, который объединял тела. Теперь удивление не выходит за оконные стекла или закрыто дверцами машин. Кто способен (сумеет) созвать нас на Главную Площадь? Какой колокольный звон необходим, чтобы всем вместе насладиться этим спектаклем? Снег падает не для одного одинокого человека, закрытого в собственной клетке страха.

II

ГОСПОДИН МЭР!

На этой Площади пасся лев, убежавший из цирка «Орфей». Это он испугал охотничьих собак диким запахом, исходившим от его шкуры. И тогда все ружья города выглянули из окон и выплюнули огонь на животное возлежавшее под памятником Павшим, словно он и сам был частью этого монумента или подражал позе других каменных львов, которых мы видим у врат старинных соборов. Льва сварили и съели. И люди рассуждали с полными Африкой животами, сидя на стульях, вынесенных из кафе на площадь. Должен ли я дождаться появления носорога, чтобы вновь состоялся праздник горожан, полный счастливого единения.

III

ДОРОГОЙ МЭР,

я видел эту площадь в августе 44-го, полную быков, которых немцы пригнали из Равенны, чтобы потом, разделанными, отправить в голодные города Германии. Я видел Площадь, полную солнца и покрытую засохшим навозом после отправки этих животных. И во всем этом горестном беспорядке живодер, потакая властям, старался поймать и удавить бродячую собаку. Какое абсурдное, нелепое соблюдение порядка в таком распадающемся мире. Я стоял в тени одной из колонн, переполненный состраданием к собаке, которая рылась в навозе в поисках пищи. Когда живодер был готов бросить веревку с петлей в горячий воздух, я закричал, собака испугалась и бросилась бежать по дороге к реке. Но уже дуло винтовки в руках у фашиста уткнулось мне в спину, и я пересек Площадь, плененный «петлей» этого безграмотного палача. В то время пустота и безлюдье Площади были оправданы.

IV

СИНЬОР МЭР,

когда после войны запыленный товарный поезд оставил меня на вокзале, и «запоздавший» возвращенец, отправился пешком к дому, чтобы сразу же выйти на Главную Площадь, духовой оркестр уже отыграл победные марши на улицах, а блестящие сапоги были сорваны с ног негодяев и брошены в кучу перед памятником, предварительно наполненные мочой. На Площади я впервые увидел неоновый свет в трубках и железные стульчики, вынесенные перед обоими кафе. Они заменили собой прежние деревянные складные стулья. Тогда еще на этих новых стульях опять сидели люди, все вместе, чтобы начать снова жить. Но спустя всего несколько лет что-то изменилось: черное воронье крыло начало бить воздух, и тогда страх проник в уши и оглушил нас.

V

ГОСПОДИН МЭР,

я по-прежнему продолжаю измерять все расстояния моего пространства от центра этой Площади. И когда я еду в Москву или жаркую Грузию, я убежден, что самыми главными остаются те немногие километры, которые я прошел пешком или проехал на велосипеде мальчишкой от Площади к морю или ближним холмам. Долгие перелеты — это неподвижные путешествия, воображаемые в уме. Лишь первые километры в жизни, пройденные ногами, действительно многого стоят. Я и сейчас еще буду долго думать, прежде чем отправиться в путь от Площади до моря. Легче решить полететь на экватор или Северный полюс, поскольку эти путешествия из области фантазии и волшебства. Лишь десять километров бесконечны. Главная Площадь — это сердце, центр всех пространств, которые я получил в подарок. И ты, Мэр, получил их тоже, как и другие. Вот почему я прошу тебя выйти на балкон и еще раз внимательно посмотреть на этот прямоугольник Площади — главное пространство в твоей и нашей судьбе. Точка отправления и прибытия, постоянная точка отсчета не может быть покинута. Она должна чувствовать жар твоего внимания, постоянного и направленного. И теперь больше, чем прежде, ибо безлюдье и пустынность Площади образовались там, где встречались и обнимали друг друга. Страх, исходящий от ядовитых хвостов скорпионов, глядит из-за углов домов. Необходимо обойти эти углы и вновь собираться на Площади. Страх — друг телевизоров и семейного эгоизма. Едим мясо вместе с изображением, в то время, как голос, выходящий из бездушного механизма, заполняет собою молчание, царящее между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми. Надо бы вернуться туда, где слово вновь возвращено нашим детям, и образы зреют в нашей фантазии.

VI

ГОСПОДИН МЭР,

вчера мне снились короткие сны, один за другим. Каждый раз появлялась в них Главная Площадь, ее пространство использовалось по-разному. Сначала я увидел, что здания окружили огороды, как это было однажды. И я спрашивал себя, не было бы правильным убрать гальку и булыжники и вновь засадить участки чесноком, капустой и подсолнухами. Видел, как люди шли по тропинкам между грядок и проверяли, созрели ли овощи, можно ли было их уже собирать. Они улыбались друг другу и обменивались листьями. Потом мне приснилась Площадь такою, какая она теперь, но на одно дерево больше. Вишня стояла на углу Площади. За короткое мгновение на ветвях появились листья, потом цветы и ягоды, чтобы вновь дерево обнажилось, и ветви стали готовыми превратиться в снежные кружева. Тогда я сказал себе: это возможно. Как и другие маленькие поправки. Серьезные мрачные деревья могли бы ожить на Рождество от маленьких светящихся искр, похожих на светлячки, и тогда, возможно, сказали бы, что на Главную Площадь упали звезды. Но не эти цветные шары из пластика, которые подражают ядовитым плодам. И многое другое. Музыка, к примеру. Хотя бы в воскресное утро, в одиннадцать — а, может быть, и каждый день, когда вечер пришел с одинокими ботинками прохожего, и туман окутывает своим шарфом фонари, — вальс Фаини или Штрауса прозвучит из громкоговорителей, спрятавшихся в деревьях. Необходимо вновь сделаться детьми, чтобы править.

VII

ДОРОГОЙ МЭР,

пришло время прислушаться к голосам, которые кажутся бесполезными. Необходимо, чтобы в твоей голове, полной забот о канализации и школьных стенах, о приютах и асфальте, о лекарствах для больниц и железе, — необходимо, чтобы в твоей практичной голове, занятой материальными нуждами, зазвучал, проник, был услышан звонкий гул насекомых. Ты должен просить, молиться о том, чтобы на эту Площадь прилетели журавли или тысячи крыльев бабочек, ты должен наполнить наши глаза тем, с чего начинается большая мечта, должен кричать, что мы построим пирамиды. И совсем не важно, что мы их никогда не воздвигнем. Главное — насытить, пробудить желание. Тянуть наши души во все направления, как будто это простыня, которая расстилается до бесконечности. И тогда прилетит целое облако бабочек, тогда все покинут, оставят свои удобные стулья в домах и узкие бинокли окон. Мы возвращаемся на Площадь, чтобы всем вместе насладиться спектаклем. Великие наслаждения получают вместе, выпивая, разделяя с другими взрывы радости и восторга. Только так может ожить прекрасная сказка нашего и твоего Города.

Сейчас я живу в Пеннабилли, маленьком городке на холмах в Марке[2]. Столица моего сердца — Москва. Я видел, как она росла в эти последние тридцать лет, чтобы стать одним из самых прекрасных городов мира. Город, в котором около двухсот театров и где в Большом на меня падал золотой дождь его лож, в то время, как балеты и грандиозные концерты наполняли меня волшебством. Если бы возможно было укротить пробки и цены в гостиницах и ресторанах Москвы, она могла бы стать одним из самых больших портов туризма. Это столица, которая дарит тебе духовность и воздух чуть-чуть с Востока, чтобы ты почувствовал, что находишься здесь и где-то еще.

Я рад, что мои размышления попадут синьору, который на десять лет младше меня. Я помню его взгляд и пожатие руки в Римини, полные светлой грусти от невзгод и потрясений, которые встречаются на пути в мире, лишенном идеалов.

Я позволю себе, синьор Горбачев, передать Вам мой тихий Крик из Пеннабилли.

Наша забота, беспокойство о ближнем смотрят через узкие средневековые окна, и потому с наших губ срываются лишь мелкие слова, которые падают к ногам, как поржавевшие гвозди.

Мы должны прокричать Большие слова, которые дойдут до сердца каждого человека. Слова, полные живой воды для народов, животных и растений, страдающих от жажды, которые возродят жесты застывших без работы рук, жесты ремесла; слова, полные внимания к отчаявшемуся детству. Одним словом — это не должны быть речи, обращенные к тому или иному человеку в отдельности, к той или иной окраске кожи. Эти слова — для человечества — с тем, чтобы создать единую мечту.